Глава 1. Зов из-за кулис.

Фонтейн шумел, как всегда. Улицы были полны воды и слов, льющихся с уст публики и газетчиков, вечный спектакль в городе, где правда часто звучала фальшивее аплодисментов. А Линетт молчала. Молчание стало её ремеслом не хуже фокусов. Сегодня она снова отработала номер: ловкие руки, сдержанная улыбка, исчезновение в ящике и возвращение в тени. Публика аплодировала, Лайнэль улыбался — а в глубине тела что-то уже начинало дрожать. С самого утра, с той самой волны жара под кожей, она знала — течка близко. Она не любила показывать слабость. Не любила быть омегой. Поэтому, как только занавес опустился, Линетт исчезла. Ушла за сцены, поднялась в гримёрку, закрыла дверь на щеколду. Закутавшись в шарф, сжав челюсть, она медленно, очень медленно, выдохнула — чтобы не дать ходу дрожи. Но феромоны уже пропитывали воздух, тонкие, почти неуловимые, как шлейф от парфюма на запястье. Она не вызывала альфу. Не звала. Не хотела. Но её тело, её природа, её запах — звали сами. Она почувствовала её ещё до того, как услышала шаги. Феромоны чужие — не приторные, нет. Цветочные. Древесные. Острые. Лисьи. — Ты прячешься? — Голос за спиной прозвучал почти насмешливо, и Линетт обернулась слишком резко. В дверях стояла она — в своём кимоно, с лукавой улыбкой и глазами, словно прочитавшими всё, до последней ноты запаха в воздухе. — А я думала, вы, фонтанские омеги, предпочитаете справляться наедине. — Я справляюсь, — коротко бросила Линетт, уткнувшись в ворот своего шарфа. Впервые за долгое время голос дал сбой, срываясь на хрип. Проклятье. Слишком рано, слишком резко. — Разве? — Яэ шагнула ближе. — Твой запах говорит иначе. Зовёт, стонет, трепещет. Такая тонкая ароматика… неужели никто не научил тебя ставить блок? — Он стоит, — выдохнула Линетт, отступая. — Ты просто… слишком чувствительна. — Разумеется, — мурлыкнула Мико. — Я альфа. Но я ещё и лиса, не забывай. Мне не нужно, чтобы меня звали словами. Она подошла вплотную. Тихо, без резкости, но неумолимо. Линетт прижалась к стене — не от страха, нет. От жара, который всё сильнее полз под кожу. Бедра дрожали. Запах её уже нельзя было сдержать. — Я не звала тебя, — прошептала она. — Это… просто природа. — А я не спрашиваю разрешения у природы, — так же шепотом ответила Мико, проводя пальцами по её щеке. — Я лишь иду туда, где пахнет истинной слабостью. Или силой — если повезёт. — Мне не нужен узел. Не нужна ты. — Зато я знаю, чего хочу, — сказала Мико. — И ты пахнешь, как выбор. Они стояли близко. Между телами было лишь дыхание — и его было достаточно, чтобы в комнате стало душно. — Уходи, — прошептала Линетт, неуверенно. — Я подожду за дверью. Не стану трогать. Просто посижу. Услышу твои стоны — и просто... послушаю. Лиса ведь может быть терпеливой. Яэ Мико вышла, закрыв за собой дверь. Линетт осталась в тишине, с пылающим телом и сердцем, которое билось слишком быстро. Её течка только начиналась. А альфа уже была рядом. *** Всё тот же вечер. За закрытой дверью. Запах всё ещё не рассеялся. Он только усилился. Линетт сидела на краю кушетки, вцепившись пальцами в ткань под собой. Щёки пылали. Горло — сухое. Грудь поднималась высоко, как будто в комнате вдруг стало нечем дышать. Запах Яэ Мико всё ещё витал где-то на пороге — ласковый, терпкий, как дым благовоний, от которых кружится голова. Она закрыла глаза. Пыталась успокоиться, считать вдохи, как её учил Лайнэль, — но на счёте "восемь" жар пробрался к пояснице. Слабая судорога по низу живота. Пульсация. Боль, требующая… чего-то. Или кого-то. — Чёрт… — прошептала она. Это было почти как мольба. Словно услышав, как стирается последняя линия между «нет» и «может быть», дверь заскрипела. Медленно, мягко. И в щель просочился не свет — а запах. Лисий, властный. Тепло альфы