Глава 4. Раны, которые не видно

Ариана закатила глаза, но никто этого не увидел — только потолочные лампы да белые стены, которые, казалось, тоже начали давить на плечи. «Ну конечно», — подумала она, сжав губы в тонкую линию. — «Только этого мне не хватало — просидеть в этой больнице два дня». Для полного «счастья», как бы она это назвала, если бы не знала, что это звучит глупо. Для чего? Почему именно сейчас? Кто вообще решил, что они — среди всех людей в городе — должны застрять здесь, в этом замкнутом мире боли и страха? Вопросы кружили в голове, будто птицы, не находящие места для отдыха. Но вслух Ариана ничего не сказала. Просто стояла, слегка опираясь на стену, и смотрела, как Джейк начинает бурлить изнутри. Он не молчал. Никогда не был терпеливым. — Подождите, это какая-то шутка! — резко вырвалось у него, едва медсестра успела отойти от стойки. — Нам нельзя здесь оставаться! Женщина вздохнула, как будто уже тысячу раз объясняла одно и то же, и протянула ему какие-то бумаги с подписями, заверенными печатями. — Сэр, мне очень жаль, но это приказ начальства. Вам тоже выделят палату, проведете здесь два дня, и затем мы вас выпустим, обещаю. Вы, главное, ни с кем больше не контактируйте. С этими словами она ушла, оставив их стоять посреди холла, как потерянные фигуры на доске игры, правила которой ещё не были объявлены. Охранники лишь пожали плечами — безразлично, почти равнодушно. Они привыкли. Это была не первая карантинная ситуация, и не последняя. Ариана собралась было что-то сказать. Тихо. Успокаивающе. Может быть, извиниться. В конце концов, всё началось с её ошибки. - Офицер, мне очень жаль, что… Но голос застрял где-то в горле, когда Джейк резко повернулся к ней, будто в этот момент в ней скрывался источник всей его злости. Он сделал шаг вперёд. И ещё один. Дистанция между ними сократилась до опасной. Ариана даже отступила, чувствуя, как спина упирается в холодную стену. Она не ожидала такого напора. Такого презрения. — Тебе очень жаль? — прошипел он, голос его был полон яда. — Нет. Это мне, блять, жаль, что я повёз тебя в эту ебанную больницу. Мне, черт возьми, жаль, что согласился тебя стажировать. Да как тебя вообще взяли?! Единственная награда, которую ты заслуживаешь — «Худший стажёр года». Просил тебя: не лезь. Но ты всё равно ослушалась. Каждое слово резало, как лезвие. Он говорил быстро, громко, будто хотел причинить боль. Хотел, чтобы она поняла, как сильно всё испортила. — Максимум, на что твой девичий мозг способен, — продолжал он, — так это сидеть в офисе и перебирать документацию по алфавиту. А не лезть в дело, где можно запросто получить пулю или... заразиться чёрт знает чем в этой проклятой больнице! Его палец ударил по её значку — металлическая эмблема полиции, которая должна была символизировать принадлежность к системе, а теперь казалась просто бесполезным куском железа. Его голос стал выше, напряжённее. Он срывался. Не потому, что был зол на неё. А потому, что был зол на себя. За то, что позволил ей оказаться рядом. За то, что не смог защитить. — Когда мы выйдем отсюда, — процедил он сквозь зубы, — я первым делом откажусь от тебя. Потому что такая обуза мне точно не нужна. И, не дождавшись ответа — не потому, что не хотел его услышать, а потому, что сам не мог больше говорить, — он резко развернулся и зашагал вглубь коридора. Шаги были решительными, почти гневными. На ходу он ударил кулаком по стене так, что глухой удар эхом отозвался в холле. Ариана смотрела вслед уходящему Джейку, не в силах пошевелиться. Её ноги будто приросли к полу, а спина так и осталась прижатой к холодной стене — как будто это была единственная опора, которая ещё держала её на ногах. Каждое его слово эхом отдавалось в груди, будто иглы, которые втыкались глубже с каждой секундой. Она пыталась дышать — но воздух казался слишком плотным, слишком тяжёлым. Его шаги затихали где-то в конце коридора, но боль оставалась. Острая, жгучая, разрывающая изнутри. Она не плакала. Пока не плакала. Но её губы предательски задрожали. Мелко, почти незаметно, но достаточно, чтобы понять: она сейчас сломается. Просто здесь, среди белых стен, под мерцающими лампами, в окружении людей, которые видели всё. Её взгляд невольно встретился с охранниками. Затем с медсестрой. Они смотрели на неё — кто с сочувствием, кто с равнодушием, кто просто продолжал свои дела, будто ничего особенного не произошло. Это было хуже боли. Стыд накрыл её, как волна. Густой, тяжёлый, заставляющий желать исчезнуть. Ей хотелось провалиться сквозь землю, стать невидимой, перестать существовать хотя бы на миг. Она чувствовала себя разоблачённой, униженной, словно каждый человек вокруг знал, что она — слабая. И тогда она пошла. Быстро. Потом почти побежала. Коридоры больницы превратились в бесконечный лабиринт, где каждая дверь могла быть выходом или новой ловушкой. Она не знала, куда бежит. Только понимала — ей нужно скрыться. Спрятаться. Уйти от этих глаз, от этих мыслей, от этих слов, которые всё ещё звучали в голове: «Такая обуза мне точно не нужна». В какой-то момент перед ней возникла дверь. Неизвестно куда. Она даже не успела прочесть надпись. Просто рванула её на себя и буквально влетела внутрь. Уборная. Маленькая, пустая, с запахом хлорки и одиночества. Она