Дневник Жнеца

Дневник Жнеца *** Неважно, кто ты. Друг, враг. Кто-то, кто нашёл эти страницы, не побоявшись открыть. Всё равно ведь кто-то когда-то прочтёт. И тогда я не исчезну совсем. Хоть несколько слов останутся в этом отсыревшем, забытом месте. Здесь меня зовут Жнец. Не имя — кличка. Что-то вроде ярлыка, чтобы не заблудиться в чужих тенях. В этом углу мира настоящие имена стираются слишком быстро. Но важно не имя. Здесь нет правил. Нет законов. Нет ни одной черты, которую нельзя переступить. Здесь есть только ты и всё то, что хочет тебя сожрать. Нечисть. Она не объясняется, не прощает и не нуждается в словах. Люди тут давно перестали надеяться на помощь. Те, кто сумел наверху устроиться — любят говорить, что это свобода. Свобода быть хозяином, палачом, судьёй. Им плевать, за что и за кого. Я видел их. И мне от них тошно. Мы сюда не просто приехали. Нас сюда выбросили. Как ненужный груз. Закрыли двери. Выкинули ключ. Всё решает сила. Или договор. Или удача. Но я всегда знал: удача в таких местах кончается быстро. Когда меня сюда везли, я думал, что это шанс. Не для мира. Для меня. Я хотел забыть те контракты, где подпись ставили чужой кровью. Смыть руки, которые никогда не будут чистыми. Искупить. Но тут нечего искупать. Это место не принимает исповеди. Здесь просто живёшь — или нет. Иногда я слышу ночью тишину, которая давит на уши, как груз. В этой тишине кто-то дышит. Но не человек. И всё равно мне плевать. Я смотрю на свои руки и не узнаю их. Вижу шрамы, мозоли, грязь, которая въелась под кожу. Иногда мне кажется, что это руки мертвеца. Но мне всё равно. Я устал бояться умереть. Когда смерть придёт — я встречу её спокойно. Может, даже улыбнусь. Потому что смерть — это единственное, что не требует ничего взамен. Она даёт свободу, которую здесь не найти. Если ты это читаешь — знай. Я не герой. Не спаситель. И не монстр. Просто человек, который слишком долго волочил себя через всё это. И который рад будет, когда всё кончится. — Жнец Глава 1 Я родился в месте, которое чужие люди на карте даже не сразу найдут — Грин-Холлоу. Штат Айрон-Ридж, богом забытый угол, затянутый ржавчиной и пылью. Здесь не бывает настоящих зим, только грязные ветра и промозглые дожди, которые размывают щебеночные дороги и делают дома похожими на гнилые ящики. Говорят, если долго смотреть на бескрайние кукурузные поля, можно забыть, что есть другой мир. Там все одинаковое, податливое, как в дурном сне — зеленая стена летом, черная грязь весной. Скрипучие веранды, облупленные стены с краской, которая отваливается лоскутами, как мертвая кожа. Кругом запах бензина, сырости и тоски. Городок жил без спешки. Старики сидели у бакалейных лавок и курили дешевый табак. Женщины вялили мясо, варили варенье и обсуждали чужие семьи так, будто это был единственный способ развлечься. Мужчины чинили машины, забивали гвозди, ругались на налоговую. Все знали всех. Все про всех знали. Никто не спешил меняться. Мой отец был одним из таких мужчин. Дэн. Немногословный, сухой, с руками, вечно пахнущими маслом и металлом. В глазах — вечное упрямство, в голосе — тяжесть человека, который слишком рано понял, что жизнь не будет справедливой. Его автосервис стоял на самой окраине — чуть больше гаража с навесом. По воскресеньям он устраивал барбекю на заросшем дворе, включал старый радиоприемник, из которого сипел спортивный комментатор, и звал меня с матерью есть. Мама, Элинор, работала медсестрой. Маленькая, костлявая, с крепкими руками и взглядом, который мог одновременно обжечь и согреть. Она всегда пахла антисептиком и мятными леденцами. Она знала цену каждому доллару и каждому дню. Любила нас, я думаю. Но любовь эта была суровой, не оставляющей места для жалости. Я тогда был тихим. Мне часто говорили: «Скажи хоть слово, не сиди как тень». Но мне больше нравилось молчать и слушать — ветер в полях, скрип досок под ногами, тиканье часов в доме. Я помню свет фонаря над крыльцом — желтый, дрожащий, как старое пламя свечи. Помню вкус дождя на губах. Помню запах мокрой земли. Иногда я уходил на берег реки — мутной, медленной. Сидел на выкорчеванном пне и смотрел, как плавают щепки. В те минуты я чувствовал что-то, что не мог объяснить. Как будто мир был огромным и живым, а я — всего лишь его частью. И в этом была странная свобода. В школу я ходил без радости. Учителя были раздраженные, как загнанные звери. Их голоса звучали тускло. Классы пахли пылью и потом. Дети были разные — кто-то уже стал грубым и дерзким, как взрослые, кто-то молчал, как я. Но даже там я чувствовал эту провинциальную усталость, как плесень, въевшуюся в стены. Иногда я мечтал. Мечты были простые — увидеть другой город, где есть шумные улицы и высокие дома; уехать на поезде, который никогда не возвращается обратно. Я не знал, чего именно хочу, но знал точно — не этого. Не кукурузных полей до горизонта. Не ржавой сетки на дворе. Не вечного повторения одних и тех же слов. Вечерами отец смотрел на меня поверх газеты. Словно примерял взглядом, каким человеком я стану. «Учись работать руками. Головой тут мало кто выживал», — говорил он. Я молчал. Научился молчать лучше, чем говорить. А мать… Она просто уставала. Уставала от всего. И от моей молчаливости тоже. Иногда брала мою ладонь в свою и долго не отпускала. Молча. Сильные руки медсестры. Но мне казалось — в тот момент она не лечила меня, а прощалась. Я помню то детство как старую фотографию — выцветшую, с рваными краями. На ней все вроде бы знакомо, но чуждо. На ней — мальчик, который еще не знал, что однажды у него не останется выбора. Что свобода — не право, а роскошь, за которую придется платить слишком дорого. Отрочество — это когда ты впервые начинаешь понимать, что твой мир — клетка. Сначала клетки нет. Есть только дом, двор, дорога до школы. Есть поле за домом, где ветер гоняет пыль. Ты бежишь, не думая. Ты свободен. Но потом стенки становятся видны. Мне тогда было лет тринадцать. В Грин-Холлоу взрослеют странно: без переходных стадий. Сегодня ты гоняешь мяч в пыли, завтра уже ругаешься с отцом, поднимаешь ящики в его мастерской, слышишь матерные слова в адрес чиновников и проклятия на бензин, который подорожал. Отец заставлял меня работать. Не из жестокости — из привычки. Его мир был прост: или ты умеешь чинить двигатель, или ты никому не нужен. Я помню запах машинного масла под ногтями. Металл под руками был честнее людей — ломался открыто, без хитростей. Когда я работал, не нужно было говорить. Мы просто существовали вдвоем — я и железо. Но мне не нравилось. Я не хотел этой участи. Когда мы ругались, отец стучал кулаком по верстаку: — Тебе надо научиться жизни! Ты не выживешь с книжками и мечтами! А я смотрел ему в глаза и видел усталость. Злость — только в голосе. В глазах было что-то другое. Может быть, страх. Мать тогда все чаще молчала за столом. Она сидела, глядя в тарелку, и словно не слышала наших криков. Иногда мне казалось, что её душа уже жила в другом месте. Она только напоминала себе о нас. Школа стала еще мрачнее. Учителя больше не улыбались. Им было всё равно, пойму я что-то или нет. Дети... многие повзрослели рано. Драки за гаражами. Сигареты, передаваемые из руки в руку. Кто-то в пятнадцать уже ждал ребёнка. Я держался в стороне. — Слишком умный? — спрашивали они с насмешкой. — Или просто дурак? Я не отвечал. Иногда я всё же находил друзей — таких же потерянных. Мы встречались у старого склада на окраине. Сидели на бетонных плитах. Никто не спрашивал «о чём думаешь?» — мы знали, что все думают примерно об одном и том же. О том, как сбежать. Я помню, как однажды ночью я пошёл к реке. Ветер ломал камыши. Небо было затянуто, и звёзды горели, как гвозди в крышке гроба. Я сидел на мокрой земле и слушал этот холодный мир. Я думал: «Что я здесь делаю?» Ответа не было. Отец всё больше замыкался. — Ты не понимаешь, сын. Тут всё, что есть. Другого не дадут. — Я не хочу этого. — Хочешь или нет — всё равно твоё. Мы не понимали друг друга. Мать пыталась нас мирить. — Он ещё ребёнок. — Он уже не ребёнок! — кричал отец. Были дни, когда я ненавидел их обоих. Были дни, когда мне было страшно, что когда-нибудь их не будет. Но я всё равно мечтал уйти. Пыль в этом городке стала мне казаться не просто грязью, а символом. Она въедалась в лёгкие, в одежду, в мысли. Я чувствовал, как она меня топит. Я начал копить деньги — мелочь со сдачи, немного от подработок. Не знал, куда пойду, но знал точно — не останусь здесь. Однажды мать застала меня за этим. Она не ругала. Просто смотрела. — Ты правда уйдёшь? Я не ответил. — Я тебя понимаю, — сказала она тихо. — Но мне будет страшно. Я тогда не плакал. Я разучился плакать ещё в десять лет, когда впервые увидел, как отец ломает что-то на работе и швыряет инструмент через всю мастерскую. Но ночью в своей комнате я кусал губы до крови. Всё это было не просто возрастом. Это было медленным распадом того мира, что мне навязали. Я видел, как он гниёт. И я не хотел гнить вместе с ним. Я часто думал: может, я плохой сын. Но мне казалось хуже — быть никаким. Отрочество для меня не было временем открытий. Оно было временем осознания приговора. Но приговор можно обжаловать. И я начал искать путь. Юность — это не свобода. Это осознание того, что ты обязан выбрать, в каких кандалах ходить. Когда мне стукнуло семнадцать, Грин-Холлоу стал совсем чужим. Я просыпался утром и слышал, как за окном скребётся ветер по жести сараев. Слышал лай собак на пустых улицах, как эхо чужой злобы. Слышал радио на кухне — новости, одинаковые каждый день: погода, цены на бензин, чья-то смерть. Ничего не менялось. — Встань да работай, — сказал мне отец в мой день рождения. — Люди тут так живут. И не жалуются. Я молчал. — Ты