заполнило комнату раньше, чем она вошла. — Скажи, — голос Яэ звучал почти нежно. — Я уйду, если ты прикажешь. Но только один раз. Скажешь — и меня не станет. Навсегда. Линетт прикусила губу. Она была омегой. Но ей не хотелось быть покорной. Не хотелось быть слабой, ведомой, стоящей в узле, как животное. Но в этой боли было одиночество. А в одиночестве — усталость. А Яэ смотрела не как хищница. Нет. Она смотрела — как та, кто умеет ждать, кто умеет взять — и не разбить. — Закрой дверь, — прошептала Линетт. И не узнала свой голос. Мико молча послушалась. Тогда Линетт встала. Медленно, как будто тело принадлежало не ей. Подошла сама. Ближе. Ещё. Пока между ними не осталась только тишина. Яэ протянула руку, но не дотронулась. Только смотрела. Ждала. — Не трогай... если не уверена, что сможешь остановиться, — сказала Линетт. Голос дрожал. Не от страха. От жара. От желания. — Я лиса, — прошептала Яэ. — Я знаю, когда хватит. Но ты... — она медленно коснулась её подбородка, — ты уже не хочешь «остановиться». Ты хочешь выбрать. И Линетт выбрала. Пальцы сжали ткань кимоно. Губы нашли губы. Поцелуй был тихим — без грубости, но с нарастающим голодом. Как будто всё то, что копилось в омеге — боль, холод, вечное "держи себя в руках" — наконец треснуло. Яэ прижала её к себе, но не властно — крепко, как держат тех, кто сейчас сломается от любого резкого слова. Дыхание Линетт сбивалось, руки тряслись. И всё же она не отстранялась. Напротив — тянулась, будто именно в этом прикосновении было избавление. — Умница, — прошептала Мико в уголок её уха, вдыхая запах течки, что теперь смешался с альфийским флером. — Не бойся. Я не возьму тебя, как зверь. Только если ты сама... — Хочу, — перебила Линетт, срывая шарф с шеи. — Молчи и возьми. Стук сердца был громче всех аплодисментов. На этом спектакле не было зрителей. Именно поэтому он был настоящим. *** Линетт была тиха. Даже когда её дыхание сбивалось, даже когда губы дрожали от жара, в ней оставалась эта особенная тишина — как у воды, скрывающей течение под гладью. Но Яэ чувствовала всё. От лёгкого затаенного стонов до того, как напрягалась линия бедра под ладонью. Она ласкала её не спеша. Пальцы скользили по бёдрам, подол платья поднялся, обнажая тонкую кожу, горячую, как угольки под пеплом. Линетт слегка изогнулась, позволив себе — впервые — стон, едва слышный, но острый, как скрип смычка по струне. — Такая чувствительная, — шептала Мико, целуя её в шею. — Ты прятала это. Прятала от всех. — Прятала от себя, — выдохнула Линетт, запрокидывая голову. Её бёдра подались навстречу, влажность между ними становилась невыносимой. Альфа, чьё присутствие наполняло комнату, — казалось, знала, куда коснуться, как провести языком по внутренней стороне бедра, чтобы омега затрепетала всем телом. — Не бойся… я почувствую, когда ты захочешь больше, — сказала Яэ. И в этот миг ввела в неё два пальца — медленно, с вниманием, с тем особым ощущением, как будто в этом акте было не только желание, но признание. Линетт вскрикнула, глухо, прикусив губу. Дрожь прокатилась по телу. Она выгнулась, сжимая простыню, пока альфа двигалась в ней, зная каждую грань её терпения. Пульсирующее тепло в животе разрасталось, готовясь разлиться. — Мико… — прошептала она, и впервые в голосе не было ни страха, ни отрешённости. Только зов. Настоящий. И Мико отозвалась. Сняв кимоно, она обнажила своё тело — тёплое, пахнущее сладко и глубоко, с лёгким флером лисьего возбуждения. Её фаллос, плотный, скользкий от предэякулята, был готов — и тело Линетт знало это. Текло, дрожало, звало. — Позволь мне, — сказала Яэ, касаясь её лба своим. — Я войду — и ты больше не будешь одна. Омега кивнула. Медленно. Сдерживая слёзы — не от боли, от полнейшего, безоружного согласия. Когда альфа вошла — медленно, глубоко, с сдавленным выдохом — Линетт зажмурилась. Боль была острой, но сладкой. Её внутренние стенки жадно сжимались вокруг альфы, а феромоны вырвались, как вихрь: запах желания, смирения, дикого зова природы. В этот миг ничто не было важнее, чем связь. — Теплая… родная… — Мико застонала, двигаясь в ней, прижимая к себе крепко. — Ты создана для этого. Линетт раскрылась. Телом, звуком, запахом. Она прижималась, впивалась ногтями, звала, пока жар не достиг пика. Когда альфа застонала и толкнулась последний раз — узел начал формироваться. Линетт вскрикнула, не сдержавшись. Толчки становились медленнее, глубже, пока плотный выступ не заперся в ней — расширился, замкнул. Узел. Её тело сжалось, подстраиваясь. И в этом замке, полном жара и наполненности, она впервые позволила себе не держаться. — Не уходи, — выдохнула она, едва слышно. — Я с тобой, — ответила Мико, укрывая её своим телом. — До самого утра. *** Связь замкнута. Узел. Ночь ещё не кончилась. Узел держал их, как клетка из плоти. Линетт дрожала, зажмурившись, прижавшись лбом к плечу Яэ. Внутри пульсировало — горячо, растянуто, слишком плотно. Альфа не двигалась, только тяжело дышала над ней, уткнувшись носом в волосы, впитывая запах течки, который теперь лился из Линетт без удержу. — Ты прекрасная, — выдохнула Мико, проводя ладонью по спине омеги, — такая чувствительная, такая жадная на ласку… ты просто забыла, как это — быть желанной. Линетт не ответила. Она всхлипнула — тихо, как будто сама себя стыдилась. Бедра у неё дёрнулись, и внутри что-то напряглось сильнее, как будто тело само звало больше. Глубже. Сильнее. — Скажи, — прошептала Яэ, языком очертив край её уха, — ты хочешь, чтобы я перестала быть нежной? Ответ был не нужен. Дрожь тела, вдавленное дыхание, то, как Линетт сжала её плечи, — сказали всё. И Яэ стала другой. С той же любовью — но иначе. Она прижала омегу к себе крепче, развернула её на спину, не размыкая узел. Руки вжались в простыни, ногти царапнули кожу — всё было слишком. Слишком много, слишком ярко, слишком глубоко. Узел внутри раскалился, и вместе с ним ритм стал яростным. Бёдра Яэ двигались резче, как будто тело не могло больше сдерживаться. — Ты создана быть моей, — шептала она, рыча от сдерживаемого удовольствия, — смотри, как принимаешь меня… такая узкая, такая мокрая… Линетт выгнулась под ней, с рывком втянула воздух. Слёзы на глазах. И не от боли. От того, что наконец кто-то видел её. Целиком. По-настоящему. — Хочу… — прошептала она, — не останавливайся… Яэ… Имя альфы слетело с её губ впервые — и Мико сорвалась. Врезалась в неё так глубоко, что воздух исчез из лёгких. Целовала грудь, кусала плечо, оставляя метку. Не узел, нет — укус временный, но хищный. Омега взвизгнула — и тут же схватилась за альфу, как будто без неё провалится в ночь. — Ты моя, — выдохнула Яэ в её кожу. — Даже если забудешь. Даже если сбежишь. Я всё равно найду тебя по запаху. Плоть внутри сжималась, почти до боли, каждое движение отзывалось пульсацией внизу живота. Линетт задыхалась, тонкие руки срывались с простыни и возвращались на спину Яэ, будто только прикосновение могло её удержать. Кульминация подкралась незаметно. Яэ сжалась, зарычала, вонзилась в омегу последний раз — глубоко, с дрожью, и всё внутри Линетт распахнулось, заполнилось, растянулось до боли. Волна оргазма снесла её, как прилив. Она выгнулась, тело билось в руках альфы, а слёзы катились по вискам. Яэ прижалась лбом к её груди. Долго не двигалась. И только потом, сквозь тяжёлое дыхание, проговорила: — Ты не сломалась. Ты расцвела. Линетт слабо улыбнулась. — Просто… никто раньше не поливал. Узел всё ещё держал. Но теперь он не казался клеткой. Он был якорем. И защита была не в блоках, а в руках альфы, которая осталась. *** Сутки