Глава 1

Воздух наполнен ароматом цветущей сирени, за окнами щебечут стрижи, внутри такое приятное ощущение, которое возникает только в мае и только, когда ты учишься в школе. Солнечный луч пробивался сквозь окна и падал на рисунок в тетради. Аделина сидела на уроке Истории Культуры Башкортостана или просто ИКБ. И небрежно рисовала на полях черной гелевой ручкой странную фигуру: сложно назвать это человеком, скорее человекоподобный силуэт с длинными руками и одним рогом на лбу. Такой интересный мотив был вызван темой сегодняшнего урока. Аделина с интересом слушала учителя. Не могу сказать, что Настя, ее соседка по парте и лучшая подруга, внимательно слушала урок, больше она думала о чем-то своем, возможно о ком-то. Артур Равилевич, сняв пиджак и закатав рукава, жестикулировал у доски. Он был подтянутый, сухопарый, с аккуратной стрижкой и жилетом поверх рубашки, казался бы строгим, если бы не его глаза. Серые, за тонкими очками, они будто светились — когда он говорил о мифах. В кармане у него всегда был блокнот и карандаш, а на запястье — татуировка, которую он обычно прятал под манжетой. — Представьте: высокое, тощее существо с корявыми рогами, как у старого козла. Вместо пальцев — длинные когтистые ветви. Глаза — угли во тьме. А вместо волос — запутанная лесная чаща. Учитель вывел на экран проектора фантазийные изображения мифического существа - Шурале. Все изображали его примерно одинаково, на основе детской сказки, где из-за хитрости дровосека у него застряла рука в дереве. — Шурале не убивал. Он всего лишь щекотал заблудших путников. Сначала смешно. Потом больно. Потом нечем дышать. В легендах говорят, его смех звучал как треск ломаных веток. — Почему? - Внезапно спросила Настя, которую этот рассказ в итоге завлек настолько, что вырвал из мира личных фантазий. В классе раздались смешки с разных концов помещения. Как будто бы для многих ответ на ее вопрос очевиден, как же иначе может поступать злодей. – За что он их так наказывал? — Почему? — Артур Равилевич задумчиво посмотрел на ученицу. — Возможно, хотел дружить. Или мстил за вырубленные деревья. А может, душил смехом тех, кто забывал уважать лес. — Татары звали его Шүрәле. Башкиры — Сурале. В деревнях под Челябинском шептали: «Не ходи один в бор — утащит Лешак». - Продолжал учитель — Но был у него секрет: Шурале боялся железа и огня. Если бросить в него нож — рассыплется щепками. А если крикнуть его настоящее имя — убежит, завывая. Учитель смотрит на класс, в котором находит заинтересованные и увлеченные взгляды. Многие отмечали его талант преподавания, так как сейчас сложно завлечь хотя бы небольшую часть учеников, а его любили и уважали многие. — Так кто он? Неудавшийся шутник? Хранитель леса? Или метафора наших страхов и грехов? — Артур Равилевич захлопнул старую тетрадь, в которую подглядывал, строя свой рассказ. Больше всех эта история как-то по-своему тронула Настю. Она была супер эмпатична ко многим вещам, умела вдумываться в детали и искать истинный смысл. "Когда деревья были великанами, а реки — дорогами духов, в дремучих лесах Башкортостана жил Шурале. Он не был ни злым, ни добрым. Он был одиноким" — дополнила она свой конспект. Уже после звонка Настя подошла к учителю, который собирал ноутбук и провода проектора. — Можно вопрос? — спросила она тихо. — Конечно. — Он кивнул, не отрывая взгляда от экрана. — А вы сами верите в это? Не как в метафору. А вот — по-настоящему. Артур Равилевич застыл. Потом медленно посмотрел на неё. — Вопрос не в том, верю ли я. А в том, что вы почувствовали, когда слушали. Настя