думаешь, ты лучше? — он ткнул пальцем в мою грудь. — Нет, ты точно такой же. Только бездельник. — Я не хочу быть таким же. — Тогда кем? — его голос дрожал. — Кем ты станешь в этом дерьме? Я не знал. И это было самое страшное. Я помню тот вечер. Вышел на крыльцо и сел на нижнюю ступеньку. Босые ноги на холодных досках. Улица была выцветшей, как старая фотография. Сухие листья крутились по ветру, цеплялись за обочины. Кто-то уже жёг их в бочке у дома — дым лениво полз по стенам. Мать вышла за мной. — Ты простудишься. Я не ответил. Она села рядом и положила руку мне на плечо. — Он не из злости. Он просто боится тебя потерять. — Я и так чужой здесь. — Ты наш сын. Это не меняется. — Я не знаю, что это значит. Она сжала мои пальцы. Шершавые, покрытые тонкими рубцами от железа. — Не стань таким, как он. Но и не сломайся, как я. Я не сказал ничего. Рекрутинговый офис был в старом торговом центре. Дверь звякнула колокольчиком, когда я вошёл. Пахло дешёвым кофе и пластиком. Вербовщик в форме сидел за столом, улыбаясь усталой, отрепетированной улыбкой. — Чем могу помочь? Я не сразу ответил. — Я хочу записаться. Он кивнул, как будто всё это слышал миллион раз. — Ты откуда? — Грин-Холлоу. — Маленький городок? — Да. — Понятно. Ну давай посмотрим твои данные. Он заполнял анкету, время от времени поднимая глаза. Всё было почти буднично, как оформление кредита. На стенах висели плакаты: «Build your future. Serve with pride.» Я смотрел на них и думал: не верю. Но подписывал бумаги. Дома я сказал это вслух за ужином. — Я записался сегодня. Контракт подпишу через неделю. Мать уронила вилку. — Господи... Отец напрягся так, что побелели костяшки пальцев. — Ты что, идиот? — Хочу уйти. — Тебя там используют и выбросят. — Лучше там, чем здесь. — Здесь твой дом! — Это не дом. Это клетка. Мы кричали друг на друга. Отец ударил кулаком по столу так, что посуда дрогнула. — Ты мне не сын, если так уйдёшь. Мать всхлипнула. — Перестаньте оба. В ту ночь я не спал. Лежал и слушал, как они ругаются в другой комнате. Потом тишина. Такая глухая, как земля над могилой. Перед отъездом мать дала мне старый кулёк с едой и подлатанную куртку отца. Она посмотрела мне в глаза. — Ты вернёшься? — Не знаю. — Напишешь? Я кивнул. Она не обняла. Только провела рукой по волосам. Отец не вышел проводить. Я слышал, как в мастерской лязгали инструменты. Звук металла вместо слов прощания. На автобусной станции пахло мокрым асфальтом. Я стоял среди других парней, с такими же сумками через плечо. Мы молчали. Иногда встречались взглядами и быстро отводили глаза. Никто не хотел признаваться, что ему страшно. В автобусе было душно. Двигатель гудел ровно, почти убаюкивая. Я смотрел в грязное стекло, на поля, что уходили за горизонт. Я сказал себе: «Больше не вернусь». Не из храбрости. Не из отчаяния. Просто потому, что не мог иначе. Я не знал, что меня ждёт. Но в тот момент это казалось хоть каким-то выбором. А выбор — даже плохой — был лучше, чем оставаться там, где у тебя его нет. Глава 2 Автобус выгрузил нас на плацу ранним утром. Туман ещё не рассеялся, и всё казалось выцветшим: казармы, бетон под ногами, лица новобранцев. Мы стояли с сумками на плечах, мнутся, кутаемся от сырости. Инструкторы вышли нам навстречу — будто из другой жизни. Форма выглажена, сапоги натёрты до зеркального блеска. Голоса резкие, отрывистые. — Вы теперь здесь. Запомните это. — Здесь нет ваших мамочек и папочек. — Здесь только приказы. Кто-то пытался хихикнуть. Инструктор подошёл к нему впритык. — Тебе смешно? Парень сглотнул и замолчал. Больше никто не смеялся. Нас построили в шеренгу. Запах чужого пота, мокрых курток, выдыхаемого пара. Рассвет медленно выедал ночную тьму. Крик чаек на заднем плане — как насмешка. Инструктор шагал вдоль строя: — Вы — ничто. — Из вас сделают солдатов, если хватит ума и выдержки. — Или вы сами себя похороните. Я слушал и чувствовал странное спокойствие. Впервые за долгое время мне не надо было принимать решения. Только слушать и выполнять. В медпункте нас осматривали быстро и безжалостно. Доктор в перчатках, запах антисептика. — Жалобы есть? — голос усталый. — Нет. — Следующий. Я чувствовал себя товаром на складе. И это тоже было успокаивающе. Выдали форму. Старая, но чистая. Сапоги жёсткие, натирают пятки до крови. Я рассматривал своё отражение в мутном окне казармы. Смешной чужой мальчишка в чужой одежде. Я постарался запомнить это лицо. В зале стояли двухъярусные койки, пахло сыростью и стиральным порошком. Кто-то сразу развесил фотографии из дома. Я ничего не развесил. У меня не было фотографий. Первый день построений. Учёба в классе с облупленными стенами. Таблицы, планы, схемы. Сон вполглаза на жёсткой скамье. — Если хочешь выжить — запоминай. — Если хочешь кого-то спасти — запоминай. — Если хочешь хоть что-то изменить в своей жизни — запоминай. Ближе к вечеру нас снова выстроили на плацу. Небо было медного цвета. Солдатский жаргон, оскорбления — всё смешалось в моём сознании в монотонный гул. Я стоял на бетонной плите и думал: «Я выбрал это». Не потому что герой. Не потому что хотел быть лучшим. А потому что не видел другого выхода. Ночью в казарме кто-то тихо плакал. Кто-то молился. Я лежал на койке, смотрел в потолок и слушал всё это. И вдруг впервые за долгое время почувствовал себя частью чего-то большего. Не семьи — но стада, где все одинаково напуганы. Где все одинаково пытаются не сойти с ума. Инструкторы учили нас шагать, целиться, отжиматься до рвоты. Дышать по команде. Молчать по команде. Кричать по команде. Я подчинялся. Не потому что верил. А потому что хотел перестать быть собой. Хотел стереть того мальчишку с крыльца родного дома. В конце первой недели я уже не помнил свою улицу. Только форму, мокрую от пота. Сапоги с кровавыми мозолями. Жёсткий голос, который орал мне в ухо, что я бесполезен. И странное ощущение свободы от того, что меня не спрашивают, чего я хочу. Меня просто учат быть тем, кем нужно. И я слушал. Запоминал. Превращался. Учебка кончилась не как праздник, а как отсроченный приговор. В конце курса нас построили под проливным дождём. Списки трепыхались в руках у сержанта, мокрые от ливня. Фамилии, номера частей, пункты назначения. Он читал их, кашляя. Люди вокруг меня вслушивались, как школьники, которым раздают судьбы. — Харрис. 23-я механизированная. — Брендон. 31-я артиллерийская. — Уилкс. 7-й пехотный батальон, база Ред-Хилл. — … — Грей. 15-я пехотная, Форт Грейстоун. Когда услышал своё имя — сердце ударило в ребра. Форт Грейстоун. Вымышленное место, но я слышал слухи — старое армейское укрепление в холмах на севере штата. Сырая казарма, вечные тренировки, наряды по кухне и КПП. Но «настоящая» служба. Не игрушечная, не учебная. И туда не всех брали. Дорога заняла почти сутки. Грузовик, автобус, потом снова армейский «додж». Кто-то дремал, уронив голову на окно. Я не спал. Глядел на тёмные леса за стеклом, на редкие поселки с одинокими бензоколонками. Осень уже брала своё — деревья рыжие, ветер срывает листья. Ни у кого не было настроения говорить. Мы все понимали: учебка закончилась. Сейчас начнётся то, ради чего нас ломали и строили. Въехали в Форт Грейстоун на рассвете. Противотанковые ежи у ворот, колючка по периметру. КПП с прожекторами, мордой в землю приказывали лечь, пока проверяли документы. Всё серьёзно. Старший сержант вышел встречать нас — здоровенный, с подбитым носом и ухмылкой без особого веселья. — Добро пожаловать в задницу мира, бойцы. — Это ваш новый дом. Привыкайте. — Мы здесь не няни. Мы здесь армия. Казарма была старая, каменная. Холод тянул от пола. Одеяла тонкие, кровати скрипели. Туалеты без дверей на кабинки. Трубы ревели, когда включали воду. Но никто не жаловался. Это был уже не лагерь новобранцев — здесь все молча тащили своё. В первое же утро выдали боевое снаряжение. Не учебное, а реальное. Форма с нашивками части. Ботинки новые — не сразу по ноге. Бронежилет с потёртой маркировкой. Кевларовый шлем, пахнущий чужим потом. Винтовка с затёртым прикладом. На ней были чужие царапины и чужая история. Теперь она стала моей. Тренировки были другими. Менее показными, более злыми. Крики, матерщина, грязь, бег в полном обвесе. Тактические занятия в лесу — с настоящими холостыми, а иногда и с боевыми, для «эффекта присутствия». Ночные тревоги. Сон по три-четыре часа. Никакой жалости. Был лейтенант, молодой и злой. Смотрел на нас как на мясо. — Здесь не детский сад, — говорил он, стоя в грязи по колено. — Здесь либо станешь солдатом, либо сдохнешь от глупости. — Я не ваш друг. Я даже не ваш командир в душе. Я ваша необходимость. Кто-то его ненавидел. Я его не любил. Но понимал. В таких местах любовь — роскошь. Первые учения были зимой. Снег не плотный, а мокрый. Куртки промокали насквозь. Мы отжимались на льду, пока ладони не деревенели. Кто-то плакал от боли. Инструктор орал: — Плачь громче! Может, снег от твоих слёз растает! Там не было романтики. Только усталость, злость и странное братство. Мы делили всё: сухие пайки, сигареты, матюки. Когда кто-то сваливался с ног, остальные поднимали его — не из доброты, а потому что завтра ты сам свалишься. Я научился читать взгляды. Кто сдержанный — кто срывается. Кто может прикрыть тебя — а кто убежит. Кто врёт, что не боится. Я перестал верить словам. Только действиям. Были короткие увольнения в местный городок. Бар с дешёвым пивом. Музыка из старого автомата. Женщины с глазами без веры. Мы туда ходили как на исповедь — но без раскаяния. Пили молча. Иногда дрались. Возвращались в часть по уши в грязи. Нас штрафовали. Но это был способ не сойти с ума. Я не писал домой. Что там было говорить? Что я научился выживать? Что перестал видеть сны? Что мне нравится ощущение отдачи, когда стреляешь и видишь, как отлетает кусок мишени? Со временем часть стала домом. Ненавистным. Но домом. Там тебя не спрашивали, кто ты был. Только что ты умеешь. Кто-то спился. Кто-то перевёлся. Кто-то сломался и уехал. Я остался. Иногда я сидел на бетонном крыльце казармы и курил, глядя на утренний туман. И думал: «Я хотел сбежать из своей дыры. Теперь живу в другой. Только эта дыра честнее. Она не обещает ничего. Просто ждёт, кто первый моргнёт». Мы были там уже почти полгода. Время текло через нас, оставляя шрамы, привычки и чужие истории. Никто не вел календарей, но даты знали наизусть. 