прошли в узле. Потом — в другом. Ещё более глубоком, длинном. Яэ держала её, как своё — не в боли, а в том исступлении, которое оставляет следы не на коже, а на дыхании. — Всё… — прошептала Линетт на третий день, прижавшись лбом к груди альфы. — Больше не могу… Яэ поцеловала её в лоб. — Я отпущу тебя. Когда ты сама отпустишь. Но тело Линетт лгало. Оно само тянулось. Оно стонало, прежде чем рот успевал сказать «нет». И когда узел спал — ненадолго — омега сама вела пальцы альфы к себе, невнятным шёпотом тянулась: — Ещё… чуть-чуть… пожалуйста… ** На пятый день всё стало другим. Не Яэ прикасалась к Линетт — Линетт просыпалась раньше. Влажная между ног, жаркая, будто сердце переместилось в пах. Она ложилась сверху, водила по груди альфы языком, стыдливо пряча глаза. — Я… снова… — Хочешь? — Не спрашивай… просто… возьми… И альфа брала. Так, как просили. Без слов. Без прелюдий. Глубоко. Точно. С каждым толчком в омеге рушилось что-то — осторожность, страх, выученные фразы о самоконтроле. ** На седьмой день она уже не уходила из объятий Яэ. Даже во сне — хваталась, если альфа смещалась, искала запах, ныряла под руку, как лиса в нору. — Ты… наркотик… — выдохнула она. — Ты… сломала во мне что-то. — Нет, — мягко ответила Яэ, целуя её в плечо. — Я просто показала тебе, что ты хочешь жить иначе. ** Вторая неделя началась не с течки. Но с новой просьбы. — Мы… уже не связаны, — сказала Яэ, пальцем обводя следы от зубов на бедре Линетт. — Твоё тело успокоилось. — А я нет, — отрезала та. И приподнялась, снова оседлав альфу, с дрожью. — Пожалуйста. Ещё. — Почему? — Потому что… только когда ты во мне… я не чувствую пустоту. И снова. И снова. С криками, с поцелуями, с рыданиями. Первые стоны были робкими. Потом они стали требовательными. А в третью неделю Линетт начала шептать слова, от которых у Яэ Мико щемило в груди: — Не отпускай. — Даже если я скажу "иди", — не слушай. — Не будь доброй. Будь моей. ** На двадцать девятый день она попросила её уже не голосом. Она подошла — вся в царапинах от прежних ночей, губы припухшие, запах альфы въевшийся в волосы, — и легла на простыню. Медленно, будто в храм. Как будто это уже не постель, а место для исповеди. — Возьми меня. Даже если не течка. Даже если не положено. — Возьми. Пока я не научусь жить без тебя. — А потом… если научусь — останься всё равно. И Яэ взяла её. Не в узел. А в вечность. *** Гнездо. Дом из прикосновений. Линетт свернулась в нём, будто в коконе, обхватив ногами ногу Яэ. Та читала что-то на полусветлом экране, разложившись в постели, в кимоно нараспашку, с влажными следами от вечернего душа. Запах её был слабее, чем в ту первую ночь. Но Линетт всё равно трепетала. Тело отзывалось на присутствие альфы так, будто внутренний зов никогда не утихал. — Мико, — прошептала она. — Ммм? — Я хочу. Пальцы сжались в ткань на её животе. Яэ отложила планшет, посмотрела вниз. В глазах — мягкость, но и осторожность. — Линетт… ты уже не в течке. Твоё тело больше не требует узла. — Но я — да, — упрямо, хрипло. — Я хочу чувствовать, как ты… внутри. — Сейчас? — Всегда, — прошептала Линетт и потянулась вверх, прижимаясь лбом к шее альфы. — Я не знаю, почему. Просто, когда ты во мне… всё правильно. Яэ не ответила сразу. Только обвила её руками и уложила на спину. В темноте глаза Линетт блестели, дыхание уже дрожало. — Ты знаешь, что это? — шептала Мико, лаская внутреннюю поверхность бедра. — Это не просто влечение. Это… — Привязка, — выдохнула Линетт. — Я знаю. И всё равно прошу. Не уговаривай меня. Она выгнулась под её ладонью. Мико провела пальцами по скользкой коже между бёдер — Линетт уже была готова, как будто тело само помнило, на что способна альфа. — Тогда я не буду нежной. Не сегодня, — сказала Яэ. — Ты просишь, как взрослая. Я дам