***

Прошло полгода. Полгода с той ночи, когда в каминном свете его логова было заключено молчаливое соглашение. Полгода жизни на лезвии бритвы. Для внешнего мира Гермиона Грейнджер стала тенью самой себя. Она все так же блестяще училась, но ее участие в спорах с профессорами стало формальным, лишенным прежнего огня. Она проводила время с Гарри и Роном, но между ними выросла невидимая стена. Она отстранялась от их прикосновений, ее смех стал тише и короче, а взгляд часто уходил в никуда, будто она прислушивалась к чему-то, что слышала только она. Рон отступал, заливаясь краской и бормоча что-то невнятное каждый раз, когда их пути пересекались. Тот поцелуй повис между ними тяжелым, необъяснимым грузом. Гарри хмурился, чувствуя, что с другом творится что-то неладное, но списывал все на стресс и нагрузки. И только Джинни Уизли, с ее пронзительным взглядом и почти животной интуицией, видела больше. Она видела, как взгляд Гермионы машинально ищет в толпе высокую темноволосую фигуру. Как она вздрагивает, услышав чей-то особый, властный голос в коридоре. Как на ее шее, под аккуратно повязанным шарфом, иногда мелькал тонкий серебряный кулон — не ее стиль, слишком изысканный и старинный. Сама Гермиона жила в состоянии перманентного внутреннего раскола. Днем она была Грейнджер, лучшей подругой Гарри Поттера. Ночью, в потайных комнатах или на уединенных прогулках по запретным уголкам замка, она была… другой. Ее ум, алчущий знаний, пьянел от того, что открывал ей Том. Древней магией, запретными текстами, сложнейшими теориями, о которых не слышали большинство выпускников. Он был для нее самым блестящим наставником, каким она только могла мечтать. Он говорил с ней как с равной, его восхищение ее интеллектом было искренним и пьянящим. Но за этим следовала другая сторона. Его ревность была удушающей. Его методы — безжалостными. Она видела, как он ломает волю однокурсников одним взглядом, как он манипулирует профессорами, как он проводит часы в запертой комнате, занимаясь магией, от которой стыла кровь. Он не скрывал от нее свою темную сторону. Наоборот, он демонстрировал ее, как бы говоря: «Вот кто я есть. Прими это». А потом была физическая сторона их связи. Страстная, всепоглощающая, губительная. В его прикосновениях была та же двойственность: он мог быть невероятно нежным, почти боготворящим ее, а в следующую секунду — жестким, собственническим, желающим поглотить ее целиком. Она была его одержимостью, его самым ценным трофеем и самым уязвимым местом. И именно эта связь дала первые тревожные звоночки. Усталость, необъяснимая тошнота по утрам, обострившееся обоняние, заставлявшее ее морщиться от ранее привычных запахов. Сначала она списывала это на стресс. Потом на простуду. Но когда ее обычно, как часы, работающий организм дал сбой, в ней проснулся леденящий душу страх. *** Она провела тест в самой дальней уборной замка, в одиночестве, дрожащими руками. Две полоски проявились почти мгновенно, яркие и безжалостные, как приговор. Мир не рухнул. Он замер. Он сузился до размеров этой тесной, пронизанной сквозняком кабинки, до хрустака белой палочки в ее руках. Звуки замка — отдаленные голоса, скрип дверей — доносились до нее как сквозь толщу воды. Она не плакала. Она не могла. Внутри была только пустота, пронзенная острым, как игла, страхом. Ребенок. Его ребенок. Плод этой безумной, греховной связи. Дитя тьмы и света, гения и безумия. Мысли неслись вихрем. Что скажет он? Том, с его маниакальным стремлением к контролю, с его планами мирового господства… ребенок не входил в эти планы. Ребенок — это слабость. Уязвимость. Непредсказуемый фактор. Или… или он увидит в этом очередной инструмент власти? Наследника? Новый виток своей одержимости ею? А что будет с ней? С ее учебой? С ее друзьями? С ее родителями-магглами, которые думают, что их дочь учится в обычной английской школе-интернате? Мир, который ей сулил Том, вдруг предстал не в виде абстрактной