Любовь и страх

      Удушливый, липкий страх холодит кожу, и неприветливый пейзаж заснеженной Сильваны за окном стал казаться более отталкивающим. Мерцелла старается восстановить дыхание, игнорировать невозможно громкий стук собственного сердца, что эхом шумит в висках и распространяется по телу болезненной пульсацией. Лишь галлюцинация. Оно должно быть галлюцинацией — визуальным отголоском влияния магнетара, зыбким и неясным иллюзорным контуром, рождённым в воспалённом сознании под воздействием паники. Мысли путаются и сбиваются, не успев обрести внятных очертаний, из-за чего становится трудно сосредоточиться на чём-то конкретном. Девушка всматривается в мутное оконное стекло, будто надеясь разглядеть на нём другие слова, подсказку, искажённую рябь на ткани пространства — любое подтверждение реальности происходящего. Ничего. Лишь снег и одинокое завывание ветра, подхватывающего белые горсти снежинок. Тем проще убедить себя в наивной мысли, что короткий ответ перед глазами — разыгравшееся воображение. Никто не наблюдает. Не смотрит. Больше не сможет напугать. Однако ощущение чужого присутствия слишком глубоко проникает в каждую неосторожную мысль, в едва слышный шелест воспоминаний с горьковатым запахом кедра… и тело реагирует почти неосознанно. Страх — это весьма заурядный, но непременно действенный способ добиться желаемого результата. Кайелетт, впрочем, чаще вызывал у людей блаженный трепет и вязкое, подавляющее желание подчиниться, в надежде заполучить краткое мгновение его внимания. Мерцелла ожидаемо не стала исключением из знакомой формулы, но математически она оказалась в уравнении переменной, а не константой. И это злит. Раздражает также, как собственное любопытство, странно-противоречивый интерес к возможности наблюдать за юной леди Истри. За этой маленькой золотой ласточкой. Причудливое сравнение возникает в мыслях неожиданно, и мужчина одёргивает себя, не позволяя образу закрепиться. И всё же… в алом платье с росчерком золотых крыльев Мерцелла будет смотреться великолепно. Величественная грация и расчётливое спокойствие — да, золото ей к лицу. Призрачный холод отступает медленно и тягуче, по-прежнему сковывая осознанное восприятие, путая чувства. Он проникает в подсознание фрагментами рваных воспоминаний. И тьмой. Эмоции кажутся непоследовательными, пугающе-реальными и неправильными. Одними лишь губами, будто негласную молитву, девушка повторяет: «никто не смотрит». Но слова звучат в голове чужим голосом, вкрадчивым и бархатистым, оставаясь неубедительными. Мерцелла боится, и этот страх ощущается едва осознанным, инстинктивным и колючим, обвивается змеем вокруг тонкой шеи. Но есть в нём что-то ещё, более глубокое, внутреннее, на границе чувств и несуществующей памяти о смутно знакомой привязанности. Липкая первозданная тьма. К ней так хочется прикоснуться, укутавшись в её объятия, от которых на коже остаётся мягкий отблеск золота. Коротко вдохнув, девушка неосознанно оборачивается, вновь ощутив смолисто-бальзамический аромат кедра и дымный ладан в прохладном воздухе пыльной комнаты. Туманный мираж рассеивается отголоском воспоминания и тёплым призрачным шёпотом, который леди Истри уже никогда не забудет. Поддавшись едва осмысленному порыву, Мерцелла подходит к зеркалу, остановившись напротив собственного отражения и замерев почти неподвижно. Взгляд медленно скользит по гладкой поверхности, словно изучая, желает ухватиться за что-то во внешности, а затем вновь возвращается к лицу. В мыслях мелькают слова «я хочу, чтобы ты смотрел», но едва девушка успевает осознать их, фраза ускользает, оставляя лишь шлейф волнительных ощущений. Хотел ли Автарх напугать Мерцеллу? Возможно. Выбить её из равновесия и с любопытством наблюдателя следить за реакцией, когда очаровательный страх сменяется паникой и растерянностью. Невозможность эмоционального переноса вдруг кажется досадным