тебе по-настоящему. Линетт не ответила — только встала на колени, опустившись на локти. Медленно, будто стыдилась, но всё же подалась назад, показывая себя — всю, открытую, податливую, пульсирующую. — Так? — выдохнула она, даже не оглядываясь. И этот тихий, дрожащий голос обжёг Яэ хуже феромонов. — Именно так, — прорычала альфа, подходя сзади. Яэ провела рукой по изгибу спины, по бёдрам, вжимая пальцы в кожу. Линетт дрожала, но не от страха — от предвкушения. В этом положении она чувствовала себя наконец-то покорённой, не слабой, а признанной. Когда альфа ставит — значит, принимает. — Такая послушная… — выдохнула Мико. — Никогда бы не подумала. Ты же — тень. Ты же — холод. — Я… только с тобой… — простонала Линетт, подаваясь назад, едва не касаясь бедром её паха. — Я хочу, чтобы ты вошла так. Глубоко. Пока не забуду, как дышать. Яэ не заставила себя ждать. Вход был резким, вязким. Линетт зашипела сквозь стиснутые зубы, руки дрожали на простынях. Тело растянулось, как струна. В этом положении всё ощущалось сильнее — толчки били вглубь, каждый — как раскат жара по позвоночнику. — Мико! — вскрикнула она, когда та вогнала её до конца. — Ещё… сильнее… не жалей… — Так говори. Громче. Чтобы слышала не я — а вся улица, — шептала Яэ, нависая, крепко держась за талию омеги. — Возьми меня… альфа… вся твоя, слышишь? — уже почти рыдала Линетт, подставляя себя, раскрываясь. — Закрой меня узлом, как дверью. Пусть ничто не войдёт, кроме тебя… Толчки становились яростнее. Влажные хлопки тел, стоны, слёзы, — всё смешалось. Когда узел начал набухать, Яэ замедлилась, чтобы не травмировать, но Линетт, как безумная, оттолкнулась назад, буквально насаживаясь сама, требуя: — Глубже! Впусти! Я жду тебя, я хочу! И альфа заперлась в ней. Линетт вскрикнула — выдохнулся воздух, тело свело от переполненности, она рухнула на простыни, дрожащая, но довольная. — О боги… — выдохнула она. — Так… всегда… Яэ накрыла её сверху, не вынимая. Сжимая руками, как свою добычу. Целовала в шею, в затылок, в плечи, где оставались фиолетовые метки. — Ты моя. Моя до боли. До желания… до привязки. — И дальше, — прошептала Линетт, уже почти засыпая с узлом внутри себя. — Возьми меня и завтра. И послезавтра. Пока я не перестану хотеть дышать тобой. — Тогда ты останешься в этом гнезде надолго, моя сладкая омега. И узел не спадал. Как и желание. *** — Тогда я не буду нежной. Не сегодня, — сказала Яэ. — Ты просишь, как взрослая. Я дам тебе по-настоящему. Линетт не ответила — только встала на колени, опустившись на локти. Медленно, будто стыдилась, но всё же подалась назад, показывая себя — всю, открытую, податливую, пульсирующую. — Так? — выдохнула она, даже не оглядываясь. И этот тихий, дрожащий голос обжёг Яэ хуже феромонов. — Именно так, — прорычала альфа, подходя сзади. Яэ провела рукой по изгибу спины, по бёдрам, вжимая пальцы в кожу. Линетт дрожала, но не от страха — от предвкушения. В этом положении она чувствовала себя наконец-то покорённой, не слабой, а признанной. Когда альфа ставит — значит, принимает. — Такая послушная… — выдохнула Мико. — Никогда бы не подумала. Ты же — тень. Ты же — холод. — Я… только с тобой… — простонала Линетт, подаваясь назад, едва не касаясь бедром её паха. — Я хочу, чтобы ты вошла так. Глубоко. Пока не забуду, как дышать. Яэ не заставила себя ждать. Вход был резким, вязким. Линетт зашипела сквозь стиснутые зубы, руки дрожали на простынях. Тело растянулось, как струна. В этом положении всё ощущалось сильнее — толчки били вглубь, каждый — как раскат жара по позвоночнику. — Мико! — вскрикнула она, когда та вогнала её до конца. — Ещё… сильнее… не жалей… — Так говори. Громче. Чтобы слышала не я — а вся улица, — шептала Яэ, нависая, крепко держась за талию омеги. — Возьми меня… альфа… вся