не знала, что ответить. — А я почувствовал, что вам важно. — Он мягко улыбнулся. — И это уже гораздо важнее, чем правильный ответ. После урока Аделина и Настя пошли на длинную перемену в столовую. — А если это и правда кто-то был? — сказала Настя, пока они шли с Аделиной к столовой. — Ну, может, Шурале — это не просто миф. А память о каком-то человеке? Или существе? Легенды же не создаются на пустом месте. Аделина пожала плечами, но с интересом слушала. — Или это про одиночество. Может, он щекотал людей не потому что злой, а потому что не умел по-другому общаться. Как дети иногда обижают тех, с кем хотят подружиться. — Ты иногда говоришь, как бабушка. — Настя усмехнулась. — Только ты художница, а она вяжет. — Ну, художники и бабушки — самые древние носители мифов. — Аделина ухмыльнулась. Обе засмеялись. Но в Настиных глазах уже теплился интерес. В голове зарождалась мысль — может, мифы не про страшное. А про забытое. Потом разговор перешёл на Тимура — выпускника, в которого Настя была влюблена уже второй год. Он высокий, уверенный, обаятельный. Один из тех, кто умел быть с каждым — и в то же время ни с кем по-настоящему. Он никогда прямо не говорил ей о чувствах, но вёл себя так, будто всё возможно. Настя цеплялась за эти «почти» — почти обнял дольше, почти написал первым, почти посмотрел, почти сказал. Честно говоря, любые школьные отношения нужны в нашей жизни для какого-то урока: понять, что такое чистая искренняя любовь или узнать то, какой она никогда не должна быть, какого отношения к себе нельзя допустить. – Настя, мне нужно тебе кое-что сказать, только ты не расстраивайся, хорошо? – произнесла Аделина. – Дима, мой друг из второй школы видел, как Тимур встречает после школы его одноклассницу, она тоже выпускается в этом году. Еще на фразе "только ты не расстраивайся" у Насти упала душа в пятки и появилось это противное чувство в районе солнечного сплетения, как будто бы сердце ожидало сокрушительный удар. Казалось, что ничтожная надежда на шанс любви Тимура был в очередной раз разрушен. – Ты не переживай, это совсем ничего не значит, это может быть сестра, знакомая, просто подруга, – сразу же начала ее успокаивать Аделина, – ты бы видела как он на тебя смотрит каждый день, я уверена, что ты ему очень нравишься. А когда тебя не было в школе из-за того, что ты приболела недавно, он даже мне писал, переживал видимо куда ты делась. Ее всегда забавляло и немного вдохновляло то, как Аделина ее поддерживает. Хотя, наверняка, она и сама понимает, что эти отношения никуда не приведут, но никогда и не в чем не позволяла Насте разочароваться и опустить руки. У всех должна быть такая школьная любовь, которая остается романтизированным воспоминанием. Подруга грустно улыбнулась, опустила голову и сказала "пошли есть". Настя, сидевшая у окна в столовой, ловила взгляд Тимура через три ряда. Утром, проходя мимо, он бросил ей конфету со словами: «Лови, зайка! На последний учебный денёк». Фантик до сих пор жёг карман её джинсов. Она смотрела на него мельком, но изо всех сил стараясь сделать вид, что ей до этого нет никакого дела, утопая в обсуждении сплетен школы с Аделиной. Мимо стола девушек проходил учитель истории и ИКБ. — Артур Равилевич, — позвала Настя. — А можно вопрос? Он остановился, поставил кружку на подоконник и внимательно посмотрел на неё: — Конечно, слушаю. — А вы же упоминали, что часто бываете в походах. Правда, что этим летом будет выезд? — Правда. Мы с туристическим клубом хотим пройти маршрут вдоль Ая. Тихий, некоммерческий сплав. Красивые места, пещеры, террасы, немного