31 октября 2015 — день, когда нас подняли в три ночи на тревогу из-за условного нападения. Я всё ещё помню, как натягивал бронежилет на голое тело под дождём. Лейтенант Кроу стоял под прожектором и орал: — Быстрее, сукины дети! Время не ждёт! У нас был свой взвод. Неофициально — «Черви». Потому что ползали по грязи лучше всех. Сержант Майлз говорил: — Ничего, что вы черви. Главное, чтобы вы были жирные и злобные. Майлз был старше нас лет на десять. Волосы с проседью, нос сломан дважды. Курил дешевый табак из жестянки. Никогда не улыбался глазами. Только уголком рта. — Слушай меня внимательно, — говорил он мне, когда я впервые взял в руки М249. — Ты — пулемётчик. Ты Бог огневого контакта. Все молятся, чтобы ты был живой и злой. Понял? Я кивнул. — Понял, сержант. — Хуйня это, а не «понял». Но сойдёт. Были свои. Ривера — техасец, всегда в кепке даже под каской, плевал табаковым соком. Брэдли — молчун, который любил рисовать на обрезках картона. Сказал как-то: — Знаешь, странно. Я думал, что тут забуду, что умею рисовать. А я наоборот — только тут и рисую. Я глядел на его угольные эскизы — лица в шлемах, мёртвые города. Красиво и страшно. И ещё был Сэмс. Парень с Юты. Рыжий, конопатый, язвительный. — Чёрт, Грей, у тебя вид как у дохлой собаки. — Зеркало купи. — Ага, чтобы ты в него пялился. — А то. Сэмс был моим напарником на патрулях. Он таскал запасные ленты к моему пулемету. — Не умри, пожалуйста, а то мне придётся это всё тащить одному. — Не умру. — Вот это настрой. Февраль 2016. Нас отправили в «командировку». Это звучало смешно. На деле — перевалочная база Кэмп Стонхед на западе страны — Кордан. Горы, песок, каменные деревни, запах овечьего навоза и пряностей. Местные смотрели безразлично или с ненавистью. День был как раскалённая сковорода, ночь — как морозильник. Майлз проводил нас на грузовик. — Не геройствуйте. — Ага, сержант. — Грей, ты — пулемёт. Не забывай. — Не забуду. Он хлопнул меня по плечу. — Не ссы. Эти горы повидали и похуже нас. Кэмп Стонхед был неказистый. Железные контейнеры вместо казарм. Души — четыре на всех, и вода по часам. Старая бетонная взлётка. Здесь смешались разные части. Никто никого не знал, но все курили в одной пыли. Патрули были адом. Ветер забивал песок в глаза и рот. Мы шли цепочкой вдоль сухих русел. Иногда встречали стариков на ослах. Иногда никого. Самое страшное — когда никого. Тишина звенела, как перед выстрелом. Ривера как-то сказал в рацию: — Знаешь, что самое поганое? — Что? — спросил я. — Что я забыл, как выглядит дождь. — Забей. Вернёмся — вымоет всё. — Да кому это надо? Мы не цветы. Командир базы был капитан Блэйн. Нервный. Постоянно теребил свой блокнот. Курил сигары, даже когда не положено. Он ненавидел нас всех. И мы его тоже. — Вы не мои бойцы, — сказал он на первой перекличке. — Но вы здесь. Так что будьте любезны не сдохнуть на моём участке ответственности. В марте нам дали задачу сопроводить колонну с продовольствием до аванпоста «Таббс-Форд». День был серым, с жёлтой пылью. М249 висел на мне как крест. Руки ныли от веса. Сэмс матерился. — Грей, сколько он весит? — Всё. — Отлично. Всё — это примерно столько же, сколько моя воля к жизни. На обратном пути попали в засаду. Ничего героического. Пара очередей. Один наш грузовик заглох от обстрела. Мы прыгнули в канаву. Я помню — дыхание рваное, песок во рту. Кричал Сэмс: — Грей! Давай! Я прижал ленту, дал очередь длинную, злую. Видел, как песок взрывается на гребне холма. Кто-то там упал. Кто-то убежал. После боя сидели в траншее. Сэмс курил дрожащими руками. Я выковыривал песок из затвора. — Знаешь, — сказал он, — я хотел быть учителем. — Поздновато. — Да. Слишком много хуёвых учеников. Мы засмеялись, но не громко. Ни у кого не было сил. Вечером в базе я чистил пулемёт до блеска. Никто не трогал меня. Я сидел на железном ящике. Пальцы в масле. Запах стали и жженой пороховой гари. Это был мой ритуал. Моя исповедь без слов. Иногда писал домой. Но письма были сухие. «Жив. Работаю. Всё нормально.» Писал, а сам думал: «Не верьте.» В июне нас вернули в Форт Грейстоун. Усталые, молчаливые. С загаром, который не смывался. С глазами, которые уже не искали зрительного контакта. Майлз встретил нас на плацу. — Ну, герои вернулись? — Да, сержант. — Пиздите меньше. Вы просто не сдохли. Это был 2016-й. Мир шёл своим чередом. Но нам было всё равно. У нас были свои войны. И своё молчание. И я всё крепче срастался со своим М249. С тяжёлой, злой штуковиной. С железным голосом. Другого имени у меня не было. Глава 3 В Грейстоуне мы не задержались. Недели три на восстановление — и снова отправка. Никто даже не делал вид, что это отпуск. Спали, ели, чистили оружие, получали новые ботинки. Майлз собрал нас в курилке. Свет падал через рваную москитную сетку, пропуская полоски пыли. Он курил медленно, смакуя каждую затяжку. — Новости такие. Нас снова отправляют. — Куда? — Ривера плевал в жестяную банку. — «Сектор Чарли» в Аталейне. Брэдли поднял глаза от своей картонки, на которой рисовал замки и стены: — А это где? — Южнее. Тропики, джунгли, блевотина, дожди. Сэмс рассмеялся: — О, шикарно. Я давно хотел вымокнуть до трусов под тропическим ливнем и получить дизентерию. Майлз даже не усмехнулся. — Да. Там жарко и мокро. И вас могут убить. Собственно, это вся брифинговая записка. Аталейн был как чужая планета. Ночной перелёт на транспортнике. Шум двигателей забивал мысли. Я сидел у иллюминатора и смотрел в черноту. Сэмс спал, уронив голову мне на плечо. Ривера слушал музыку в одном ухе, другой торчал наружу для крика сержанта. Брэдли что-то писал в блокноте. Я подумал тогда: «Все такие разные. Но все летим на одну войну.» База «Нью-Холлоу» — это громкое название. По факту — бетонные коробки среди влажных полей. Дождь лупил крышу так, что ночью мы почти кричали, перекрикивая его. Местные ходили в цветных накидках. Смотрели настороженно. Говорили на смеси английского и чего-то их собственного. Патрули — это была отдельная пытка. Дождь не прекращался по двое суток. Тропы скользкие. Грязь липла к ногам. пулемет на ремне норовил сбить меня в кусты. Ривера ругался: — Пиздец, Грей, я будто свинья, которую моют и сразу же вываливают обратно в дерьмо. — Не переживай. Ты родишься заново. — Спасибо, святой отец пулемётчик. Однажды мы заблудились в джунглях на патруле. Дорогу размыло. Компас врал. Сэмс злился: — Охуенно! В следующей жизни я стану туристическим гидом. Брэдли молчал, но глаза бегали. Я шагал первым, выдирая траву стволом своего пулемета. Майлз шёл сзади, прикрывал нас. В его голосе не было страха. Только скука. — Да, блядь, потерялись. Ничего. Найдёмся. Если кто не сдохнет от укусов ядовитых ёбаных насекомых. В лагере был ещё один сержант — Куин. Он был из другого взвода. Тощий, лысый, с шрамом через губу. Ненавидел местных. Называл их «болотными крысами». Я с ним не дружил. Ривера однажды полез с ним в драку на складе за то, что тот пнул старика местного: — Чёрт, Куин, ты бы ещё ребёнка застрелил, чтоб развлечься! — А ты б сопли у него вытер? — Лучше уж сопли, чем мозги со стены соскребать! Майлз их разнял, рявкнув так, что склад опустел за три секунды. — Заткнитесь оба. Или я вас тут сам урою. Брэдли был не из разговорчивых, но как-то ночью проговорился мне: — У меня дома сестра. Десять лет. Пишу ей письма. Но не рассказываю, что тут. — Правильно. Зачем ей это? — А если меня убьют? — Тогда она узнает. Но не от тебя. Он кивнул. Бросил в костёр сухую лиану. — Думаешь, нас запомнят? — Да. Но не по именам. Он ничего не ответил. Командировки чередовались. Из Аталейна нас дернули в конце 2016 на две недели в «Дрейтон», маленький пустынный гарнизон в Аридии. Там всё было наоборот. Сухо, жарко до белого камня. Ветер резал лицо песком. Ночью холодно до зубовного стука. Ривера обгорел за день. Ходил, матерясь: — Чёртов песок! Чёртово солнце! Дайте мне обратно джунгли, пусть меня там сожрут комары! Сэмс мрачно потягивал воду из фляги: — Мне нравится тут. Тут хотя бы не растёт ничего, что хочет тебя убить. Брэдли рисовал песчаные дюны и грустил. Майлз курил так, словно табак был кислородом. В Дрейтоне мы сопровождали конвои с водой. Местные голодные. Иногда на дорогах лежали самодельные мины. Один из наших взводов потерял двух ребят на такой. Я помню запах горелой резины. Ветер уносил его в пустыню. Сэмс подошёл ко мне: — Слышишь? — Что? — Ничего. — Ну. — Вот и мне страшно, когда ничего. Ближе к декабрю 2016 нас вернули в Грейстоун. Мы сдали оружие на техобслуживание. Я сдал свой М249 и чувствовал себя голым. Сэмс хлопнул меня по спине: — Не бойся, его помоют и вернут. Ты снова сможешь с ним спать обнявшись. — Соси. — Только если ты первым. Ривера ржал как конь. Брэдли просто усмехнулся — но это было как редкий солнечный день. Майлз собрал нас на вечерней перекличке. — Ну что, дожили до конца года. — Ура, сержант. — сказал я без энтузиазма. — Грей, твой энтузиазм заразителен, но попробуй ещё раз. — Ура, сержант. — Вот, другое дело. Теперь можете идти и напиться как свиньи. Но завтра ровно в шесть — на построение. И мы пили. В