власти, а в виде суровой, беспощадной реальности пеленок, криков и пожизненной связи с самым опасным человеком в мире. Она вышла из уборной, двигаясь как автомат. Она должна была кому-то сказать. Нести это одной было невыносимо. Но кому? Гарри? Он смотрел на нее в последнее время с настороженным беспокойством, но сказать ему… это означало обречь его на невыносимый выбор между ней и борьбой с тем, кто еще даже не стал Волдемортом. Рону? Это разобьет его окончательно. Был только один человек. Джинни. Она нашла ее в гриффиндорской гостиной. Джинни одна сидела у камина, дошивая какую-то деталь на своей мантии. «Гарри», — мелькнуло у Гермионы. — Джинни, — голос Гермионы прозвучал хрипло и непривычно тихо. — Мне нужно поговорить. Наедине. Джинни сразу подняла на нее взгляд, и все ее легкомыслие куда-то испарилось. Она увидела что-то в лице Гермионы — бледность, тень в глазах, — что заставило ее мгновенно отложить шитье. —Конечно, — она встала. — Пойдем в спальню. Там никого. Они поднялись по лестнице в пустую девичью спальню. Гермиона закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, как будто ища опоры. Она сжала кулаки, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Гермиона, что случилось? Ты как будто приведение увидела, — Джинни подошла к ней, положив руку ей на плечо. Ее прикосновение было теплым и твердым. — Я… я не знаю, с чего начать, — выдохнула Гермиона, и голос ее наконец дрогнул. Слезы, которые не приходили раньше, теперь подступили к глазам, горячие и горькие. — Начинай с самого главного, — мягко, но настойчиво сказала Джинни. — Мы с тобой справимся. Что бы это ни было. И тогда слова полились сами. Сначала скупые, обрывистые. Потом все быстрее, отчаяннее, как будто плотина прорвалась. Она не рассказывала всего — не говорила о темной магии, о планах Тома. Она говорила о нем. Об их связи. О той силе, что тянула ее к нему, несмотря ни на что. О его ревности, о его одержимости. О той ночи в комнате у камина. И наконец, выдохнула самое главное, самое страшное. — Я беременна, Джинни. От него. В комнате повисла гробовая тишина. Джинни замерла, ее рука на плече Гермионы непроизвольно сжалась. Ее лицо стало серьезным, почти взрослым. Она не отшатнулась. Не вскрикнула. Не стала читать нотации. Она просто переваривала эту информацию, глядя на подругу с сосредоточенным, аналитическим выражением лица, так не похожим на ее обычное «Я» — Вот черт, — наконец выдохнула она, и в ее голосе было не осуждение, а скорее… понимание всей глубины катастрофы. — Вот это да, Гермиона. Гермиона закрыла лицо руками, ее плечи затряслись от беззвучных рыданий. Она ждала всего — крика, отвращения, паники. Но Джинни неожиданно обняла ее. Крепко, по-сестрински. —Тихо, тихо. Все нормально. Дыши. — Как это «ноормально»? — всхлипнула Гермиона, уткнувшись лицом в ее плечо. — Это кошмар! Это конец всему! — Это не конец, — твердо сказала Джинни, отстраняясь и заглядывая ей в лицо. Она взяла ее за руки. Ее пальцы были теплыми и уверенными. — Это просто… очень сложная ситуация. Чертова сложная. Но мы с тобой справимся. — Ты не понимаешь! — зашептала Гермиона, ее глаза полые ужаса. — Он… он… Что он сделает, когда узнает? Что я ему скажу? — А что ты хочешь ему сказать? — спросила Джинни прямо, глядя ей в глаза. — И что ты хочешь сама? Оставь в стороне его, Гарри, родителей, всех. Чего хочет Гермиона Грейнджер? Этот простой, но такой сложный вопрос повис в воздухе. Чего она хотела? Она хотела, чтобы этого не было. Хотела повернуть время вспять. Но также, в самых потаенных глубинах души, она чувствовала странный, инстинктивный трепет. Жизнь. Внутри нее билась новая жизнь. — Я не знаю, — честно призналась она. — Я боюсь. — Это нормально — бояться, — сказала Джинни. — Но тебе нужно решить. И какой бы выбор ты ни сделала, я буду с тобой. Если захочешь оставить — помогу. Если захочешь… рассказать ему… — она сглотнула, произнося это, — то будь готова ко