упущением, Кайелетт слишком давно не испытывал настоящего страха. Однако тот уже тревожной тенью подкрадывался плавно и неторопливо. Вместе с осознанием удовольствия в наблюдении за девушкой, и застывшим на губах вопросом «как она узнала?». Мерцелла действовала наугад, в этом сомнений нет. Вряд ли руководствовалась логикой и заподозрит Автарха, но что-то в действиях ласточки настораживает, кажется неестественным и даже отчаянным, пересекается с его личными опасениями. Непозволительно часто она узнает то, чего не должна, а в такие совпадения мужчина перестал верить сотни лет назад. Когда девушка останавливается напротив зеркала, Кайелетт замирает, будто сам превратился лишь в мутное отражение на стекле. Реакция Мерцеллы теперь не кажется забавной, скорее неожиданной и странно завораживающей. Чужой взгляд касается восприятия, заглядывает в мысли, ощущается почти осознанным, словно заметив «неосторожного наблюдателя». Отражение приковывает внимание к себе. Чтобы он видел. Чтобы хотел продолжать смотреть. Для Автарха мгновение вдруг длится бесконечно долго, но внезапное смятение срывается с губ рваным выдохом, и это заставляет мышцы на спине напрячься. Омут внутреннего спокойствия, лишь слегка подёрнутого рябью, помогает сосредоточиться, проигнорировав странную реакцию. Девушка подходит к зеркалу совсем близко и, наклонившись, оставляет на стекле влажный след от тёплого дыхания. Она старается не отводить от отражения собственный взгляд, будто знает, как именно нужно действовать, чтобы «её наблюдатель» ничего не пропустил. Коснувшись подушечками пальцев поверхности зеркала, красивым и аккуратно-витиеватым почерком Мерцелла выводит на запотевшем стекле одно слово: «нравится?». Кайелетт не станет отвечать. Теперь он лишь смотрит, и солжёт, если скажет «нет». Девушке хочется одёрнуть себя, остановить, вернуть непослушному телу и мыслям утраченный контроль. Это не гипноз и не подчинение, что-то пугающе-осознанное с прозрачным шлейфом неразборчивых чувств. Лишь ощущение, скрытое во мраке. Дежавю. Кто-то смотрит. И в этом больше нет сомнений. Но почему страх и то, что прячется в его темноте, сверкает императорским величием? Не получив ответ, Мерцелла недовольно цокает языком. По-прежнему неуверенная в том, что делает, и, важнее, зачем это делает, она вновь наклоняется к стеклу. Выдыхает и пишет: «а так?». Спиной отходит от зеркала на несколько коротких шагов назад, после чего останавливается, взглядом выхватив в отражении свой силуэт. Аристократически-грациозный и горделивый, несмотря на произошедшие события, изменившие привычное течение жизни. Мерцелла неожиданно вспоминает своё виде́ние — объятия тьмы и низкий, властный голос, что дыханием касался чувствительной кожи. Его Величество… божественный Автарх. Утончённый и изысканный как произведение искусства, как наследие далёкого прошлого, воплощённого в человеке. Он проник в мысли и память девушки обещанием истины, ядом и болезненным лекарством — пряный дурман, способный убить или подарить избавление. Крупные мурашки вдоль позвоночника ощущаются приятным покалыванием, и Мерцелла шумно выдыхает, на пару секунд закрыв глаза под воздействием противоречивых чувств. Волнующе-притягательное влечение, подсознательное и манящее оно едва успело сформироваться в её эмоциях, отзываясь необъяснимой тоской. Девушка отчаянно старалась убедить себя, что это лишь тёмный отголосок чужих воспоминаний и чужой страсти, но тело отказывается слушаться и реагирует неправильно, слишком отзывчиво. По-настоящему. И ему невозможно мало. Мерцелла дотрагивается указательным пальчиком до нижней губы, слегка оттянув её вниз, а затем касается мягкой подушечки кончиком языка, оставив на коже едва заметный влажный след. Медленно ведёт рукой ниже, очертив линию подбородка, шеи, воротника платья. Оно кажется лишним, мешает, неприятно липнет к разгорячённому телу. Ослабив