дешёвом баре за территорией базы. Ривера рассказывал про своё детство в Техасе. Сэмс — про первый поцелуй на школьной площадке. Брэдли молчал. Я слушал. И впервые за долгое время думал, что мы — всё-таки люди. 2017 год мы встречали не под салютами, а под звуком старой рации, скрипевшей прогнозом погоды. Было холодно. Мы пили растворимый кофе из котелков. И молчали. Потому что нас ждали новые приказы. Новые командировки. Новые чужие костры, у которых придётся греться. Глава 4Война у нас была не как в кино. Не фронт сплошной линии. А пятна. Гнойники, что вскрывали то там, то тут. Весной 2017 нас вернули в Аталейн. Там уже знали наши рожи. Местные дети кричали: — Сэм! Сэм! Потому что Сэмс вечно раздавал им жвачки. Он отмахивался: — Маленькие шпионы. Продадут нас за конфету. Но всё равно кидал им пачку. Тропики гнили прямо на нас. Сапоги вечно мокрые. Гребаная джунглевая лихорадка свалила Риверу на неделю. Он лежал в медпункте под капельницей и злился: — Вот, мать твою, приеду домой — и поцелую асфальт. Брэдли сидел рядом. Рисовал его профиль на каком-то клочке бумаги. Я спросил: — Красавец? — Как Франкенштейн. Мы теряли людей. Не всех из нашего взвода — но своих. Однажды взорвался Пирс. Самодельная мина в корнях дерева. Мы шли колонной. Я помню хлопок. И его ноги на ветвях. Кровь стекала по лианам. Сэмс молчал, но бил дерево ножом, пока рука не посинела. Брэдли сидел в грязи и плакал, закрыв лицо. Ривера молился вслух. Я просто смотрел на свой М249. Он казался мне игрушкой. Бесполезной. Глупой. Как и я сам. Потом была короткая ротация в Аридию — тот самый «Дрейтон», но уже по-другому. Нас там ждали. Снайперы, растяжки, засады в русле пересохшей реки. Мы уходили на ночь в пустыню без огня. Майлз приказывал: — Без звука. Даже если кажется, что слышишь что-то. — А если что-то действительно есть? — спрашивал Брэдли. — Тогда стреляй. Но не ори. Сэмс получил ранение в плечо. Пуля рикошетом пробила форму и мясо. Мы перевязывали его на песке. Кровь темнела быстро. Он хрипел: — Не давайте мне уснуть. — Держись, сука. — Ривера прижимал его рану. Я прижал Сэмса к себе. Он бился зубами мне в воротник. Я шептал: — Не вздумай помирать, урод. Мне твои шуточки нужны. Он выжил. Но рука уже не была прежней. Письма домой были пыткой. Я писал матери коротко: «Всё нормально. Жив. Люблю.» Она отвечала: «Береги себя. Мы молимся.» Я не молился. Не верил. Но злился, когда кто-то трогал мой жетон на шее. 2018 был самым кровавым. Наш взвод участвовал в зачистке деревень на границе Аталейна и соседней провинции. Врага не видно. Но стреляют из домов, из кустов. Однажды подстрелили мальчишку. Он шёл с козой. Просто не остановился, когда мы кричали. Ривера рвал на себе броню потом: — Господи, что мы делаем. Майлз сказал сухо: — Или он, или мы. — Ему двенадцать лет! — Он бы закопал мину под твоей койкой. Я ничего не сказал. Просто чистил ленту для пулемета. Брэдли уехал домой весной 2019. Срок службы кончился. Мы прощались у вертолёта. Он обнял меня неловко: — Пиши мне. — Зачем? — Чтобы знать, что ты жив. — Ладно. Он уехал. Я не написал ни разу. Вместо него прислали новичка — Родригеса. Весёлый. С оленёнком в глазах. — Первый раз? — спросил его Сэмс. — Да, сержант. — Счастливчик. Пока целый. Родригес смеялся. Мы не смеялись. Родригеса убили через три недели. Засада на дороге. Я стрелял из М249, пока лента не кончилась. Майлз орал мне в ухо: — Перезаряжай, Грей! Я не слышал ничего. Только треск ствола. Запах горелого пороха. И кровь на шлеме Родригеса. Потом тихо. Очень тихо. Только ветер. Ночами мы разговаривали меньше. Ривера начал пить спирт, разведённый водой. Сэмс курил даже в сортире. Я стал спать с оружием в руках. Даже во сне чувствовал его вес. Было легче. Как будто это был кто-то живой рядом. 2020 год начался с приказа о ротации домой. Мы не верили. Думали — шутка. Но бумаги пришли. Сборы. Инструктаж. Новая форма. Выглаженная. Смешно. Майлз нас собрал. На плацу. Ровная колонна кривых душ. — Вот и всё. — сказал он. — Это был ад. — сказал Сэмс. — Не забудьте, что вы видели. Но не рассказывайте тем, кто не был. — сказал Ривера. Я молчал. Смотрел на землю. Майлз посмотрел на меня. — Грей? — Я хочу домой. — Это нормально. — Я хочу забыть. Он кивнул. — Не получится. Мы грузились в транспортник. Прощались без слов. Сэмс пожал мою руку: — Увидимся. Ривера ударил меня кулаком в плечо: — Не смей сдохнуть дома от скуки. Я только кивнул. Смотрел на взлётку. На эти пыльные горы за базой. Они остались там. Мы вернулись в Штаты в марте 2020-го. Я не поехал домой. Не смог. Взял автобус из базы до города. Снял комнату на задворках — убогую, с пятнами на стенах и кроватью, которая скрипела даже под рюкзаком. Я сидел там первый вечер в форме, не раздевшись. Смотрел в потолок. Дым от сигареты поднимался ровно и медленно. Странно было слышать тишину. Не крики сержантов, не хлопки выстрелов, а тупое, равнодушное молчание этого города. Позвонил матери на следующий день. С экрана светилось её имя. Я долго не мог нажать. Потом всё же приложил палец. — Алло? — Это я. Тишина. Потом всхлип. — Господи… Ты… — Жив. — Ты где? — В городе. — Почему не дома? Я не ответил. Она поняла. — Можно я приеду? — Да. Она приехала вечером. Стояла у двери, не зная, обнять или нет. В руках сумка с едой. Я смотрел на неё и думал, как же она постарела. Она поставила сумку на пол. — Можно войти? — Входи. Мы сидели на кровати бок о бок. Я молчал. Она гладила мою руку — всю в рубцах, с загрубевшей кожей от ленты. — Ты дома теперь. Я пожал плечами. — Это просто комната. — Ты жив. Этого хватит. Отец не звонил. Я тоже. Так и не поговорили. Да и не о чем. Мы оба были упрямы. Я ненавидел его за то, что он меня не остановил. Он, наверное, ненавидел меня за то, что я ушёл. Пусть. Вечерами я сидел на балконе этой комнаты. Курил. Смотрел на улицу. На машины, проносящиеся бездумно. На людей, которые смеялись. Иногда я слышал в смехе что-то знакомое. Сэмс. Брэдли. Ривера. Те, кто не вернулись. Те, кто вернулись не целыми. Я не боялся умереть. Даже хотел иногда. Не как наказание. А как обещание свободы. Смерть была мне понятна. Прямая. Честная. Без приказов. Без рапортов. Без вранья. Я не герой. И не монстр. Просто человек, который вернулся. Но не домой. И не к себе. Я пытался забыть. Не получилось. Тогда решил — пусть будет так. Пусть останется во мне. Пусть гниёт. Может, это лучшее напоминание о том, что я всё ещё жив. Глава 5 Я снял ту комнату почти на год. В начале думал — временно. Но времени становилось всё больше. Утром я пил растворимый кофе у окна и слушал город. Город не отвечал. Он жил своей жизнью — чужой. Без меня. Попытался устроиться на стройку. Надо было чем-то платить за жильё. Таскал бетон, стоял с лопатой под дождём. Руки помнили вес. Но не такой. Это был тупой, бессмысленный вес. Без цели. Парни на стройке сначала шутили: — Ты чего такой мрачный? Я не отвечал. Потом перестали. Сидели со мной на обедах молча. Только старый мексиканец Серхио спросил однажды: — Ты с войны? Я кивнул. Он сказал: — Я тоже. Только это другая война. И всё. Мама иногда приезжала. Привозила домашнюю еду. Смотрела на меня как на больного. Я злился. Орал пару раз. Она плакала. Но приходила снова. Я ненавидел себя за это. Пробовал работать в охране. Ночные смены в супермаркете. Журнальчик с графиком, камера, автоматическая дверь. Меня хватило на месяц. Бросил. Не из-за усталости. Из-за ощущения, что умираю внутри. Ходил к психологу. Государственная программа для ветеранов. Он был добрый. Вежливый. Спрашивал мягко: — Вы боитесь чего-то? Я пожал плечами. — Я ничего не боюсь. Это и есть проблема. Ночами просыпался в поту. Слышал, как стучит сердце. Но не от страха. От злости. Что здесь всё такое... медленное. Никому не нужное. Что никто не кричит «контакт!» и не жмёт на спуск. Что здесь не было тех, кто прикрывал тебя спиной. Никого, кто понимал бы тебя без слов. Всё свелось к одному вопросу: «Зачем я?» Армия отвечала на него каждый день. Гражданка — никогда. Я встречал пару ребят с базы. Мы пили пиво в дешевом баре. Смотрели в телевизор. Футбол шел, но никто не болел. Один сказал: — Меня жена выгнала. Другой кивнул: — Я на таблетках. Я молчал. В голове крутилось только одно слово: «Назад». Но назад не было. В 2021 я встретил Дженкинса. Мы вместе служили. Он предложил выпить. В баре сказал: — Я нашёл кое-что. — Что? Он посмотрел мне в глаза: — Частная тема. Контракты. Я засмеялся. — ЧВК? — Ага. — Наёмники. — Просто работа, брат. Он замолчал. Потом добавил: — Я без этого не могу. Без запаха песка, без ночных ходок. Без смысла. Я кивнул. Слишком хорошо понимал. Сначала думал отказаться. Мать умоляла: — Пожалуйста. Не надо. Я сказал: — Ма. Я не для этого. Я не офисный. Я не сторож. Я не муж и не отец. Я солдат. Она отвернулась. Смахнула слёзы. — Тогда береги себя. Я соврал. — Обещаю. В начале 2022-го я подписал первый контракт. Выезжал «за рубеж» уже под другими именами. В форме без флага. За деньги. Не за родину. Не за идею. За выживание. За адреналин. За привычку. Никто не встречал меня на вокзале больше. Я сам себе был семьёй, тылом и могилой. Но в этом хотя бы было честно. В этом я знал себя. Знал цену. И знал — пока я нужен кому-то с пушкой в руках, я буду живым. Так всё и началось. Снова. Глава 6 Первый раз я зашёл в их офис через чёрный подъезд старого здания. Не в центре — в промышленной зоне. Табличка на двери вообще без названия. Внутри пахло кофе и старыми папками. Секретарь в джинсах и футболке. На стене — карта мира с флажками. Красные — активные зоны. Зелёные — закрытые контракты. Белые — в разработке. Меня встретил Лоури. Руководитель по найму. Валлийский акцент, лицо помятое, как старая карта. Он