захлопнула дверь, щёлкнул замок. И только тогда — позволила себе упасть. Спина соскользнула по прохладной поверхности двери, колени прижались к груди. Руки дрожали. Ладонь, перевязанная после ранения, болела — но не так сильно, как сердце. Она закрыла лицо ладонями, стараясь сдержать то, что уже нельзя было остановить. Первая слеза скатилась по щеке. Медленно, почти стыдливо. За ней вторая. Третья. Беззвучные, горячие капли обиды, страха, боли и разочарования. Всего того, что ей не позволяли показывать. Чему её учили не поддаваться. «В этой работе нет места эмоциям. Ты не должна плакать. Не должна показывать страх. Ты должна быть примером для других...» Но она не могла больше быть этим примером. Не сейчас. Не после этого. Джейк был прав. Он не просто злился. Он видел то, чего она не хотела признавать сама. Что она не выдерживает давления. Что она ошибается. Что она — не готова. Что ей не место в полиции. Слёзы катились без остановки. Дыхание стало прерывистым. Она чувствовала, как внутри всё трещит по швам. Как будто часть её, самую светлую и верящую, только что вырвали без анестезии. Её отец бы не дал ей сдаться. Она попыталась вытереть лицо тыльной стороной ладони, но боль от швов напомнила о себе. Резкая, огненная. Как будто кто-то снова провёл ножом по коже. На этот раз — не физически, а глубже. Там, где прячутся страхи. Где живёт уверенность, которую так легко разрушить. Её пальцы сжались в кулаки. Ногти впились в ладони. Ей хотелось закричать. Хотела ударить стену, как это сделал он. Хотела вырваться из этого места, из этой формы, из этой жизни, которая внезапно стала слишком тяжёлой для её плеч. Но она не могла. Всё, что оставалось — сидеть. И чувствовать. Чувствовать, как боль медленно расползается по груди, как холодный яд. Чувствовать, как внутри рушится то, что она так долго строила: надежда, что она может быть как они. Что она достойна носить форму. Что она сможет найти правду. Она закрыла глаза, пытаясь спрятаться даже от самой себя. Джейк шёл по коридору, будто гонимый невидимым ветром, что дул из самого прошлого. Каждый шаг отдавался глухо, почти приглушённо — как будто он двигался не по полу, а по памяти. По воспоминаниям, которые не желали отпускать его. Он не знал, куда направляется. Не имел цели. Только потребность уйти. Уйти от неё. От её глаз. От её молчания, которое резало сильнее любого крика. Он хотел быть где-угодно, только не рядом с тем, кого сам же и разбил. Коридоры больницы были бесконечными. Белые стены, белый потолок, белый пол — всё сливалось в однообразную картину без надежды. Лампы под потолком мерцали, создавая эффект замедленного времени. Тихий фоновый шум — бормотание голосов, скрип колёс каталок, хлопки дверей — казался чуждым, как фоновая музыка к фильму, в котором он больше не был героем. Мимо него пробегала медсестра, держа в руках какие-то бумаги. Где-то вдалеке, за поворотом, кто-то плакал. Тихо. Беззвучно. Как будто уже давно перестал верить, что кто-то услышит. Но Джейк не останавливался. Просто шёл. И чувствовал, как каждое движение становится тяжелее. Словно он нёс на себе не только своё тело, но и всё, что осталось после сегодняшнего дня. В какой-то момент он остановился у окна. Большого, высокого, выходящего во внутренний двор больницы. За стеклом мир был другим — более спокойным, более далёким. Дождь начался неожиданно. Крупные капли бились о каменные плиты, будто пытались прорваться внутрь, чтобы напомнить людям: жизнь не стоит на месте, даже если ты хочешь, чтобы она замерла. Руки он положил на подоконник. Спина согнулась чуть ниже обычной. Голова опустилась. Вздох вышел глубоким, тяжёлым, будто он пытался выдохнуть из себя всё, что давило изнутри. «Чёрт возьми… Что я наделал?» Эти слова крутились в голове, повторяясь снова и снова, как заевшая пластинка. Он видел её лицо. Её глаза. Её сжатые кулаки. Он помнил, как она отступила перед ним, будто удар был физическим, а не словесным. Он не хотел быть жестоким. Не хотел унижать её. Просто не знал, как ещё выразить ту боль, которая рвёт его изнутри. Он злился не на неё. Злился на себя. За то, что позволил ей оказаться рядом. За то, что не смог защитить. За то, что снова оказался бессильным перед лицом реальности. Мысли внезапно ударили воспоминанием, как молния в тёмном небе. Образ женщины — другой женщины — возник перед его глазами. Такой же молодой, такой же уверенной в себе. А потом ее объявили пропавшей без вести. С тех пор он научился одному: лучше быть одному. Лучше быть холодным. Лучше никому не позволять приближаться слишком близко. Джейк провёл ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть мысли, но они цеплялись, как колючая проволока. Он закрыл глаза, и перед ним снова всплыло выражение лица Арианы. Не страх. Не слёзы. Просто… разочарование. В себе. В том, кем она хотела быть. Он оттолкнулся от окна, сделав шаг назад. Его плечи были сутулыми, будто на них лежал вес всех ошибок прошлого. — Чёртов идиот, — пробормотал он себе под нос. Он не знал, вернуться ли к ней. Просить прощения? Объяснять? Или лучше оставить её в покое? Вдалеке снова раздались крики. Где-то в крыле «красной зоны» медики спешили, двери хлопали, аппараты сигнализировали тревогой. Что-то происходило. Что-то большее, чем просто карантин.