твоя, слышишь? — уже почти рыдала Линетт, подставляя себя, раскрываясь. — Закрой меня узлом, как дверью. Пусть ничто не войдёт, кроме тебя… Толчки становились яростнее. Влажные хлопки тел, стоны, слёзы, — всё смешалось. Когда узел начал набухать, Яэ замедлилась, чтобы не травмировать, но Линетт, как безумная, оттолкнулась назад, буквально насаживаясь сама, требуя: — Глубже! Впусти! Я жду тебя, я хочу! И альфа заперлась в ней. Линетт вскрикнула — выдохнулся воздух, тело свело от переполненности, она рухнула на простыни, дрожащая, но довольная. — О боги… — выдохнула она. — Так… всегда… Яэ накрыла её сверху, не вынимая. Сжимая руками, как свою добычу. Целовала в шею, в затылок, в плечи, где оставались фиолетовые метки. — Ты моя. Моя до боли. До желания… до привязки. — И дальше, — прошептала Линетт, уже почти засыпая с узлом внутри себя. — Возьми меня и завтра. И послезавтра. Пока я не перестану хотеть дышать тобой. — Тогда ты останешься в этом гнезде надолго, моя сладкая омега. И узел не спадал. Как и желание. *** Это началось ночью. Тихо. Почти как простуда. Сначала Яэ Мико тяжело дышала, затем сбросила одеяло, словно ей было слишком жарко. Линетт ещё спала, свернувшись клубочком у её груди, когда альфа резко села на постели, сжав зубы. — Чёрт… — прошипела она. Пальцы вонзились в простыню. Феромоны вырвались наружу мгновенно. Не медленно, как обычно, а резко, лавиной, густым, почти удушающим запахом гона. Цветочный, но теперь не изысканный — дикий. Липкий. Хищный. Линетт проснулась от жара, который как будто прижигал её изнутри. Глаза расширились. В комнате пахло Яэ — не той, ласковой, спокойной — а альфой в состоянии гона, не сдержанной, опасной. — Мико?.. — прошептала она, садясь. — У тебя… — Не подходи, — прохрипела Яэ, отвернувшись, дрожа. — Я… теряю контроль. — Я не боюсь, — ответила Линетт и встала с колен, подойдя ближе. — Возьми меня. Если тебе больно — возьми меня. Мико повернулась — и в глазах её уже не было привычной теплоты. Только голод. Она схватила Линетт за запястья, пригвоздила к матрасу, в один толчок опрокинув. Не поцеловала. Даже не взглянула в лицо. Просто пахом прижалась к её бедру — и зашипела от нетерпения. Всё её тело било жаром. — Ты моя… моя… моя! — прорычала Яэ, и тут же вошла в неё резко, не давая времени привыкнуть, растягивая до боли, до хруста. Линетт вскрикнула — грудь выгнулась, дыхание сбилось. Это было не как раньше. Это было захватом, проникновением, которое не оставляло сомнений — альфа хочет пометить, сжечь, уничтожить её как отдельность. — Ты хочешь грубо? — рычала Мико, вжимаясь всё сильнее. — Я покажу тебе, как это — быть в гоне с альфой! Толчки были яростные, глубокие. Кожа Линетт обожглась от натиска, простыни под ней мялись в узлы. Она кричала, не от боли — от того, как сильно альфа заполняла её, с каждой минутой всё грубее, всё голоднее. — Ты дрожишь, — выдохнула Яэ, впиваясь в её шею зубами. — Но ты сжимаешь меня, как будто хочешь быть разорванной изнутри! — Да! — закричала Линетт, хватаясь за плечи. — Разорви! Впусти узел, мети, сожми! Яэ сорвалась в финальный толчок — резкий, как удар грома. Узел вонзился в Линетт с такой силой, что омега завизжала, выгнувшись дугой. Феромоны смешались, пульсировали, вязли в воздухе. Комната дрожала от стона, стона, который нельзя было заглушить ничем, кроме слияния. Мико не остановилась. Даже после узла. Она продолжала толкаться — коротко, сильно, глухо, как зверь, которому всё ещё мало. Пот стекал по спине. Зубы оставляли следы. Голос хрипел: — Мало… всё ещё мало… — Дай мне ещё… ты нужна мне… вся… до последней капли… Линетт плакала. От чувств. От переполненности. Но сжимала её крепко, как будто, если Яэ выйдет, она рассыплется. Они провели в узле всю ночь. И ещё одну. Гон не отпускал. А