всему. Но я буду с тобой. Ее поддержка была не слепой и восторженной, а твердой и реалистичной. Она не одобряла Тома, она боялась его и ненавидела за то, что он сделал с ней, Гермионой. Но она была на стороне подруги. Без условий. Гермиона смотрела на нее сквозь слезы, и часть тяжести на ее плечах будто сняло. Она была не одна. Тем временем, в подземельях Слизерина, Том Реддл ощущал беспокойство. Острое, нарастающее, как зубная боль. С Гермионой что-то было не так. Он, всегда чувствовавший каждую ее эмоцию, каждую перемену в настроении, теперь натыкался на глухую стену. Вернее, не стену — а какую-то внутреннюю, сокрытую от него бурю. Их связь, та глубокая, почти телепатическая нить, что тянулась между ними, была напряжена до предела. Он чувствовал ее страх. Не тот острый, сиюминутный страх, который бывал у нее раньше, а глубокий, фоновый, экзистенциальный ужас. Но он не мог понять его причину. Она стала отдаляться. Физически была рядом, но ее мысли были где-то далеко. Она стала более… хрупкой. Вздрагивала от громких звуков, ее тошнило по утрам — она списывала это на несварение, но его проницательный ум уже начал строить догадки. Но самая странная перемена была в ее магии. Он всегда чувствовал ее магию — яркую, горячую, стремительную, как вспышка света. Теперь же в ней появилось что-то новое. Что-то глубокое, спокойное, пульсирующее и невероятно древнее, как сама жизнь. Эта новая нота перекрывала ее собственную магию, создавая странный, незнакомый ему диссонанс. Это было похоже на тихое, мерцающее эхо внутри нее, которого раньше не было. Это его бесило. И пугало. Он ненавидел непознанное, особенно когда оно касалось ее. Она была его самым главным проектом, его величайшим завоеванием, его единственной уязвимостью. И теперь в этом идеально отлаженном механизме, что был их связью, появился сбой. Неисправность. Нечто, чего он не мог контролировать и не понимал. Он ловил ее взгляд, пытаясь проникнуть в ее мысли, но она отводила глаза. Он задавал вопросы, но она отвечала уклончиво. Он чувствовал, что она что-то скрывает. Что-то огромное. Что-то, что меняло все. И Том Реддл, будущий Повелитель Тьмы, который боялся только одного — смерти, впервые за долгое время почувствовал ледяной пальец страха. Страха перед неизвестностью. Перед тем, что его единственная опора, его одержимость, может быть от него ускользает. И это чувство было для него невыносимее любой опасности. Он наблюдал за ней, его красные глаза, скрытые под личиной обычного студента, сузились от подозрения. Его терпение было на исходе. Он должен был узнать правду. Какой бы ужасной она ни была. Потому что все, что принадлежало ему, должно было принадлежать ему полностью. Без секретов. Без тайн. И если эта тайна угрожала их будущему, он уничтожил бы ее. Вместе с носителем, если потребуется. Мысль о том, чтобы причинить ей вред, заставила его содрогнуться от ярости и боли, но его разум, холодный и расчетливый, уже просчитывал варианты. Он был готов на все. Игра в кошки-мышки подходила к концу. Правда должна была выйти наружу. И последствия этого должны были быть необратимыми. *** Атмосфера в гостиной Слизерина была густой, как болотная вода, и напряженной, как натянутая тетива. Зеленоватый свет от настенных светильников отбрасывал зыбкие тени на каменные стены, украшенные гобеленами с вытканными серебром змеями. Воздух был пропитан запахом дорогого дерева, воска и подспудным страхом. В центре этого полумрака, в самом большом кресле у камина, восседал Том Реддл. Он не просто сидел — он доминировал над пространством, как паук в центре паутины. Его поза была расслабленной, но каждый мускул был под контролем. Рядом с ним, на широком подлокотнике кресла, сидела Гермиона. Ее присутствие здесь, в самом сердце вражеского логова, было вызовом, знаком абсолютной власти Тома. Он привел ее сюда, и никто не смел и слова сказать против «грязнокровки», чье место, по их убеждениям, было где