не улыбался. Просто сказал: — Садись. Посмотрел моё дело. Выписки из армии. Список назначений. Опыт с пулеметом. Отметки о дисциплине. — Три дисциплинарных взыскания. — Да. — Но не трибунал. — Нет. Он кивнул. — Люблю таких. Не слишком хорошие, но и не совсем отморозки. Он не спрашивал: «готов ли я убивать». Спрашивал про здоровье, прививки, зубы. — Знаешь, что у нас нет страховки? — Знаю. — Знаешь, что государству на тебя насрать? — Да. Он кивнул снова. — Хорошо. Ты в теме. Они назывались «Агис Секьюрити». На визитке — щит и меч. На деле — пулемёты, рейды, конвои, охрана нефтепереработки, охрана мостов, сопровождение дипломатов, зачистки лагерей бандитов. Без флага. Без гимна. Только контракт. Первую командировку мне дали в «Сан-Калидо» — маленькая страна на севере континента. Гражданская война закончилась пять лет назад, но миром там не пахло. Мы жили в старой казарме колониальной армии. Крысы бегали по рюкзакам ночью. Сослуживцы: Дженкинс — тот самый, кто меня привёл. Рыжий ублюдок с улыбкой от уха до уха. На удивление верный в бою. Сантос — бывший мексиканский спецназ. На руках татуировки картелей, которые он не свёл. Варил лучший кофе на блокпосте. Маршалл — старый сержант из морпехов. Жёсткий, молчаливый, но если сказал «держи сектор» — ты держал. Флетчер — новичок из Канады. Розовые щёки, но руки не дрожали. Рашид — афганец с британским паспортом. Переводчик, медиатор. Иногда подшучивал, что нас всех пересчитает по головам и сдаст местным. Мы охраняли нефтепровод. Вдоль него — джунгли и деревни. Иногда дети махали нам руками. Иногда по нам стреляли из кустов. Чаще всего не дети. Но не всегда. Быт? Песок. Пот. Хлорированная вода. Генератор воняет всю ночь. Еда из банки. Крысы в спальнике. Жара днём и ливни ночью. Бой? Хаос. Ты не герой. Ты инструмент. Ты сектор. Ты «прикрой». Ты «ещё один магазин». Иногда писали домой. Я писал маме. — Всё нормально. Жив. Она знала, что я вру. Но отвечала: — Береги себя. Отец не писал. Я тоже. Второй контракт — «Норс-Кондор» — страна в степях, послевоенная зачистка. Конвои с гуманитаркой. Охрана стройки. Минные поля. Один наш подорвался на противопехотной. Звали Билли. Я не запомнил его фамилию. Никто особо не горевал. Просто сообщили в офис. «Один минус». Статистика. В барах мы пили ром или местный самогон. Ржали над тупыми шутками. Сантос спорил, кто первый умрёт. Дженкинс говорил: — Доживу до 40 — куплю бар на пляже. Я смотрел на них. И понимал — мы все временные. Даже если живые. Были деньги. Хорошие. Скидывал маме. Накопил на машину — и даже не поехал покупать. Зачем? Всё равно уеду снова. Слишком привык. В декабре 2023 сидели на крыше в Сан-Калидо. Дым костра. Тепло. Маршалл сказал: — Знаешь, что самое херовое? — Ну? — спросил я. — Что домой не хочется. Я кивнул. — Уже не дом. — Вот и оно. Мы помолчали. — Ну и хер с ним, — сказал он потом. К 2024 году я был в списках старших стрелков. Командовал звеном. Не офицер. Не герой. Но люди слушали. И я следил, чтобы никто не рванулся без команды. Хотя иногда и сам забывал. Любил адреналин. Проклято любил. В январе 2024 подписал новый контракт. Лоури сказал: — Ещё разок? — Ага. — Смотри не сдохни. — Не обещаю. Я не знал, зачем. Просто не видел ничего другого. Я не был хорошим человеком. Я был пригодным. А значит — востребованным. И вот так я жил. В 2024-м уже не писал домой. Просто переводил деньги. Иногда открывал старое письмо от матери. Смотрел на её неровный почерк. Клал обратно. И чистил пулемёт. Потому что утром вылет. Новый заказ. Новая страна. Новая кровь. Но всё было честно. В этом дерьме я хотя бы знал — зачем я. Глава 7 Мы прилетели на старом «Геркулесе». Грузовой отсек гудел. Воняло потом и оружейной смазкой. Я сидел у борта и считал удары сердца. Триста. Четыреста. Не знаю. Калумба. Республика только по названию. Реально — один большой пир для шакалов. Правительство купило нас, чтобы отжать обратно месторождение редкоземов. «Операция по стабилизации». Тупо война. В лагере нас разместили в старых армейских палатках. Песок везде. Мухи в харчах. Вода пахла железом. Дождь не помогал — превращал всё в кашу. Нас было двадцать. Дженкинс. Сантос. Маршалл. Флетчер. Новые лица, что я даже не запомнил. Я был старшим стрелком. Ответственный за секцию тяжёлого оружия. М249 — мой старый друг. Я знал каждый его зубец. Вечерами сидели у бочки с огнём. Пили местный самогон. Сантос рассказывал про дом. Маршалл ругался на комаров. Дженкинс хохотал как псих. Мы все знали, что шансов мало. Но молчали. Первый бой. Разведка говорила «малый контакт». Было тридцать против нас. С самопалами, гранатомётом. Я жёг ленту до упора. Патроны летели как дождь. Был запах пороха и гари. Чьи-то кишки на дороге. Флетчер блевал потом, сидя на корточках. Я похлопал его по спине. — Привыкай. Потери свои: Рашид — пуля в глаз. Без крика. Просто упал и всё. Сантос сказал «блядь». Мы даже не остановились. Взяли его жетон. Двигаем дальше. Второй бой через неделю. В засаду. Бахнул РПГ. Маршалл орал без ноги. Я пытался прижать жгутом. Кровь тёплая, густая. Он плакал и матерился. Потом затих. Я смотрел ему в глаза. Они стекленели. — Прости, серж. Дженкинс остался. Мы оба. Говорили меньше. Пили больше. Смеялись громче. — Знаешь, мы сдохнем тут? — Ага. — Ну и хуй с ним. Нас послали на зачистку лагеря. «Там несколько бандюков». Там была рота. У них были миномёты. И мы попали под обстрел. Я помню, как Дженкинс упал. Развернуло грудную клетку как цветок. Он не закричал. Только выдох. Я на автомате схватил ленту. Снял предохранитель. Давил спусковой как сумасшедший. Всё горело. Всё взрывалось. Чёрное небо от дыма. Я помню, как мне оторвало кусок бедра. Тепло. Стало очень тепло. Я упал. Видел, как земля приближается. Вкус крови во рту. Я слышал только «Корпус-двенадцать на нуле!» по радио. Крик. Мать твою. Крик. И тишина. Очнулся в вертолёте. Фельдшер кричал на меня: — Не спи! Не смей спать! Я пытался что-то сказать. Кровь булькала в горле. Он дал мне маску. Я вдохнул. Боль острая как нож. Свет резал глаза. Я провалился снова. В госпитале было бело. Слишком бело. Я не сразу понял, что нога цела — залатали. Но бедро в шрамах. Хромал. Мышцы срезали. Врачи молчаливые. На вопросы «как там?» только отводили глаза. Выживших вывезли в Найроби. ЧВК перевела на счёт деньги. Краткое письмо: «С сожалением подтверждаем гибель сотрудников…» «Спасибо за службу…» «Приглашаем на дальнейшие контракты после реабилитации». Я сидел на койке. Видел, как медсестра моет пол. Кровь в ведре розовая. Слёзы катились сами. Я их не вытирал. Дженкинса не стало. Маршалла не стало. Сантоса не стало. Флетчер остался без глаза. Я остался с дырой в ноге. И чёрной дырой в душе. Когда меня выписали, я шатался по Найроби. Город жил. Смеялся. Торговал. Я шёл с тростью. Все шарахались от моего взгляда. Я не вернулся в офис ЧВК. Тупо не смог открыть дверь. Вышел на улицу. Сел на бордюр. Заплакал. Как мальчишка. Ночевал в хостеле. Думал о матери. Хотел позвонить. Не смог. Что сказать? «Я чудовище?» «Я жив, а они нет?» Билет домой купил молча. Бросил в сумку грязные берцы. Сел в самолёт. Смотрел в иллюминатор. Видел облака. Но не верил, что улетаю. Слишком много мёртвых ехало со мной. В голове. Это был конец контракта. Последний. Я знал, что не подпишу больше. Не потому что стал добрее. А потому что не было с кем делить огонь. Все сгорели. Я один. В аэропорту дома меня никто не встретил. Я взял такси. Сел. Сказал адрес съёмного жилья. Водитель спросил: — Из командировки? Я посмотрел на него. — Да. И замолчал. Когда дверь закрылась за мной, я сел на пол. Обнял колени, не зная, что дальше. Мысли путались, как тени за окном. Впервые за много лет я произнёс вслух: — Я не хочу больше убивать. Но это было не про конец. Это было просто тишиной — перед следующим шагом. Перед новым кругом, о котором ещё не знал. В комнате было темно и пусто, и в этой пустоте — только я. Глава 8 Год. Тяжёлый, как капкан, который защёлкнулся на горле и не собирался отпускать. Он больше не жил — существовал. Каждое утро начиналось с пустоты. Просыпался среди ночи, задыхаясь, сжимая простыню так, что белели костяшки. В ушах — гул взрывов, крики. Обрывки приказов. Металлический лязг затвора. Тени прошлого цеплялись за него липкими руками, не давая выдохнуть. Днём ходил по квартире, как тень. Без эмоций. Без голоса. Без цели. Смотрел на своё отражение в мутном стекле окна и не узнавал его. В глазах — мёрзлая сталь. Жизни не осталось. Еда? Холодный хлеб из пакета. Вода из-под крана. Иногда — дешёвый алкоголь, чтобы заткнуть гул в голове хотя бы на пару часов. Но с рассветом возвращалась та же боль. Он не звонил домой. Слишком много было стыда и страха услышать в голосе матери то, чего он не мог вынести — усталость, жалость. Но телефон зазвонил сам. В ночь. Не в то время. — Мам? — голос сорвался. В ответ — только хрип, прерывистый вдох. — Мама?! Тишина. И он понял всё. Без слов. Через день сидел в больничном коридоре. Врач говорил тихо — будто боялся, что громкий голос разрушит последние кости его души. Инсульт. Она не очнулась. Закрытые веки. Лицо без напряжения. Ушла. Устав бороться. Боль была другая. Не рваная, как от взрывов, а тупая, тягучая. Грызла изнутри. Вина распухала в груди и не давала дышать. Он опоздал. Не удержал. Не был рядом. Отец… Тот, с кем их разъединили годы молчания и злости, вдруг оказался единственным живым человеком, оставшимся на этой стороне. Но и они не могли быть близки. Слова были редкими и режущими. — Я думал, ты вернёшься домой, — сказал отец, не глядя на него. — Настоящий. — Я пытался. Но я другой теперь. — Я не знаю, кто ты. — Я сам не знаю. Тишина, холодная, как вода подо льдом. Вместо прощения — только