археологии. С ночёвками под открытым небом. Хочешь присоединиться? — А можно? — Настя оживилась. — Я как раз зову тех, с кем интересно. Кому не просто шашлыки важны, а кто умеет слушать. Лес, например. Или воду. Аделина подняла голову от телефона: — А можно и мне? Я, может, даже нарисую что-нибудь по дороге. — Вот это как раз идеально. Мы не для галочки идём. А чтобы почувствовать, как земля звучит. После такого иначе читается и история, и миф. — А кто ещё едет? — спросила Настя, в глубине души надеясь, что вдруг по внезапному стечению обстоятельств Тимур тоже поедет. — Пока список формируется. Я зову точечно. Без крикунов, без тех, кто на природе включит колонку на всю мощность. Только тех, кто умеет быть в тишине — и не боится её. Обе девочки согласно кивнули. И в Настиных глазах вдруг появилось что-то новое: предвкушение. Как будто впереди было нечто настоящее, свежее, как первая волна лета. В школьном коридоре пахло пылью, булочками из столовой и подростковыми духами. Рюкзаки скользили по стенам, кто-то обнимался, кто-то спорил, кто-то просто громко смеялся, будто от этого зависело, запомнят ли его. Мир жил, бурлил, двигался — но мимо неё. Настя шла, как будто в стеклянном пузыре, и звук доходил приглушённо. Она была здесь — и нет. Тимур стоял у стенда, окружённый девчонками из параллели. Улыбался, что-то рассказывал. Его голос — тёплый, уверенный. Такой, каким хочется укрыться от ветра. Такой, каким Настя представляла голос тех, кто «свой» в любой толпе. Она прошла мимо, не замедлив шаг. Только краем глаза отметила: он не посмотрел. Он почти никогда не смотрел. А когда смотрел — казалось, что не видит. На следующем уроке в классе витал запах мела, старого дерева и чуть-чуть что-то сладким — то ли парфюм, то ли конфета, которую кто-то жевал втайне. Сквозь открытые окна влетали звуки улицы: сигнал машин, смех, лай. И всё это казалось каким-то ненастоящим. Как будто реальность стоит на паузе, а ты просто наблюдаешь. Настя сидела у окна, опершись подбородком на ладонь. Ветер играл с её волосами, забрасывая тонкие пряди на лицо, и она их не убирала. Внутри — пусто и громко одновременно. Так бывает, когда тело здесь, а остальное — далеко. Она не думала — она ощущала. Всё происходило не в голове, а в груди. Мягкое, плотное, похожее на тоску. Учитель что-то объяснял у доски, но слова его казались не словами, а ритмом — как метроном. Ля-ля-ля, точки, запятые, ударения. Настя рисовала в тетради. Не узоры, не цветы — просто волны. Повторяющиеся, как дыхание. Как зов. Как будто что-то под кожей напоминало о себе. Иногда ей казалось, что все вокруг идут в одну сторону — правильную, запланированную, чёткую. А она — вбок. Не по упрямству, а потому что иначе не может. Не получается быть обычной. Не получается быть «встроенной». В старших классах есть перманентная тревожность о том, что будет дальше. Ощущение, что все все давно поняли, распланировали и точно знают, как действовать дальше, чтобы оказаться в своем светлом будущем. Насте тоже хотелось этого "светлого будущего" только совсем не понимала как его достичь, как найти тот баланс целеустремленного человека и не потерять время, которое есть сейчас. Будто все прошли инструктаж на пороге взрослой жизни, как правильно жить дальше, а она его проспала. — Настя, — прошептала сзади Аделина, наклонившись вперёд. — У тебя есть линейка? Настя повернулась, встретилась с её глазами. Чистыми, немного рассеянными — как у тех, кто всё чувствует глубже, чем надо. Эти глаза смотрели не на тебя, а сквозь — и в этом было странное