угодно, но только не здесь. Она сидела недвижимо, спина прямая, взгляд устремлен в потухающие угли в камине. Она была бледна, и под глазами лежали темные тени. На ней было простое темное платье, слишком свободное в талии, что было странно для всегда собранной и опрятной Гермионы. Ее пальцы были сплетены на коленях, и она старалась дышать ровно, чувствуя на себе тяжелые, оценивающие взгляды слизеринцев. Неподалеку, прислонившись к мраморному камину, Драко Малфой вел беседу с отцом. Их голоса, хоть и приглуженные, четко неслись по комнате. —…неизбежно, — говорил Люциус, вращая в пальцах набалдашник своей трости. Его холодные глаза скользили по собравшимся студентам старших курсов, будущей элите нового мира. — Министерство слабеет с каждым днем. Скримджер — болтун и пустышка. Скоро начнется настоящая чистка. Война уже на пороге, просто толпа предпочитает ее не замечать. Драко слушал, стараясь сохранить привычную маску надменности, но в его глазах читалось напряжение. Он кивал, вставляя редкие реплики: —Отец считает, что нужно быть готовым. Что те, кто проявит себя сейчас, будут у руля потом. Слизеринцы старших курсов — рослые, уверенные в себе юноши и девушки с хищными глазами — слушали внимательно. В их взглядах читался не страх, а предвкушение. Ожидание власти, силы, возможности наконец-то расправить плечи и показать свое истинное превосходство. Блейз Забини, сидевший напротив Тома на низком пуфе, слегка наклонился вперед. Его красивое лицо выражало неподдельное любопытство и подобострастие. — И все же, Том, — начал он, нарушая немного тягостное молчание, установившееся после слов Малфоев. — Это гениально. Абсолютно гениально. Я все не могу понять… как ты это провернул? Как в свои… сколько? Семьдесят? Выглядишь на восемнадцать? И всем, всем присутствующим здесь, — он обвел рукой комнату, — да и всему миру, запудрил мозги, что Волан-де-Морта звали Томас Риддли? Что он был каким-то неудачливым полукровкой? Это же величайшая мистификация в истории! В комнате замерли. Даже Люциус Малфой прекратил беседу с сыном, внимательно глядя на Тома. Все жаждали услышать ответ из уст самого кумира. Том медленно повернул голову в сторону Блейза. На его идеальных чертах не дрогнул ни один мускул, но в глубине темных глаз вспыхнул холодный, самодовольный огонек. Он наслаждался этим поклонением. — Учись, Блейз, — произнес Том, и его голос, тихий и ровный, заполнил собой все пространство, заставляя присутствующих невольно затаить дыхать. В нем не было угрозы. Была констатация факта. — Умей ждать. И помни: история пишется победителями. А правда — это то, во что люди соглашаются верить. Пока я жив, я решаю, что есть правда, а что — нет. Его слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Блейз почтительно склонил голову, польщенный тем, что удостоился ответа. В этот момент Том, не глядя на Гермиону, двинул рукой. Его длинные, изящные пальцы скользнули по ее спине и легли ей на талию, властно и привычно притягивая ее к себе. Это был жест собственника, хозяина, не терпящего возражений. Гермиона едва заметно вздрогнула, но не сопротивлялась. Ее плечи напряглись. Его ладонь лежала на ее ещё плоском животе, скрытом складками платья. И в этот миг случилось нечто. Не боль. Не вспышка света. Нечто иное. Мир не погас и не взорвался. Он… сдвинулся. Перед его внутренним взором, поверх реальной картинки гостиной Слизерина, наложилось другое изображение. Яркое, живое, ослепительное. Солнце. Яркое, летнее, теплое солнце, которого он, казалось, не чувствовал вечность. Не холодный свет звезд в предрассветные часы, не бледное зимнее солнце, а именно жаркое, живительное, щедрое. Поле. Бескрайнее поле, залитое золотым светом, по которому бежала высокая трава, колышимая теплым ветром. И она. Гермиона. Она бежала по этому полю, заливаясь счастливым, беззаботным смехом, который он никогда от нее не слышал. Ее каштановые волосы развевались на ветру, как знамя. Она была