Глаза Бетт Дэвис

Отчаяние Сатоми достигло апогея, когда в четвертый раз за день вступление «Куренай» заполнило караоке-кабинку. Не было смысла отговаривать Кедзи петь ее снова и снова, он мог бы с таким же успехом пытаться запихнуть зубную пасту обратно в тюбик. По крайней мере, ему удалось уговорить якудзу попробовать другие песни, что Сатоми уже считал победой. Он также был доволен мыслью, что сделал правильный выбор: каждая из выбранных им песен намного лучше подходила голосу Кедзи и, по большей части, не позволяла ему кричать этим ужасным фальцетом. Время шло, и Сатоми не осмеливался взглянуть на свой телефон. Он (в очередной раз) прогулял хор, чтобы запереться в крошечной комнате с полубезумным якудза. Он должен был избегать напоминаний себе об этом любой ценой, чтобы избежать чувства вины. Накагава отправила ему несколько сообщений. Он не читал их, и без того зная, что там написано: Ты не придешь? Плохо себя чувствуешь? У тебя снова месячные? Вада в ярости. Момо-чан снова говорит о странных вещах, пожалуйста, помоги. Что-то вроде того. Возможно, она добавила несколько слов, которые должны были утешить его, но от которых становилось только хуже. Он не нуждался в ее жалости, как и в необходимости оправдываться перед ней. А главное, он не хотел идти в хор, когда его голос трещал, как плохо настроенное радио. Как ни странно, здесь он чувствовал себя намного лучше. В середине второго куплета Кедзи сделал паузу. Он вытащил из кармана телефон и ответил на звонок, который Сатоми даже не слышал. Вздохнув, якудза вышел из кабинки. Через несколько мгновений он появился снова, прикрывая рукой нижнюю часть трубки. — Я отойду ненадолго. Чувствуй себя как дома. Заказывай, что хочешь. После чего снова исчез, закрыв за собой дверь. Должно быть, это важный звонок, раз он даже не закончил «Куренай». Сатоми начал с того, что остановил песню, больше не в силах ее терпеть. Она следовала за ним даже во сне. Теперь в его сознании она навсегда связана с человеком, подобравшим его на машине в дождливый день. Он больше не мог слушать композицию без образа Нариты Кедзи перед глазами. По правде говоря, в последнее время не проходило и дня, чтобы Сатоми не думал о нем. Это не беспокоило его так сильно, как ему бы хотелось. Кедзи был раздражающим, назойливым и пел, как гремящая кастрюля, но Сатоми не мог припомнить, чтобы ему когда-либо было так весело с кем-то. Он с нетерпением ждал их встреч и чувствовал, как сердце билось как-то по-особенному, что больше не имело ничего общего со страхом, когда он слышал урчание двигателя. Он ни за что не признался бы в этом Кедзи. Лучше уж смерть. Прошло пять минут, затем десять. Якудза все еще не вернулся. Сатоми машинально заглянул в меню, но после тарелки жареного риса и клубничного парфе его желудок запротестовал. Мысль о том, чтобы снова поесть, вызвала у него тошноту. Он встал, прошелся по комнате и не решился уйти. В конце концов, он сел на диван, взял планшет и просмотрел список песен, надеясь найти ту, которая понравилась бы Кедзи и которую тот смог бы прилично исполнить. Вариантов было предостаточно, но все они не шли ни в какое сравнение с «Куренай». Если он собирался переубедить этого дурака, ему нужна была идеальная песня. Прежде всего та, которую Кедзи понравилось бы петь так же, как X Japan — что-то, что могло бы подтолкнуть, зажечь искру. Проще говоря, это была невыполнимая миссия. Поиски привели его в раздел иностранных песен. Почему бы и нет, — размышлял Сатоми. Кедзи неплохо справлялся с английской частью любимой песни, и его акцент был не таким уж ужасным. В худшем случае он мог хотя бы приблизительно воспроизвести мелодию. Пока звуки были более-менее верными, это было терпимо. Если только босс не владел английским в совершенстве, в чем Сатоми сомневался. На всякий случай он отложил несколько песен, лишь бы не стать свидетелем еще одной сомнительной интерпретации «Куренай». Так он выбрал: «Богемская рапсодия» (сложно, но весело, и пение тарабарщины останется незамеченным), «Я твой мужчина» (возможно, немного низко для голоса Кедзи, но лучше так, чем слишком высоко), «Аллилуйя» (она была медленной и, следовательно, более управляемой, чем «Куренай»), «Приведите меня домой, сельские дороги» (к черту все, можно было бы поэкспериментировать) и «Теряю терпение» (она ему нравилась). Он решил закончить на этом. Сначала нужно было уговорить Кедзи спеть полностью на английском, и не было никакой гарантии, что он наотрез не откажется. Поскольку ему больше нечем было заняться, а Кедзи все не возвращался, Сатоми продолжил просматривать песни. Внимание привлекла одна композиция: «Глаза Бетт Дэвис» — Ким Карнс. Он был уверен, что уже где-то слышал ее, но не мог вспомнить, где. Когда он был ребенком, его мама снова и снова включала мини-диск со своими любимыми песнями, и эта была одной из них. Наверное, он слышал ее сотни раз, делая домашнее задание или помогая по дому после школы. Ему всегда нравился запоминающийся ритм и старые синтезаторы. В этот раз он заметил, что голос певицы, как и его собственный, был хрипловатым. И все же, если его голос казался раздражающим и невыносимым до такой степени, что он не осмеливался разжать губы, когда шел на