застёжки, девушка обнажает тонкие подрагивающие плечи и косточки ключиц. Кожа на лице пылает от смущения, а собственный взгляд в отражении выглядит затуманенным, тёмным и глубоким. Кайелетт осознаёт слишком поздно, насколько жадно следит за каждым движением, с хищным предвкушением — выжидающим и волнительным. Он видит только свою очаровательную золотую ласточку. Такую пленительную и хрупкую. Не сразу замечает то мгновение, когда вновь возникшее сравнение заменяет имя девушки. Этот вариант подходит лучше, звучит лаконично и правильно. Мысль назойливо цепляется лишь к слову «моя», но без притяжательного местоимения фраза будто не имела смысла. Становилась пустой и… неправильной. Мужчина чувствует, как постепенно теряет контроль, как даже столь невнятная провокация опьяняет, заставляет испытывать те эмоции, которые Автарх испытывать не желал. Не к ней. Это раздражает, и гнев вязким токсином растекается в напряжённых мышцах. Хочется сорвать с виска устройство и вырвать из памяти чужой образ, словно это поможет избавиться от лёгкого тумана в голове. Но вопреки голосу разума, Кайелетт продолжает смотреть, наблюдая за отражением в зеркале с нескрываемым интересом. Ему нравилось. Даже слишком. К Мерцелле хотелось прикоснуться, ощутить тепло гладкой кожи под пальцами, увидеть восхитительный трепет в её красивых глазах. Чтобы она вечность принадлежала только своему повелителю. Эта мысль в осознании мелькает почти обособленно, не чувствами, а грубым требованием — ощущением узнавания. Дежавю. И в тени всего этого — гнев, солёный как кровь, как признание собственной слабости. Мерцелла вовсе не особенная, но Автарх помнит её, не может избавиться от незримых цепей собственного невозможно далёкого прошлого. Когда-то она была для него особенной, и нечто эфемерное и тёмное связало их нитями прозрачного шёлка. Кайелетт не испытывает наивной симпатии или привязанности, он не пленник возвышенных тёплых чувств, но, наблюдая за девушкой, получает удовольствие. И этого достаточно, чтобы мысленно повторять один и тот же вопрос «почему?». Но тот будто перестаёт иметь всякий смысл, когда Мерцелла, едва касаясь кожи, проводит по линии выступающих косточек ключиц, вновь поднимаясь пальцами к шее и замерев ими на приоткрытых губах. Мужчина тяжело сглатывает, нервно отводя назад плечи, и садится на диване чуть менее вальяжно, ощутив не слишком уместное в данной ситуации возбуждение. Он привык, что люди, как правило, действуют в определённых рамках, и Автарх всегда знал, чего ожидать. Тысячелетний опыт накладывает определённый отпечаток, и грани личности стираются, оставляя лишь набор заданных алгоритмов. Но Мерцелла… его маленькая ласточка вдруг снова повела себя иррационально, выбрав хаотичную последовательность, нелогичные действия. Однако всё происходящее кажется необыкновенно правильным. И это Кайелетту тоже нравится. Как и в тот раз перед охотой, когда губы девушки неуверенно коснулись костяшек его пальцев. Пожалуй, Автарха слишком редко что-то удивляет. Действия диктует подсознание, будто ощущая эту тонкую связь, но не позволяя осмыслить её. Чувствуя себя совершенно неловко, едва отдавая отчёт собственным действиям, Мерцелла по-прежнему следит за отражением в зеркале. Она не обнажает тело, скрытое под мягкой тканью, ограничившись только плечами. Медленно, в почти невесомой ласке касается горячей кожи, складок платья, путается длинными пальцами в светлых волосах. Очаровательный визуальный плен, лишь сильнее распаляющий желание. Нежный, дразняще-притягательный образ молодой девушки, застывший на хрупкой границе сексуальности, не запачкав её вульгарной пошлостью. Ведь он должен видеть Мерцеллу именно такой. Изящной и величественной. Достойной не его милости, а уважения. Как равная. Ласточка, что сбросила чёрный цвет: саван вечности, алые всполохи костров и тяжёлые золотые крылья. Чтобы сиять тьмой.