одета в простое светлое платье, и она обернулась, улыбаясь, крича что-то… ему. А за ней, неуклюже перебирая маленькими ножками, смеясь так же беззаботно, бежала маленькая девочка. Лет трех-четырех. У нее были густые, темные, как смоль, волосы Тома, заплетенные в два непослушных хвостика. И глаза… большие, умные, карие глаза Гермионы, сияющие озорным огоньком. Девочка что-то кричала матери, протягивая к ней ручонки, и ее звонкий смех смешивался с материнским. Видение длилось всего мгновение. Не более двух ударов сердца. Но для Тома оно растянулось в вечность. Он замер. Его пальцы, лежавшие на животе Гермионы, непроизвольно впились в ткань ее платья, с такой силой, что она непроизвольно ахнула от боли и испуга. Вся кровь отхлынула от его лица, оставив его мертвенно-бледным. Его глаза, всегда такие живые, пронзительные, полные интеллекта и воли, остекленели. Он смотрел в пространство, не видя ни Блейза, ни Малфоев, ни зеленых огней гостиной. Внутри него все рухнуло. Его разум, всегда ясный, холодный и аналитический, захлестнула лавина из обрывков мыслей, чувств, образов. Ребенок. Ее ребенок. Его ребенок. Девочка. Его дочь. ЖИЗНЬ. Та самая жизнь, которую он презирал, которой манипулировал, которую уничтожал… она пульсировала прямо под его ладонью. Внутри нее. Внутри той, что он считал своей вещью, своим продолжением, своей собственностью. Это было непостижимо. Не укладывалось ни в одну из его схем, ни в один из его планов. Ребенок? Наследник? Это была слабость! Уязвимость! Цепь, которая навсегда приковывала его к чему-то живому, хрупкому, зависимому. К чему-то, что можно было… потерять. Но видение… Оно было таким ярким. Таким реальным. Он чувствовал тепло того солнца на своей коже. Слышал их смех. Видел ее глаза — свои и ее глаза, слитые воедино в этом маленьком существе. И самое ужасное, самое необъяснимое — в глубине его черной, искалеченной души, в том месте, где когда-то билось человеческое сердце, что-то дрогнуло. Что-то острое, болезненное и ослепительно теплое. Нечто, что он не мог контролировать. Нечто, что было сильнее его. Его магия, всегда послушная и холодная, вдруг взволновалась вокруг него, как море перед бурей. Зеленые огни в светильниках померкли, затрещали, на мгновение сменив цвет на кроваво-красный. Воздух затрепетал, наполнившись raw power, сконцентрированной и неконтролируемой. В гостиной воцарилась мертвая тишина. Все замерли, почувствовав внезапную перемену в атмосфере. Люциус Малфой нахмурился, его пальцы сжали набалдашник трости. Драко побледнел, инстинктивно отступив на шаг. Блейз замер с полуоткрытым ртом, увидев выражение на лице Тома — не гнев, не ярость, а нечто более пугающее: шок. Полный, абсолютный, животный шок. Гермиона сидела как вкопанная, застыв под его сокрушительной хваткой. Она видела его бледность, остекленевший взгляд, чувствовала, как дрожат его пальцы на ее животе. Она все поняла. Он знает. Он почувствовал. И его реакция была страшнее любых ее ожиданий. Это был не расчетливый гнев, а животный ужас и… что-то еще. Что-то, что заставило ее собственное сердце сжаться от странной, непонятной надежды. Том резко дернул руку, словно обжегшись о ее тело. Он оттолкнул ее от себя, вскочил с кресла. Его движение было резким, почти паническим, совершенно ему несвойственным. Он стоял, отвернувшись ото всех, дыша тяжело и прерывисто, сжимая и разжимая кулаки. Он смотрел в темное, холодное стекло окна, но видел не свое отражение, а то самое солнечное поле. Слышал тот самый детский смех. Потом, не сказав ни слова, не глядя ни на кого, он резко развернулся и вышел из гостиной. Его шаги гулко отдавались в звенящей тишине. Дверь за ним захлопнулась с таким грохотом, что со стены упал и разбился вдребезги старинный портрет какого-то слизеринского волшебника. В гостиной еще несколько минут царило ошеломленное молчание. Все переводили взгляды с закрытой двери на бледную, испуганную Гермиону, сидевшую одна в