репетицию хора, то голос Ким Карнс казался очаровательным, полным индивидуальности. Возможно, если бы он попробовал… Нет… Да… Он схватил микрофон. Рука дрожала, сердце бешено колотилось в груди от тревоги. Ему нравилось петь, он любил это занятие, но его красивое сопрано скоро станет далеким воспоминанием. Может быть, он похож на Кедзи в этом плане: ему просто нужно было найти песню, которая ему подходила, а не загонять себя в рамки, которые теперь были для него слишком тесны. Из предосторожности он бросил взгляд на коридор за пределами караоке-кабинки. Там никого не было. Это немного успокоило. Если бы Кедзи услышал, как он поет, Сатоми умер бы от стыда. Он встал перед экраном и, глубоко вздохнув, включил музыку. Он чувствовал себя немного нелепо, покачиваясь в такт мелодии, но, как только зазвучали слова, он не думал ни о чем другом, кроме удовольствия от пения. Хор, вступительные экзамены в старшую школу, якудза и их нелепые татуировки — все это больше не имело значения. ♬♬♬ Кедзи наконец повесил трубку, весьма раздраженный. Он так долго ходил взад-вперед по парковке, слушая, как подчиненный паникует из-за проблемы, которая того не стоила, что у него начали болеть стопы. Ему не терпелось присесть на минутку. Теперь, когда подчиненный успокоился и ситуация была под контролем, он, не теряя времени, поднялся по лестнице обратно в кабинку. День подходил к концу, и он не мог вечно удерживать Сатоми рядом. Не то чтобы он не хотел, но рано или поздно он должен был вернуть его родителям, иначе те могли вызвать полицию. У него и так было достаточно проблем, и предъявление обвинения в похищении не входило в его планы. Однако он хотел спеть «Куренай» хотя бы еще раз, прежде чем отвезти Сатоми домой. Он уже собирался войти, как вдруг его остановила музыка. Дверь кабинки не закрывалась как следует, а звукоизоляция не была идеальной. Из коридора можно было услышать музыку внутри, если подойти достаточно близко. Кедзи заметил это, когда приехал, но не счел нужным просить о замене по такой тривиальной причине. Теперь он благодарил себя за это. Взглянув в одно из прозрачных углублений в размытой стеклянной двери, он даже мог видеть, что происходит внутри, оставаясь незамеченным. Он долго смотрел на Сатоми, очарованный его энтузиазмом, этой улыбкой, которую никогда раньше не видел, этим голосом, ставшим хриплым из-за полового созревания, этим носом, который сморщился, когда заиграл припев. Ему хотелось войти, преодолеть разделявший их барьер, но он знал: как только Сатоми заметит его, то не только перестанет петь, но и вернется к тому полухмурому, полуиспуганному выражению, которое всегда появлялось в его присутствии. Кедзи не мог с этим смириться. Он хотел насладиться каждым мгновением этого сияющего лица, словно это был последний шанс увидеть его, так же, как он смаковал каждую секунду короткого пролета кометы Галлея, когда был еще ребенком. Когда песня стихла, он так высоко витал в блаженных облаках, что не заметил, пока не стало слишком поздно, что Сатоми направился к двери, чтобы настежь распахнуть ее. Когда он осознал присутствие Кедзи, то уставился на него так, словно пытался убить взглядом. — Как давно ты здесь? — Едва ли пять секунд, — заверил Кедзи. — Мне показалось, я услышал прекрасную песню. Не споешь для меня ее еще раз? — Ни за что. Кедзи зашел в кабинку и сел на диван. Если бы он прислушался к внутреннему голосу, то схватил бы Сатоми за запястье и затащил в дуэт, ведь теперь он знал, как хорошо поет подросток. Может быть, можно было бы исполнить что-то из хитов Синатры, которые нравились его матери и которые они пели, притворяясь, что понимают слова… Он не стал бы рисковать, как бы заманчиво это ни было. Он не хотел напугать боязливого котенка и заставить того убежать навсегда. — Ах, Сатоми так жесток, — сетовал он. — Тебе, казалось, очень весело. Ну же, не стесняйся, спой еще. Всего разок… — Даже не уговаривай. Нет значит нет. — Я уже услышал, как ты поешь. Немного больше, немного меньше, какая разница? К тому же, это будет бесценный урок — увидеть моего сенсея в действии. И это было так очаровательно, — добавил он про себя, уже чувствуя, что Сатоми колеблется. Подросток переминался с ноги на ногу, все еще держа микрофон в руке, глаза забегали, щеки покрылись румянцем. — Я… я не твой сенсей, так что перестань меня так называть. Кедзи решил разыграть последний козырь, который мог решить все проблемы. Цена была высока, но, если это могло обеспечить ему место в первом ряду на шоу, он был готов заплатить в тысячу раз больше. — Давай заключим сделку: если ты споешь для меня, я воздержусь от исполнения «Куренай» в следующие две встречи. Сатоми пристально посмотрел на него. Затем поднес микрофон ко рту: — В следующие три встречи. Слова эхом разнеслись по тихому помещению. Кедзи не смог сдержать улыбку. — Ты крут в бизнесе, малыш. — Либо так, либо никак. Кедзи схватил планшет. В конце концов, если подумать, это означало, что Сатоми пойдет с ним в караоке еще три раза. Какое-то время ему придется обходиться без любимой песни, но в остальном он выигрывал по всем пунктам. Кедзи нажал кнопку воспроизведения. Первые ноты песни эхом разнеслись по маленькой комнате. — По рукам!