Яэ — уже не хотела быть отпущенной. *** Яэ проснулась в тишине. Такой, которая приходит только после слишком долгих ночей. Не звенящей — глухой. Как будто мир вокруг пропал, оставив только дыхание под боком. Линетт спала, свернувшись. На её плечах — следы от зубов, на бёдрах — фиолетовые разводы от пальцев, на шее — резкий запах альфы, въевшийся так, что от него мутило даже саму Мико. Она не помнила всего. Гон был как затмение. Она знала, что сорвалась — знала, как жадно вонзалась, как двигалась, пока Линетт не перестала говорить. И всё равно — омега осталась. Яэ аккуратно поднялась на локте. Рядом с Линетт было мокро, пахло их обоими — остро, густо, до дурноты. Простыни спутаны, матрас съехал, а на внутренней стороне бедра Линетт — всё ещё стекала смешанная смазка и семя. Альфа сжала челюсть. — Я… — прошептала она, не узнавая свой голос. — Линетт… прости. Омега шевельнулась. Не ушла. Не отвернулась. Просто медленно открыла глаза и посмотрела в потолок. — Ты… в порядке?.. — Мико дотронулась до её руки, едва касаясь. — Я чувствую себя так, — глухо выдохнула Линетт, — будто во мне кто-то побывал… и остался. — Я была… как зверь. Я не хотела — так… не с тобой. Линетт обернулась. Глаза её были не заплаканные — усталые, но странно спокойные. — Ты не понимала, да? — Что? — Что я хотела именно этого. — Чтобы ты сорвалась. Чтобы ты забыла, кто ты. — Чтобы ты перестала быть той вежливой, выдержанной, контролирующей Яэ Мико… и просто взяла меня, как я есть. Мико замерла. Слова резали. — Я оставила на тебе синяки… я была… — …моя альфа, — перебила Линетт. — А альфа в гоне не должна сдерживаться. Так же, как омега в течке. — Если ты думаешь, что я хочу ласки… только её… ты ошибаешься. Я хочу правду. Она села, шатко, стиснув зубы от боли между ног. Колени дрожали, но она не жаловалась. Только подтянула к себе рубашку Яэ, натянула её на плечи, вдыхая запах. — Я вся твоя, — прошептала она. — И теперь… я чувствую, что ты была вся во мне. Яэ провела рукой по её спине. Нежно. Осторожно. — Я всё равно… сожалею. За боль. За то, что не сдержалась. Линетт откинулась на её плечо. — А я не сожалею. — Только… боюсь. — Чего? — Что однажды ты возьмёшь меня так — и не вернёшься. Мико крепко обняла её. И больше не сказал ни слова. Потому что пообещать, что останется навсегда — было бы хуже лжи. Но в тот миг… Она действительно не хотела уходить. ***Яэ Мико проснулась раньше. На подушке рядом — вмятина от сна Линетт, волосы спутаны, на шее следы укусов. Омега всё ещё спала, уткнувшись в простыню, сжимая край одеяла, как ребёнок. Альфа смотрела. Сердце билось с болью, будто вспоминая каждый миг той ночи — толчки, стон, дрожь под руками, царапины на её спине. Всё было слишком. Слишком звериным, слишком голодным, слишком настоящим. Она поднялась с кровати, стараясь не потревожить её, и ушла на кухню. Тихо. Впервые за долгое время в теле не было жара. Осталась только вялость и навязчивая тревога: «а вдруг она жалеет». Яэ приготовила чай. Простую еду — рис, тёплый бульон. Разложила на подносе, взяла мягкое полотенце, настой на ромашке, банку мази от укусов. Всё — как для кого-то очень важного. И вернулась. Линетт уже не спала. Она лежала на боку, смотрела в окно. Тихо. Невыразимо красиво. Вся — в следах ночи. Когда Мико вошла, она не вздрогнула. Не отвернулась. Только посмотрела. Прямо. — Доброе утро, — сказала Яэ. Голос был осторожным. — Ты ушла, — прошептала Линетт. — Я подумала… ты не вернёшься. — Я заварила чай, — просто сказала Мико. — С ромашкой. Чтобы снять спазмы. И принесла мазь. Тебе… должно быть больно. Линетт села. Медленно. Спина дрожала. Она не говорила «да». Но взгляд её стал мягче. — Можно я?.. Мико подошла, села рядом. Смочила полотенце. Осторожно дотронулась до плеча, смыла следы