огромном кресле, машинально прижимающую руку к тому месту, где только что лежала его ладонь. Они не понимали, что только что произошло. Но они чувствовали одно: только что рухнула какая-то невидимая стена. И мир уже никогда не будет прежним. *** Время растянулось, стало вязким и тягучим, как смола. Гермиона стояла у огромного окна в его комнате, обняв себя за плечи, хотя дрожь шла изнутри, от холода, который не мог победить даже горящий камин. Она смотрела в черное, непроглядное стекло, но не видела ни своего отражения, ни спящего замка за ним. Перед ее глазами стояло его лицо — мертвенно-бледное, искаженное шоком, глаза, остекленевшие от увиденного в незримом для других мире. Она чувствовала на своей коже отпечаток его пальцев, впившихся в нее с такой силой, что теперь там проступали синяки. Он знал. Эти два слова стучали в висках, сливаясь с бешеным ритмом сердца. Он знал, и теперь затишье перед бурей было страшнее любой ярости. Куда он ушел? Что он будет делать? Мысли путались, перескакивая с ужасающих образов на странное, щемящее чувство, вызванное его реакцией. Это был не гнев. Это было нечто более глубокое, более первобытное. Она не слышала, как открылась дверь. Она почувствовала это — воздух в комнате сдвинулся, стал плотнее, заряженным. Гермиона медленно обернулась. Том стоял на пороге. Он сбросил мантию, и его черные волосы были слегка растрепаны ветром, словно он много и быстро ходил. На щеках играл легкий румянец от ночного холода, но это лишь подчеркивало мертвенную бледность его кожи. Он был спокоен. Слишком спокоен. Такое впечатление, что все эмоции, все бури были выжжены в нем дотла, оставив после себя лишь ледяную, бездонную пустоту. Он закрыл дверь и медленно, не сводя с нее глаз, двинулся вглубь комнаты. Его шаги были бесшумными, как у призрака. Он остановился в нескольких футах от нее, и молчание между ними стало живым, осязаемым, полным невысказанных слов и невероятной напряженности. Гермиона не выдержала его взгляда — тяжелого, пронизывающего, лишенного теперь даже намека на ту безумную страсть, что обычно в нем пылала. —Что с тобой? — ее голос прозвучал хриплым шепотом, едва слышным над потрескиванием поленьев в камине. Он не ответил сразу. Он изучал ее, его взгляд скользнул по ее лицу, остановился на синяках на ее руке, которые она инстинктивно прикрыла, затем опустился ниже, к ее животу, скрытому складками платья. В его глазах что-то мелькнуло — не боль, не гнев, а нечто похожее на… благоговейный ужас. — Ты беременна, — произнес он наконец. Это не был вопрос. Не было ни капли сомнения, ни тени неуверенности. Это была констатация абсолютного, неопровержимого факта. Звук его голоса был низким, ровным, лишенным каких-либо интонаций, и от этого он прозвучал еще страшнее. Сердце Гермионы упало куда-то в пятки, оставив в груди ледяную пустоту. Худшее подтвердилось. Не думая, движимая чистым, животным страхом, она выдавила из себя то, что сидело глубоко внутри все эти недели, главный кошмар, от которого она просыпалась в холодном поту. —Убьешь меня. Она не спросила. Она констатировала, как и он. Это был не упрек, не мольба. Это была голая, отчаянная правда, которую она видела в его глазах все эти месяцы — его способ решения проблем. Все, что мешало, все, что представляло угрозу или было слабостью, должно было быть уничтожено. Он замер. Казалось, даже воздух замер вокруг него. Его магия, всегда чувствуемая как легкое, опасное давление, на мгновение отступила, будто он потерял над ней контроль. Он смотрел на нее, и в глубине его пустых глаз что-то треснуло. Какая-то плотина, сдерживавшая целый океан невысказанных, непрожитых, запретных для него эмоций. — Нет, — произнес он. И это одно-единственное слово, тихое, почти выдохнутое, прозвучало громче любого крика. В нем не было нежности. Не было любви. Не было радости. В нем была… окончательность. Решение, принятое где-то в самых глубинах его существа, помимо