Часть 1

Холод впивался в Данилу не только снаружи, он давно поселился внутри, в той пустоте, что осталась после Лилии. Ее исчезновение той морозной ночью было как отрезанный звук. Только следы на искрящемся под луной снегу, ведущие в никуда, и записка, сжатая в его замерзшем кулаке: "Так надо, извини рыжик". Отчаяние. Единственная ниточка. Каждый день, как заведенный, Данила повторял ее последний путь. Тот самый маршрут, по которому она шла в магазин или просто гуляла, любуясь зимней сказкой, которая теперь казалась злой насмешкой. Наушники в ушах, на повторе – одна и та же песня. Каждая нота, каждый вздох вокалиста били в виски, напоминая о ее смехе, о том, как она подпевала, закрыв глаза, о тепле ее руки в его руке. Музыка была теперь не утешением, а пыткой, иглой, вонзающейся в незаживающую рану. Он искал. Отчаянно, до тошноты, прослушивая песню снова и снова, пытаясь услышать в ней ее голос, разгадать спрятанный в аккордах шифр. Но слышал только эхо собственной тоски. Он не умел слушать эту тишину. Он хотел звука. Ее звука. Город утопал в предновогодней суете, гирлянды мигали назойливо весело. Данила шел привычным маршрутом, взгляд скользил по заснеженным крышам, по витринам, заваленным искусственным блеском. И вдруг – сердце остановилось, потом рвануло с бешеной силой. В витрине музыкального магазина. За стеклом, среди гитар и нотных альбомов, стояла Она. Лиля. Такая живая. Знакомая улыбка играла на губах, глаза смотрели прямо на него, теплые, полные понимания. Она была в той самой синей шапке с помпоном, в которой ушла тогда. Кашин забыл про холод, про прохожих, бросился вперед, спотыкаясь о сугробы. Его пальцы, не чувствуя льда, впились в холодное стекло витрины. "Лиля!" Он прижался лбом к нему, заглядывая внутрь, пытаясь поймать ее взгляд. И она исчезла. Не растворилась, не ушла, просто не стало. На ее месте отражались его собственное измученное лицо, растерянные глаза, искаженные ужасом и безнадегностью, и огни гирлянд, пляшущие на стекле. Лиля была лишь игрой света, тенями, его собственным изможденным сознанием, выдавшим отчаянное желание за реальность. Отражение. Мираж. Ледяной нож в самое сердце. Он отшатнулся, ощутив физическую боль в груди, как будто кто-то вырвал из него что-то живое. Пустота зазвенела в ушах громче любой музыки. Надежда, вспыхнувшая на секунду ярким пламенем, превратилась в горстку ледяного пепла. Вечер опустился тяжелым, темным покрывалом. Данила брел, не разбирая пути. Ноги сами несли его туда, где ее следы когда-то терялись на пустырь за старым парком. Здесь было тихо, только скрип снега под ногами и далекий гул города. Сугробы лежали девственными белыми барханами. Песня все еще играло в наушниках, но он уже не слышал слов, только монотонный гул, сливающийся с гулом в его голове. Силы покинули его. Не физические, а душевные. Та пустота, которую он носил в себе, стала тяжелее всей вселенной. Он остановился посреди белого поля. Взгляд упал на высокий, нетронутый сугроб у старой ели. Он подошел и медленно, словно в трансе, опустился на колени, потом лег на спину, прямо в снежную перину. Холод мгновенно обнял его спину, проник через куртку. Но это было ничто по сравнению с холодом внутри. Он закрыл глаза. Странно, в наушниках воцарилась тишина – трек закончился. И в этой тишине, под ледяным одеялом, к нему пришло забытое ощущение – покой. Усталость, такая всепоглощающая, что не осталось места даже для боли. Снег был мягким, принимающим. Как будто он возвращался в лоно чего-то огромного и безмолвного. *** Он стоял в теплой, залитой солнцем комнате. Пахло ванилью и свежесваренным кофе. И была