засохшего пота и феромонов. Провела по укусу на бедре, по царапине под грудью. — Я не хотела быть такой грубой, — выдохнула она. — Я боюсь, что причинила тебе… — Ты была настоящей, — перебила Линетт. — И я… не хочу, чтобы ты прятала это. Яэ опустила глаза. — Я просто не хочу, чтобы ты думала, будто я вижу в тебе только тело. Только омегу в течке или в постели. — Я знаю, что ты видишь больше. Но, Мико… — она взяла её за руку, тёплую, пахнущую чаем. — Я тоже хочу быть телом. Твоим. Иногда. — Не нужно бояться за меня. Мне не больно — когда ты рядом. Слова были не громкие. Но после гона, после звериного ритма, после пота и узла — они звучали сильнее любых криков. Яэ приложила губы к её пальцам. Просто. Без желания. Без феромонов. Только тёплый поцелуй. — Тогда позволь мне… остаться. Не как альфа. А как Яэ. — Осталась бы ты — я бы всё равно тебя вернула, — шепнула Линетт и легла обратно, уже под одеяло, уже ближе. Так, чтобы бедро касалось бока альфы. — Потому что теперь ты во мне глубже, чем ночью. И я не хочу вытаскивать тебя. Они пили чай вместе. Яэ держала чашку, пока Линетт прикладывала голову к её плечу. В теле — тяжесть. Но боль уходила. Вместе с одиночеством. И, может быть, впервые, ночь гона не оставила ни стыда, ни холода. *** Солнце лизало края окна, как котёнок — мягко, лениво, золотисто. Яэ сидела на полу, спиной к кровати, в лёгкой рубашке, с чашкой остывающего чая. Рядом — Линетт, босая, с полотенцем на плечах, волосы ещё влажные. Они молчали. Но в этом молчании не было напряжения. Только тишина между теми, кто делил узел. Кто просыпался в запахах друг друга. Мико глубоко вдохнула. Медленно. И сказала: — Я не умею красиво говорить. В том смысле, как ты, — начала она, глядя в чай. — Я умею касаться. Умею владеть. Умею сдерживать. Но говорить... особенно когда страшно… это трудно. Линетт посмотрела на неё. Молча. Терпеливо. В ней было столько же ожидания, сколько боли. — Я… — выдохнула Мико. — Я чувствую к тебе нечто, что больше, чем зов. Больше, чем гон. И даже больше, чем просто желание держать тебя. — Я… не хочу других. Я хочу тебя. Сказано. Без ленты. Без фанфар. Только дыхание, сбившееся на последнем слове. Линетт медленно потянулась вперёд. Коснусь, ответит ли. Но в этот момент Яэ вдруг замерла. Резко. Нос дрогнул. Сердце — тоже. — Подожди… — прошептала она. Глаза сузились, она привстала на колени, придвинулась ближе. Понюхала чуть ниже уха Линетт. Потом — на запястье. Затем, затаив дыхание, прижалась к животу. Очень медленно. — Что ты?.. — удивилась Линетт. И тогда Яэ выпрямилась. Взгляд был уже другим. Поражённым. Осторожным. В чём-то… почти святом. — Ты пахнешь иначе. — По-другому, чем вчера. — Ты пахнешь... теплее. Глубже. Плотнее. — Это… — Линетт приподнялась, сдвинула волосы со лба. — Это плохо? — Нет, — шепнула Яэ. — Это… запах роста. Запах… нового тела. И тут тишина стала гулкой. Почти страшной. — Ты беременна, — сказала она. Тихо. Не как приговор. Как чудо, в которое самой было трудно поверить. — Линетт… ты носишь моего малыша? У Линетт перехватило дыхание. Она не сразу ответила. Просто опустила руки на низ живота. Он ещё был плоским. Без следа. Но внутри… Что-то было. Что-то жило. — Я не чувствовала… — прошептала она. — Но… если это так… если ты уверена… — Я знаю этот запах, — перебила Яэ. — Он один на свете. Его не спутать. Пауза. — Ты хочешь… чтобы я ушла? — выдохнула Линетт. — Пока ещё не поздно. — Я хочу лечь рядом, — ответила Мико. — Положить голову к тебе на колени. Дышать этим запахом. — Потому что теперь я чувствую не просто тебя. А нас. Она сделала именно это. Прильнула к ней, будто молясь. И Линетт положила ладонь ей в волосы. Дрожащую. — Нам нужно поговорить… — прошептала она. — Мы успеем, — ответила Яэ. — У нас теперь вся жизнь.