разума, помимо логики, помимо всех его планов и идеологий. Они стояли друг напротив друга, разделенные всего несколькими шагами, которые казались пропастью. Он — воплощение тьмы и контроля, сметенный с ног открытием, которое переворачивало всю его вселенную с ног на голову. Она — напуганная, измотанная, но не сломленная, готовая к бою, который, как ей казалось, уже проиграла. — Нет, — повторил он, и на этот раз в его голосе прозвучала едва уловимая трещина, слабый отзвук того шока, что все еще бушевал внутри него. — Я не убью тебя. Он сделал шаг к ней. Затем еще один. Он двигался медленно, осторожно, как будто боялся спугнуть ее или самого себя. Он остановился так близко, что она чувствовала исходящий от него холод ночного воздуха и слышала его ровное, слишком контролируемое дыхание. Его рука поднялась. Гермиона замерла, ожидая удара, захвата, боли. Но его пальцы лишь легли ей на щеку. Его прикосновение было… иным. Не властным, не собственническим. Оно было… исследующим. Почти неуверенным. Он водил подушечками пальцев по ее коже, словно впервые ощущая ее текстуру, словно пытаясь через это прикосновение осознать реальность того, что происходило. — Ребенок, — прошептал он, и это слово на его устах прозвучало чуждо, неестественно, как будто он произносил заклинание на забытом языке. — Мой ребенок. Его взгляд снова упал на ее живот. В его глазах бушевала война. Он видел в этом слабость. Уязвимость. Абсолютную, немыслимую для него потерю контроля. Цепь. Он видел все то, чего так боялся. Но он также видел то самое видение. Девочку. Его девочку. С его волосами и ее глазами. Продолжение. Не его клон, не его shadow, а нечто уникальное. Новое. Вечность, воплощенная не в философских камнях или крестражах, а в живом, дышащем существе. — Это меняет все, — сказал он тихо, больше себе, чем ей. Его разум, всегда такой быстрый и расчетливый, уже перестраивал все планы, все схемы. Мир, который он собирался построить, вдруг обрел новое измерение. Новую цель. Он смотрел на нее, и в его взгляде появилось нечто новое. Не то чувство собственности, которое было раньше, а нечто более глубокое, более пугающее. Острая, всепоглощающая необходимость защитить. Сохранить. Это было инстинктивно, примитивно, как у зверя, защищающего свое логово. — Никто не узнает, — произнес он, и его голос вновь обрел стальную твёрдость, но теперь это была сталь не для нападения, а для защиты. — Никто не должен знать. Пока я не решу иначе. Это слишком опасно. Он думал о своих врагах. О Дамблдоре. О тех, кто мог бы использовать это против него. Против нее. Его рука соскользнула с ее щеки и опустилась на ее живот. На этот раз его прикосновение было нежным, почти робким. Он замер, прислушиваясь, пытаясь ощутить то, что скрывалось внутри. Ту самую жизнь, которую он ощутил в видении. Гермиона не дышала. Она видела борьбу на его лице. Видела, как рушатся и создаются заново стены в его сознании. И впервые за все время не чувствовала страха. Было оцепенение. Шок. Невероятное, оглушающее недоумение. Он должен был кричать. Угрожать. Извергать проклятия. Он должен был увидеть в этом проблему, которую нужно устранить. А он… он стоял перед ней с видом человека, который только что увидел настоящее чудо. И самое страшное было в том, что в глубине его темных, бездонных глаз, behind всей этой бури, читалась какая-то неуклюжая, невероятная, невозможная… надежда. — Ты останешься здесь, — сказал он, и это уже был приказ, но приказ, продиктованный не желанием владеть, а необходимостью оберегать. — Я укреплю охрану. Изменится твой распорядок. Ты будешь делать только то, что я скажу. Понятно? Он смотрел на нее, ожидая ответа, протеста, чего угодно. Но Гермиона могла только молча кивнуть. Мир перевернулся. Враги стали союзниками, тьма обернулась светом, а самый опасный человек на земле стоял перед ней на коленях, не физически, а духовно, побежденный самым простым и самым сложным чудом на свете — жизнью. ​