усталость. После похорон он вернулся в свою клетку — однокомнатную, с облупленными стенами. Занавешенные окна. Тухлый воздух. Тишина, в которой звенели воспоминания. Мир вокруг утратил цвет. Стал чёрно-белым, плоским. Люди на улицах казались фантомами. Он не видел их лиц — только силуэты. Никто не понимал. Никто и не пытался. Друзья звонили — он не брал трубку. Сообщения оставались непрочитанными. Встречи он избегал. Сидел у окна и смотрел, как умирает день, как гаснут фонари, как по тротуару течёт грязный дождь. Он был пустым. Как высушенный труп. Ночами просыпался в холодном поту. От кошмаров, где слышал снова крики, рвал окровавленные бинты зубами, тащил тело друга на себе. Но не плакал. Не мог. Слёзы замёрзли внутри. Иногда сидел на полу, прислонившись к стене, и слушал своё дыхание. Тихое, ровное, чужое. Словно дышал кто-то другой. Иногда отец приходил. Стучал в дверь двумя знакомыми ударами — так, как когда-то звал ужинать. Сидели молча. В одном кресле — старик с потухшими глазами. В другом — мужчина, в чьих зрачках отражалась только пустота. — Она хотела, чтобы ты нашёл свет, — говорил отец однажды. Он не ответил. Света не осталось. Год. Долгий, как холодная осень, которая не кончается. Серая полоса без конца. Он был жив, но уже не человек. И вот однажды он просто перестал сопротивляться. Впервые за много месяцев сел за ноутбук. Без надежды. Без плана. Просто чтобы остановить этот гул в голове. Скроллил вакансии, не читая. Глаза цеплялись за слова случайно. И вдруг — объявление. «Dead Or Alive inc.» Крупные буквы. Сухой текст. Гарантированный высокий гонорар. Операции за пределами обычных зон. Полная анонимность. Он смотрел на эти слова долго. Ничего не чувствовал. Но что-то внутри — не надежда даже, а просто инерция — толкнуло вперёд. Он заполнил форму. Даже не помнил, что написал. Ответ пришёл через день. Адрес в центре города. Время собеседования. Он побрился. Нашёл рубашку без пятен. Вышел на улицу, где шёл холодный дождь. Не думал о том, зачем. Просто шагал. Офис встретил стеклом, металлом, светом ламп. Улыбка ресепшионистки была вежливой и бездушной. Собеседование было коротким, почти ритуальным. Лаборатория — кровь, психотесты, анкеты. На бланках несколько раз повторялась фраза: «Dead Or Alive inc. не несёт ответственности за вашу жизнь и здоровье.» Он не читал. Просто подписал. На выходе его уже ждал чёрный джип. Мрачный, затонированный. Увозил за город, на заброшенную взлётную полосу. Там ждал огромный чёрный конвертоплан. Металлический зверь. У трапа стояла девушка в строгом чёрном костюме. Рядом молчали люди в униформе с нашивками «D.O.A.». Провели его внутрь. Внутри конвертоплана уже сидели другие. Разные. С чужими лицами, чужими судьбами. У иллюминатора — подросток с короткими дредами, слишком юный для такой поездки. В наушниках гремел тяжёлый бит, губы повторяли слова, которых никто не слышал. Он пришёл сюда сам — подписал всё без раздумий. Сказал, что это «экстремальный туризм». Похоже, верил. Или хотел верить. Через проход — женщина лет сорока, в аккуратной блузке, с папкой на коленях. Её лицо было спокойным, почти отстранённым. Увидев на экране сайта D.O.A. слово «лечение», она не колебалась. Была уверена: либо это, либо смерть. Теперь просто ждала — как пациенты ждут анестезии. В углу — парень с затылком, побритым до кожи, и костяшками, покрытыми старыми шрамами. Бывший вышибала или солдат? Он сидел неподвижно, но мышцы под кожей дёргались. Он знал, куда едет. И знал, чего бежит. Никто не говорил. Только взгляды. Холодные. Пустые. Через полчаса конвертоплан рванул в небо. Под брюхом остались города, трассы, чужие жизни. А впереди — карантинный штат Сейбл. Закрытая зона. Техногенная пустошь. Место, откуда не возвращаются. Но именно туда их вёл контракт. Туда они летели. Чтобы стать хотя бы чем-то. Пусть даже всего на мгновение. Но именно туда их вёл контракт. Туда они летели. Чтобы стать хотя бы чем-то. Пусть даже всего на мгновение. А может — чтобы исчезнуть окончательно. Без следа. Без имени. За окнами начинала темнеть стальная даль. Облака — как сваленные в кучу мешки праха. В кабине сгущалась тишина. Тяжёлая, как приговор. И вдруг — удар. В ушах заложило, кожа покрылась потом. Кто-то вскрикнул. У кого-то закапала кровь из носа. Он хватал воздух, будто того становилось всё меньше. Желудок сжался, сердце пошло вразнос. Свет мигнул. Рвано. Как будто моргнуло само небо. Девушка в чёрном костюме не пошевелилась. Люди в форме D.O.A. — тоже. А потом… Двое — мужчина и та самая женщина с папкой — рухнули почти одновременно. Без звука. Без судорог. Как будто выключились. Через несколько минут их тела выбросили в океан. Бесшумно, буднично, как мусор. И ни один из сопровождающих не посмотрел назад. Он понял: выбора больше нет. Теперь всё по-настоящему. Впереди — только Сейбл. И то, что за ним. Конвертоплан сбавил скорость с резким скрежетом — словно сам не хотел садиться. Потом опустился люк, и их выгнали по одному — с парашютами. Без инструкций. Без предупреждений. Просто шаг — и вниз. Ветер ревел в ушах, вырывал проклятия и крики. Внизу расплывалось побережье мёртвого озера. Когда он раскрыл парашют, успел рассмотреть разбитую линию берега — словно кто-то сожрал куски суши и выплюнул кости. Воды почти не было. Лишь вязкая чёрная жижа, треснувшая местами как старый асфальт. Он упал у самой кромки. Задышал. Огляделся. Вокруг простирался бывший посёлок — теперь просто руины под названием Тар-Ферри. Половина домов стояла без крыш. Другая половина — горела когда-то настолько ярко, что кирпичи поплавились. Стены были исписаны выцветшими знаками карантина, среди которых виднелись странные символы — кто-то царапал их ножом или камнем. Окна выбиты. Двери либо выдраны с мясом, либо забиты листами ржавого железа. Ни звука. Даже птиц не слышно. Ветер носил по улице сухие клочья травы. На обочине валялись скелеты машин — лишённые колёс, моторов, даже обивки сидений. Всё, что можно было снять и унести, сняли и унесли. Далеко за посёлком виднелись холмы — обугленные, изрезанные трещинами, как высохшее тесто. Когда-то их покрывали виноградники — теперь остались чёрные обрубки лоз, воткнутые в землю, как колючие проволочные ловушки. Над всем этим нависало серое небо, будто свинец расплавили и залили в облака. Он поднялся на ноги. Рюкзак тяжелел. Ни электричества. Ни воды. Ни намёка на жизнь. Только ветер. И пустота. Он тяжело поднялся, скинув с плеч парашютные стропы. Рюкзак больно врезался в лопатки, звякнул чем-то внутри. Он знал содержимое — всё проверял не раз ещё в воздухе: штык-нож М9 в пластиковых ножнах, две литровые бутылки воды с маркировкой D.O.A., пара армейских MRE в серых пакетах. В отдельном отсеке рюкзака лежал плоский чёрный корпус КПК с выгравированным логотипом D.O.A. Экран был поцарапан, но работал. В памяти — копия его контракта, десяток пунктов предупреждений о рисках и ответственности, топографическая карта региона без подписей улиц, пара утилит: фонарь, камера, заметки. Батарея на 94%, но зарядка в комплекте отсутствовала. Он сжал его в руке. Полезная вещь. Не спасёт от голода или выстрела, но может указать направление. Хотя карту стоило бы назвать «карикатурой» — слишком много пустых пятен и серых зон. Одежда сидела плохо — выданный комбинезон цвета тусклого песка, на груди липучка с номером и надписью «D.O.A. / SUBJECT». На локтях и коленях ткань была затёрта, словно уже носили до него. Никакой брони. Никакой карты на бумаге. Никакой инструкции. Он вдохнул — и сразу пожалел. Воздух вонял ржавым металлом, прелой органикой и сыростью, будто всё здесь не умирало, а гнило медленно и с удовольствием. Перед ним тянулся Тар-Ферри. Когда-то — посёлок у воды. Теперь — кладбище стен и теней. Улицы были прямыми, но искорёженные, как кожа старого ожога. Асфальт потрескался, выгнулся буграми. Где ещё можно было пройти, валялись упавшие фонарные столбы, дорожные знаки — смятые, простреленные, покрытые ржавыми подтеками. Там, где надписи ещё читались, в глаза бросались слова «КАРАНТИН» и «СТОЙ». Дома — двухэтажные и одноэтажные коробки — разваливались на глазах. Крыши провалились внутрь. Окна зияли чернотой. Обои выцвели до одинакового серого, покрылись кругами плесени. Двери либо выбиты и утащены, либо приколочены ржавыми листами железа — топорно, с зазорами, будто от страха. На стенах — граффити. Угрозы, ругательства. Странные символы — кольца с крестами, грубые глаза, выгрызенные в штукатурке ножами, ключами, камнями. Следы отчаяния, страха, безысходности. В центре посёлка возвышался магазин — вывеска отвалилась и валялась посреди дороги. Внутри — пустые стеллажи, стекла витрин покрыты пылью и трещинами. На полу — высохшие бурые пятна, как старая кровь. Ветер свистел в дырах, гонял обрывки грязных пакетов и пепел. Время от времени что-то падало с лязгом, словно место живое — но не одушевлённое. Никаких голосов. Ни шагов. Ни собак. Ни птиц. Всё живое либо ушло, либо сдохло. Он посмотрел на экран КПК. Серая карта моргнула точкой его положения у берега — без имён улиц, без подробностей. Надпись «ЗОНА СЕВЕР / ДОСТУП ОГРАНИЧЕН». Больше ничего. Он вздохнул. Затем повернулся к озеру. То, что когда-то было озером. Мараска — название, выжженное на обломках старого пирса. Сейчас — не вода, а чёрная вязкая жижа, местами растрескавшаяся, как иссохший асфальт. Ветер поднимал с неё едкий запах тухлой химии. Там, где ещё плескалась жидкость, виднелись ржавые пятна и масляные разводы. Вдалеке, на холмах — обугленные поля. Когда-то их населяли виноградники. Теперь — лишь почерневшие лозы, воткнутые в землю, как колючая проволока. Трещины рассекали склоны. Всё вокруг выглядело неживым. Он сжал рукоять