утешение. — Да. Держи. Они улыбнулись. Только на мгновение. Потом Настя снова отвернулась. В окне колыхались листья. Она подумала, что лучше быть деревом. Им не надо делать выбор. Только расти. Просто расти, куда тянет свет. Её тетрадь была почти пустой. Только на полях — строчки. Обрывки мыслей, недосказанные стихи, названия песен, которые никто, кроме неё, не поймёт. Она знала, что если кто-то случайно это прочтёт — станет неловко. Но ещё больше она боялась, что никто никогда не увидит. Позже, между уроками, Настя столкнулась с Тимуром у лестничного пролёта. Он ждал кого-то, облокотившись о перила, в телефоне. — Привет, зайка, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Как твои мифические существа? — По вечерним разговором, которые остались где-то в марте, Тимур помнил о том, что культура, мифы, истории занимают особое место в сердце девушки. Настя неловко усмехнулась, но промолчала. — Ну, ты же не боишься. Ты у нас волшебница, — бросил он, подняв на неё взгляд и подмигнув. Сердце Насти на мгновение сжалось — от удовольствия и обиды одновременно. Он был милым, но так или иначе всё это звучало несерьёзно. — А ты поедешь в поход с Артуром Равилевичем? — спросила она. — Не знаю. Может. Зависит от многого. — Он пожал плечами. — Папа вроде бы приезжает. Или опять не приедет. Короче, запара. Он вдруг посмотрел прямо ей в глаза: — А ты поедешь? — В его шоколадных глазах сияли блики солнца и отражалась она сама. Маленькая, хрупкая, даже беззащитная. — Думаю, да. Он кивнул, чуть улыбнувшись. Улыбка, которая растопит все. Улыбка, на которую невозможно не ответить. — Круто. Там, говорят, красиво. Может, встретимся у костра. Настя кивнула. А когда он ушёл, сердце стучало так громко, что хотелось спрятаться. После всех уроков подруги идут по коридору, направляясь к выходу из школы. — Он едет! — Аделина, громко прошептала Насте, пока они тащились через кучу освободившихся школьников. — Это твой шанс! Представь, лес, река, горы, палатки и вы вдвоем, сама обстановка располагает. И не будет никакой девушки из второй школы. — Перестань, он же... — Настя сглотнула. — В конце лета он все равно уедет в Питер поступать. Какие тут шансы? Даже не смотря на это таинственную девушку. В этот момент, проходя мимо кабинета Тимура, девочки услышали голос парня, который разговаривал с завучем за дверью: — Папа вернётся как раз в эти даты. Не виделись полгода... Не уверен, что смогу. — Тимур, мне очень жаль, но это именно твой папа настоял на том, чтобы ты поехал в поход. – Завуч, увидев, что Тимура тронули эти слова добавила. — Я уверена, он очень хочет, чтобы ты развеялась перед поступлением и хорошо провел лето. — Сомневаюсь, что он думает об этом. – Бросил парень и пошел в сторону выхода даже не взглянув на проходящих мимо подруг. Настя отступила в тень, прижимая к груди учебник. *** Дождь снова моросил за окном, мелкими каплями стуча по карнизу. За стеклом дрожало отражение фонаря, будто кто-то снаружи осторожно трогал его пальцами. Это был один из тех вечеров, когда Настя оставалась у бабушки с ночёвкой. Она любила эти вечера — тихие, почти неподвижные. Здесь, в этом доме, время будто текло иначе: медленно, тёпло, по-человечески. Дом бабушки был как укромная деревня, застрявшая в центре большого и шумного города. Скрипучие половицы, вышитые салфетки, стеклянная банка с сушёными яблоками на кухонной полке, шаль на спинке кресла — всё было родным и настоящим. Настя сидела у окна, поджав ноги, обнимая кружку с липовым чаем. Тонкий пар поднимался к её лицу, касаясь щёк, как руки, которые знали, когда