Лиля. Настоящая. Живая. Она смеялась, ее глаза искрились, как тогда, до зимы, до исчезновения. Она что-то говорила ему, но слов он не различал, только теплоту ее голоса, как мелодию. Она протянула руку, и он почувствовал ее прикосновение настоящее, теплое, шероховатое от творчества она любила рисовать. Это прикосновение обожгло его изнутри радостью и невыносимой тоской одновременно. Она улыбалась, и в этой улыбке не было упрека, только безмерная нежность и какая-то, прощальная печаль? Он хотел крикнуть, схватить ее, удержать, но тело не слушалось. Он мог только смотреть, впитывая каждый лучик света, исходящий от нее, каждую черточку ее лица, забытого и такого родного. Это был островок совершенного счастья посреди ледяного океана его потери. Пробуждение было грубым и резким. Он открыл глаза. Над ним низкое, серое, бесснежное небо. Холод. Пронизывающий, костный холод, впившийся в каждую клетку. Он попытался пошевелиться, но тело отозвалось тупой, тяжелой болью и странной одеревенелостью. Он лежал в сугробе. Снег покрывал его почти целиком, как саван, оставив открытым только лицо, но и оно было засыпано тонким слоем свежего пушистого инея. Он дышал, и каждое дыхание вырывалось облачком пара, колючим и быстро рассеивающимся. И тогда он ощутил это во всей полноте. Правая сторона лица, ее не было. Вернее, она была, но словно отключена от мозга. Щека, скула, уголок губ все это онемело. Совершенно. Ни боли, ни холода, ни даже ощущения прикосновения снежинок, таявших на коже. Это был кусок мертвого мяса, прикрепленный к нему. Паника, острая и липкая, попыталась подняться из груди, но наткнулась на ледяную преграду усталости и странного отрешения. Он поднял руку движение далось с огромным трудом, пальцы скрючило от холода и дотронулся до щеки. Кончики пальцев встретили жесткую корку льда, сковывающую кожу и волосы на виске. Иней. Тон покрыл его волосы, ресницы, брови, как серебристый морозный узор, превращая его самого в часть зимнего пейзажа. Он был статуей, застывшей в снегу. Чувства накатывали волнами, смешиваясь с физическим онемением я ᴧюбоʙь ϶ᴛу буду ᴛᴇᴨᴧиᴛь и ʙынᴀɯиʙᴀᴛь ᴛᴀᴋ чᴛоб онᴀ ᴩᴀзᴩоᴄᴧᴀᴄь ʙо ʍнᴇ дᴇᴩᴇʙоʍ ᴇᴇ хᴩᴀни, хᴩᴀни, хᴩᴀни ᴦᴧубоᴋо ʙ ᴄᴇбᴇ чᴛобы ᴋончиᴋи ᴨᴀᴧьцᴇʙ ᴄᴛᴀᴧи ᴇю оᴋᴩᴀɯᴇны.. Он лежал неподвижно, глядя в серое небо. Снежинки, редкие и крупные, медленно кружились в воздухе, опускаясь на его заиндевевшие ресницы, на онемевшую щеку. Музыка в наушниках давно умолкла. Воцарилась абсолютная тишина. Та самая тишина, которую он не умел слушать. И тогда, сквозь ледяную корку онемения и усталости, в его сознании, кристально ясно, всплыла та самая фраза, ставшая эпитафией его надежде, ключом к ее исчезновению и его собственной гибели ᴛᴀʍ онᴀ ʙ ᴄʙоᴇʍ бᴇᴧоᴄнᴇжноʍ бᴇᴧьᴇ ᴛихо-ᴛихо оᴛ ᴄчᴀᴄᴛья ᴨᴧᴀчᴇᴛ оно ʙноʙь ᴩᴀᴄцʙᴇᴛᴇᴛ, оно ʙноʙь ᴩᴀᴄцʙᴇᴛᴇᴛ дᴀй боᴦ ᴇᴇ хʙᴀᴛиᴛ Это было не просто осознание. Это было понимание. Лиля растворилась в этой тишине, в паузах, в несказанном. А он все это время орал в наушниках песню, пытаясь заглушить безмолвие ее отсутствия, не в силах принять эту новую, страшную реальность, где ее голос заменила пустота. Он искал ее в звуке, а она ушла в молчание между ними. Снег продолжал мягко опускаться на него, укрывая все плотнее. Холодное, белое покрывало. Он не сопротивлялся. Онемевшая щека не чувствовала прикосновения снежинок. Внутри тоже росла тишина, заполняя ту пустоту, которую оставила Лиля. Он закрыл глаза, уже не различая границы между сном и явью, между жизнью и ледяным покоем. Последнее, что он ощутил это странное, леденящее умиротворение, похожее на растворение. Как будто он, наконец, начинал слышать ту самую тишину. Слышать её..