рюкзака, оглянулся на пустой посёлок. Ветер ударил в лицо пылью. Шагнул вперёд. Глава 9 Он шёл вдоль разбитой улицы, глядя на руины, которые когда-то были домами. Кто-то оставил велосипед посреди дороги — заржавленный, погнутый, на половину вросший в растрескавшийся асфальт. Двери домов скрипели от ветра. Где-то хлопнул лист железа — он замер, вслушиваясь, но кроме ветра ничего не услышал. КПК периодически терял сигнал, карта мигала — но всё равно был полезен. На экране значилась старая заправка на севере-западе — квадратное пятно с надписью «СТАНЦИЯ / СЕВЕР-2». Он решил проверить — может там есть вода. Или инструменты. Шёл осторожно. С каждым шагом ветер казался всё холоднее. Гул в ушах становился громче. На развилке дороги увидел старый указатель — стрелка на бок, надпись сорвана. Но направление совпадало с картой. Он миновал перекрёсток с автобусной остановкой — внутри валялись чьи-то тряпки, обугленные банки из-под еды, рваный мешок. Следов свежих не было. Даже насекомых не было. Тишина стояла такая, что собственные шаги казались чужими. Через пару кварталов показалась заправка. Вывеска наполовину упала, держась на толстых ржавых тросах. Цены на бензин стерлись, остались только поблекшие цифры. Крыша над колонками проломлена. Окна выбиты. Зеленовато-чёрная плесень расползалась по стенам. Он сделал ещё шаг — и тут услышал звук. Что-то шуршало по бетону. Не ветер. Не мусор. Что-то скреблось. Он остановился. Сердце забилось в горле. КПК пискнул и потух — экран замигал и снова включился, но сигнал ушёл. Из-за угла павильона вывалилось нечто. Человеческая фигура — но слишком костлявая, с руками, как обломанные сучья, длинными, с когтями. Голова дёргалась, как у сломанной куклы. Глаза впалые, чёрные. Кожа — словно серая бумага, натянутая на кости. Вслед за ним — ещё два силуэта. Такие же худые. Такие же сломанные. Они не кричали — просто заскребли когтями по бетону и рванулись к нему. Он едва успел развернуться. Рывком назад — и тут же почувствовал, как что-то рвануло комбинезон на плече. Боль — острая, горячая. Он заорал и побежал. Когти чиркнули по спине — не глубоко, но хватило, чтобы ткань разошлась и по коже побежали капли крови. Он не оглядывался. Бежал по разбитой дороге, перепрыгивая через валяющийся бак, спотыкаясь о обломки. Слышал, как за спиной когти лязгали по асфальту. Но спустя несколько секунд — тишина. Он ещё бежал, пока лёгкие не загорелись. Только потом обернулся. Заправка была далеко. Силуэты исчезли. Ни звука. Ни следа. Только ветер. Только пустой, вымерший посёлок. Он шатко сел на корточки. Вытащил КПК — снова включился, пискнул. На экране пульсировала точка его местоположения. Заправка горела красным контуром. Он тяжело дышал, чувствуя, как кровь медленно стекает по боку. Смахнул её рукой. Поднялся. Оглянулся ещё раз — всё так же пусто. Он вытер пот со лба, сжал рукоять ножа на поясе и сделал шаг вперёд. Ветер продолжал выть. Только он и руины. И память о том, что там, в тени заправки, что-то ждало. Он сел прямо на растрескавшийся асфальт, тяжело дыша. Боль в плече была ноющей и тянущей, по боку стекала кровь. Порезы от когтей — рваные царапины, но не слишком глубокие. Он разорвал рукав комбинезона и туго обмотал тканью рану. Выдохнул, перетянул повязку крепче — боль усилилась, но кровь замедлилась. Промокшую ткань он бросил под ноги. Достал КПК — экран треснул в углу, но устройство ещё работало. На экране — карта. Посёлок вокруг — серые силуэты домов и улиц. Никаких меток, ни одной точки назначения. Он перевёл взгляд на раздел «Сообщения». Там — несколько системных уведомлений: — «Добро пожаловать. Следуйте инструкциям. Не нарушайте карантинный периметр.» — «И помните: D.O.A. заботится о вас.» Ни одного понятного указания или координаты. Прокрутил вниз — странные, тревожные записи от неизвестных отправителей: — «Они рядом… слышите?» — «Не выходите за границы. Не идите к берегу.» — «Кто-нибудь ещё жив?» — «Зачем они это делают?» — «Вчера пропали двое. Никто не ответил на вызовы.» — «Если вы видите свет — не смотрите на него.» Все сообщения без подписей, только номера: #004, #157, #099... В разделе «Контакты» — пусто. Пусто, как и всё вокруг. Он убрал КПК и поднялся, крепче сжав рукоять ножа. Боль напоминала о себе при каждом вдохе. Затхлый воздух мешал дышать, но он двинулся вперёд. Дорога петляла среди руин. Где-то впереди — обломки заброшенной заправки, полуразрушенный мост. Серое небо сливалось с пыльным горизонтом. Тишина давила на уши. Ветер рвал разорванные пакеты и бумажки, носил пустые бутылки. Ни одного звука шагов. Ни одного голоса. Лишь шорохи и стуки вдалеке. Он шел осторожно, каждый мускул напряжён. Оглядывался — ни души. Пустота. КПК в руке тихо мерцал — казалось, он единственный свидетель происходящего. Путь вперёд был неопределённым, и единственным ориентиром оставалась надежда, что где-то здесь, среди развалин, найдётся хоть что-то. Он медленно шёл по улице, держась в стороне от открытых площадей, и каждую минуту украдкой поглядывал на экран. КПК был старым, покрытым царапинами, а треснутый угол мешал разглядеть часть интерфейса. Но чат оставался активным — редкие сообщения всё ещё проскакивали. «Кто рядом? Отзовитесь.» «Тишина. Тут больше никого нет?» «Я слышал их ночью.» Он остановился под развалившимся козырьком магазина. Кровь в боку уже подсыхала на ткани, оставляя тёмные пятна. Боль притупилась, но стоило пошевелиться — и она оживала. Он прислонился к стене, тяжело дыша. В голове шумел страх, злость и усталость. Сердце стучало. Но мысли были ясные. «Не знаю, кто эти люди. Не знаю, можно ли им верить.» Всё вокруг вымерло. А на другом конце этих сообщений — кто угодно. Подопытные, как и он? Кто-то, кто уже сошёл с ума? Или те, кто заманивает к ловушке? Он опустил глаза на КПК. Карта не показывала ничего полезного. В сообщениях — паника и обрывки сведений. Информацию нужно было добыть. Но без доверия. Он коснулся клавиатуры и задержал палец. Вдохнул. И решил надеть маску. Вежливую. Безопасную. Скромную. Такую, какой точно не выдаст его намерений. Он начал печатать: «Эй... Всем привет. Я только что прибыл. Простите, если не туда пишу. Просто хотел узнать — это вообще нормально, что тут никого нет? Я вообще не очень понимаю, куда идти...» Он быстро проверил текст. Ни намёка на силу, угрозу, вопросы о координатах. Просто растерянный новичок. Нажал «Отправить». Сообщение появилось в общем чате. Он смотрел на экран, прикусив губу. Никто не отвечал. Пару секунд. Десять. Пятнадцать. Ветер свистел в щелях разрушенной стены. Он глубже втянул воздух и медленно выдохнул. КПК тихо жужжал в руке. Списки сообщений смещались вниз, когда кто-то писал что-то своё. «Привет. Ты тоже новенький? Где ты?» «Лучше уходи, если можешь.» «Не кричи тут про это. Слушай и смотри.» «Не доверяй. Никому.» «Все мы тут новенькие. Ты уже наш.» Он сглотнул, чувствуя, как внутри сжимается что-то холодное. Выключил экран. Вдохнул. Убрал КПК за пазуху. — Ладно… — хрипло сказал он себе под нос. — Давайте играть по вашим правилам. Он оттолкнулся от стены и двинулся дальше по улице. Медленно, осторожно, напряжённо. Каждый шаг — в сторону туманной разгадки. Он не знал, кто они. Что они. Зачем все это. Но если ответы где-то были — он их найдёт. Он двигался на юг. Медленно. Осторожно. Сначала шёл вдоль обрушенных гаражей и сожжённых заборов. Потом миновал старую трассу, разбитую, как после войны, где в трещинах росла трава цвета ржавчины. Всё казалось брошенным. Мёртвым. Ненастоящим. КПК не ловил ничего — ни сигнала, ни карт. Лишь редкие пульсирующие метки в чате. Пульс живых. Он уже почти подошёл к разрушенному перекрёстку, когда впереди показались силуэты. Три фигуры. Два мужчины и девушка. Их лица были скрыты — маски, платки, очки. Одежда пёстрая, как будто собрана по кускам из разных эпох. Говорили по-английски, с акцентом — грубым, но не враждебным. Арабским, кажется. Он инстинктивно потянулся к ножу, но девушка первой подняла руку — ладонью вверх. — Спокойно. Не стреляем. И ты не стреляешь, да? Он кивнул. Молчал. Ждал. Один из мужчин — выше других, с черной банданой и рюкзаком на одном плече — шагнул ближе. — Первый день? — спросил он. Тот снова кивнул. — Мм. Видно. Мужчина хмыкнул, достал из сумки свёрток и протянул. — Ешь. Тёплое. Свёрток был в вощёной бумаге. Мясо. Пахло специями и жиром. Он аккуратно взял — не ел с посадки. — Имя? — спросила девушка. — ...