нужно утешить. В комнате было тепло. Пахло мятой, зверобоем, сухими травами, собранными бабушкой ещё летом — в той самой деревне, где она когда-то росла. Где, по словам бабушки, «лес дышит иначе, и трава знает имя каждого». — Что ты такая тихая, кызым? — мягко спросила бабушка, подходя ближе. В руках у неё было вязание — шерстяная нить цвета сливы тянулась из клубка, словно продолжение её мыслей. Она присела рядом, чуть кряхтя, укутанная в толстый кардиган, а волосы у неё были собраны в узелок, из которого выбивались серебристые пряди, пахнущие лавандовым маслом. Её голос был тёплым, как шерсть, которую она держала в руках. Настя всегда думала, что у бабушки — особенный голос. Он ничего не требовал. Только обволакивал, как плед, и не отпускал, пока ты снова не начнёшь дышать ровно. — Устала, что ли? Настя кивнула, но потом, не поднимая глаз, прошептала: — Абием... а у тебя когда-нибудь было чувство, что ты не на своём месте? Бабушка чуть склонила голову, спицы замерли на секунду. Она не удивилась. Будто ждала этого вопроса. Снова зашуршал дождь, на кухне тихо тикали старые часы. — Было, кызым, — сказала она. — Когда в город переехала. Всё было чужое. Ни одного дерева, которое бы знало меня. Ни одного лица, что могло бы обнять глазами. Когда твой дед уезжал на вахту, а письма не доходили. Когда ты родилась, такая маленькая и тихая, я смотрела на тебя и думала — а справлюсь ли я, смогу ли помочь? Настя улыбнулась уголками губ. Не грустно, а как будто приняла в себя что-то очень важное — знание, что бабушка тоже когда-то боялась. — А как справлялась? Бабушка кивнула, будто этот вопрос она уже слышала — не от Насти, а от самой себя, много лет назад. — Слушала сердце. Йөрәк ялган әйтми. Сердце не врёт, кызым. Даже когда всё путается — оно знает дорогу. Надо только не мешать ему говорить. Настя смотрела в кружку. В чайных разводах ей мерещились тропинки, звёзды, лес. Или просто отражение люстры. Но она вдруг поняла, что именно здесь — в этой комнате, с бабушкой, в вязании и липовом чае — она как раз на своём месте. Она вздохнула. — Сегодня на уроке рассказывали про Шурале. Про духа, который щекотал людей до смерти. И мне почему-то было его жалко. Бабушка улыбнулась мягко, не осуждающе. — Потому что ты чувствуешь не страшное. А одинокое. Люди боятся того, что не понимают. А ты, ты понимаешь. Даже если не умеешь это объяснить. Настя не ответила. Она только прислонилась к бабушке плечом, а та, не отрываясь от вязания, чуть наклонила голову к её волосам. И в этой тишине было всё: и дом, и любовь, и понимание. Бабушка тихо хмыкнула: — Ай, Шүрәле! Его у нас в деревне боялись. Но я тебе скажу: он был не злой. Просто одинокий. Дух, который не умел говорить, кроме как страхом. А может, и не дух вовсе. Просто что-то, что мы забыли — и потому испугались. Настя глубоко вздохнула. Что-то в этих словах отзывалось в ней — как тихий колокольчик. — Абием... если мне кажется, что меня что-то зовёт... Я не знаю, зачем, но чувствую, будто надо идти. Это нормально? Бабушка не удивилась. Только мягко коснулась её руки. — Если сердце зовёт, не отворачивайся. Только не торопись. Иди — но с собой, не убегая от себя. Они сидели в тишине. За окном вечер превращался в ночь. И Настя знала: она пойдёт. И не только в поход. Она пойдёт туда, где сможет услышать себя. В окно ворвался тёплый ветер, разбрасывая листы конспектов. Настя нашла рисунок Шурале, сделанный Аделиной на уроке. Существо с рогами улыбалось её чернильной улыбкой. — Вот и ты... Одинокий, как я, — шепнула она, проводя пальцем по бумаге.