Ник. — Удобно, — кивнула она, — нас зовут примерно так же. Ник, Сара, Омир. Она улыбнулась, но взгляд оставался острым, как нож. — Это настоящие имена? — спросил он. Они переглянулись. Молчание. — А зачем? — сказал второй мужчина, Омир. — Никому здесь не нужны настоящие. Только глупцы ими разбрасываются. — И не жди, что тебе скажут больше, — добавила Сара. — Все хотят выжить. А ты? Он молча кивнул. Жевал. Мясо оказалось горячим, острым, слегка горьким. Но шло легко. Словно тело само понимало: еда — это жизнь. — Мы строим базу, — неожиданно сказал Омир. — К юго-востоку отсюда. — И нет, не зови нас туда, — добавила Сара. — Мы не ищем компании. — Но если будешь мимо проходить… увидишь выстрелы в небо, дым, огонь — можешь заглянуть. — Только один раз, — строго сказал Ник. — Один. Раз. Он снова кивнул. Смотрел, пытался запомнить их лица, походку, акценты. Никто из них не торопился делиться. — Совет, — сказал Ник, уже отходя. — Не стой тут долго. — Почему? — спросил он. Сара улыбнулась чуть криво. — Потому что если ты долго стоишь на этом острове… — …он забирает тебя, — закончил Омир. — Тут нельзя ошибаться. Или останешься в тени навсегда. И они ушли. Просто развернулись и побежали в сторону холмов, оставив после себя лишь следы и запах мяса в пальцах. Он стоял минуту, потом медленно сжал КПК в руке. Снова двинулся вперёд. Быстрее. Он сперва ускорился после встречи с троицей на дороге. Слова звучали в голове как эхо. «Беги. Этот остров не прощает ошибок». Глупости. Куда бежать? Кто его тут ждёт? Никто. Он сбавил шаг, тяжело дыша, и побрёл медленно. Южнее. Ветер бил в лицо, поднимал пыль и мелкий мусор, выметал остатки жизни из домов. Вскоре впереди показался забор. Грубый, собранный из обломков машин и ржавых листов металла. На воротах висел выцветший, но ещё различимый знак: жёлтый, корявый череп. Труба дымила на крыше разрушенного бара. Он приблизился осторожно. — Эй! Привет! Есть кто живой? Глухо скрипнула створка наверху. Показалась фигура с винтовкой. — Остановись. Руки покажи. Он поднял ладони. — Не стреляйте. Я просто… новенький тут. Страж долго смотрел на него. Плюнул через зубы. — Хрен с тобой. Проходи. Медленно. Ворота открылись, лязгая и скрипя. Он шагнул внутрь. Тепло ударило в лицо — от бочек с огнём. Повсюду люди: оборванные, грязные, но живые. Кто-то варил суп из консервов, кто-то чистил оружие. Слышался смех, спор, ругань. Запах дыма, копоти, гнили. К нему подошёл местный. Тощий, с шрамом через губу. — Ну привет, герой. Добро пожаловать в ад. — Это что за место? — База Елоу Джек. Торговцы, контрабандисты, отбросы — кто как себя называет. — И вы тут… живёте? — Ха. Мы тут выживаем. Деньги забудь — они здесь не работают. Меняешь то, что есть, на то, что нужно. Или сдыхаешь. Он мотнул головой в сторону костра. — Кто не успел понять правила, уже в земле. Герой нахмурился. — Я должен был работать с D.O.A. Контракт, бабки… — Ха-ха! — мужчина кашлянул от смеха. — Деньги? Забудь. Ты теперь здесь. Навсегда. Контракт твой просто билет в один конец. Парень молчал. Мужчина продолжил уже тише: — На Кратоне нет выхода. Здесь нечисть, психи, каннибалы. Ну и эти ублюдки из D.O.A. контролируют что хотят. Никому не доверяй. Никому. В этот момент их разговор оборвал страшный звук. Вибрация воздуха, грохот винтов. Он задрал голову. Над лагерем завис вертолёт, чёрный, зловещий. Белый знак на боку: D.O.A. — ЛОЖИСЬ! — кто-то заорал. Все рухнули на землю. Он едва успел последовать примеру, когда винтокрыл плюхнулся у ворот. Вихрь песка и пыли поднялся стеной. Три фигуры вышли из чрева машины. Двое в чёрных шлемах с жёлтыми визорами — лица не видно. Между ними — высокий человек в красной маске-черепе с серебряными узорами. На плече шеврон с надписью: D.O.A. / RED SQUAD. Все замерли. Ворота раскрылись без команды. Тишина гробовая. Красная маска прошёл вперёд, посмотрел на толпу. Голос — низкий, ржавый, цепкий. — Где она? Никто не ответил. Он повторил, уже громче: — Где Джейд Волкер? Из толпы раздался дрожащий голос: — Я… здесь. Она встала. Худая, в рваной одежде. Красная маска не колебался. Подошёл вплотную. Молча ударил её под рёбра. Она согнулась, захрипела. Он навис над ней. — Значит, ты не любишь D.O.A.? — Я… Я… люблю! — выдавила она сквозь кашель. — Правда? Выстрел. Тишина. Пуля вошла ровно в лоб. Она упала без звука, кровь струилась на песок. Из толпы вырвался мужик, грязный, с перевязанным плечом. — ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ, СУКА!? КАКОЕ ПРАВО!? Красная маска медленно повернулся к нему. Взгляд сквозь прорези маски был ледяным. — Я капитан Краст. Отряд Красный. Хочешь возмездия? Давай. Кулаками. На смерть. Мужик заревел, рванулся вперёд. Они сцепились. Герой видел, как капитан уклонялся, смеялся. — Давай, давай! Ещё! Кулаки хлестали по броне. Кровь текла. Мужик не останавливался. Но улыбка на лице Краста исчезла. Голос стал ровным. — Красные. Огонь. Два солдата подняли оружие. Очереди разорвали мужчину в клочья. Выпотрошенные кишки упали на землю. Кровь брызнула на ботинки. Тишина. Красная маска посмотрел на всех. Голос хриплый, спокойный. — Помните. D.O.A. заботится о вас. Он развернулся. Отряд пошёл к вертолёту. Винтокрыл взревел и поднялся, оставляя за собой вихрь и песчаную бурю. Все медленно поднялись. Кто-то молился. Кто-то плакал. Герой стоял посреди лагеря, не зная — что дальше. Местный с шрамом посмотрел на него устало. — Ну… добро пожаловать. Тут так всегда. Тот кивнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от холода и страха. Он понял одно: этот остров не ждёт его. Он ждёт, чтобы он умер. Он стоял еще пару минут, глядя на то, как в ворота захлопывается мертвая тишина. Никто его больше не останавливал, не звал и не провожал. Напротив — все словно старались не смотреть в его сторону, кто-то поспешно натягивал воротник, кто-то поднимал с земли тело девушки, а другие молча сгребали обрывки мозгов и крови в ржавое ведро. Герой смотрел на все это и понимал — здесь больше никто ему ничего не скажет. Он не узнает от них ничего важного, кроме того, что уже услышал. Да и слышать было тошно. Он развернулся и молча пошёл прочь, не оборачиваясь. Юг. Вниз по расплавленному безлюдному шоссе. Дорога была выжжена и потрескана, из трещин торчали сухие кусты, словно ржавые иглы. Далеко впереди, на горизонте, чернел силуэт полузаброшенного города. Он шёл туда. Путь был долгим и странно гулким — ветер играл пустыми железными банками и выл между покосившихся рекламных щитов. На одной остановке он заметил раскиданный барахло: чей-то старый вещмешок, вывернутый и обшаренный до нитки. В куче мусора нашлись: старые поношенные берцы (левая шнуровка оторвана и заменена проволокой), рваные штаны с десятком заплаток и грязными разводами, когда-то белая, а теперь серая от въевшейся грязи майка, бафф — серый, истончённый, весь в пятнах и порезах, и сверху — длинная, потертая оливковая мантия с капюшоном, изнутри поеденная молью, но всё еще способная скрыть фигуру. Он не стал думать долго. Переоделся прямо там, отряхивая вещи от пыли и опарышей. Зашнуровал берцы, затянул бафф на лице, поднял капюшон. — Ничего не видно и ничего не видно обо мне. Отлично. — устало выдохнул он, глядя на свои руки, перепачканные пылью и засохшей кровью. Он не хотел больше пугать лишних людей своим пустым взглядом. Да и сам не знал, кем он был теперь. Подняв ворот мантии, он побрел дальше на юг — в сторону города, который темнел впереди неровной грубой массой бетона и ржавого железа. И если кто-то и смотрел на него издалека — видел просто еще одного призрака этого мёртвого острова. Он глубже погрузился в лабиринт разбитых улиц, каждый шаг отдавался эхом в пустых, полуразрушенных зданиях. Вдруг впереди раздалась резкая канонада выстрелов — звук, который здесь казался одновременно чужим и смертельно знакомым. Он замер, прижавшись к стене заброшенного дома, и пригляделся. На узкой улице столкнулись две крупные группы: около пятнадцати человек с одной стороны и почти десять — с другой. Все в масках и кустарной броне, они метко палили из самодельных винтовок и пистолетов, заглушая в воздухе звуки раскалывающегося бетона и ржавых металлических листов. Пули рикошетили от остатков припаркованных машин, искры разлетались, как будто сама земля вздрагивала от их ярости. Он прикрыл лицо рукой, пытаясь не вдохнуть пыль и запах гари. Взрыв гранаты сотряс воздух, заставив всех замереть на секунду, прежде чем бой возобновился с новой силой. Несколько бойцов с обеих сторон упали, а оставшиеся резко сменили позиции, как будто в жестокой игре разума и тактики. Через несколько минут перестрелка стихла. Оставшиеся в живых быстро ретировались, бросая раненых и трупы без всякой жалости. Он осторожно вышел из укрытия, взгляд его приковали тела — изорванные, обезображенные, наполовину погружённые в грязь и кровь. На одном из них, еще теплого, он заметил оборванную записку, испещренную непонятными цифрами и символами — возможно, это был код или координаты. Пока он изучал находку, КПК внезапно завибрировал, прервав тишину. На экране возникло новое сообщение из общего чата — без имени и номера отправителя, только холодный, угрожающий текст: «ТЫ ВИДЕЛ. МОЛЧИ. ИНАЧЕ — ТЫ СЛЕДУЮЩИЙ.» Пульс участился, сердце застучало громче в груди. Он быстро спрятал записку, словно предчувствуя, что каждая секунда здесь на вес золота, а сломанный город не прощает слабостей и ошибок. Он откинулшись к стене, глубоко вздохнул, стараясь унять дрожь в руках. Сообщение на КПК несло в себе угрозу, но не было ни единого намёка, кто именно его послал. Здесь, на этом острове, каждое имя — загадка, каждое слово — потенциальная ловушка. Он взглянул на записку, найденную на теле. Цифры и символы казались бессвязными, но в глубине души он понимал: это ключ к чему-то большему. Возможно, координаты базы, или пароль к тайной встрече. Отложив опасения, он решил держать её при себе, пока не разберётся, кому и когда можно доверять. Шаги, отдалённый звук двигателя — кто-то приближался. Он быстро спрятался в переулке, прижавшись к стене. В узком проёме показались две фигуры — одеты так же, как участники перестрелки, но без оружия. Они тихо говорили между собой на языке, который он не понимал, время от времени поглядывая по сторонам. Они прошли мимо, не заметив его. Сердце колотилось, но он не стал выходить из укрытия — слишком много опасностей в этом месте. В КПК снова всплыло сообщение, на этот раз в личной переписке, без номера отправителя: «Если хочешь жить — не связывайся с группировками. Ищи старый маяк на восточном побережье. Там — ответы.» Ему пришлось поверить. Отныне задача была ясна: выжить, добраться до маяка и понять, что скрывается за этой бесконечной тьмой. Любая ошибка могла стать последней. Он собрал волю в кулак и, прихрамывая от старых ран, направился в сторону восточного берега. По пути он постоянно проверял КПК, ловя мелькающие сообщения и предупреждения, словно остров жил своей собственной, зловещей жизнью.