Монолог

      Который день подряд Осаму не спал?       Мысли беспорядочной волной пронеслись и тут же утихли, оставив неприятный след досады. Воспаленные глаза посмотрели на него с упреком через пыльное зеркало, а после – с ненавистью, что могла уничтожить весь этот чертов мир.       Капли воды, серые то ли от осени, то ли от меланхолии в душе юноши, опять забарабанили по окну на двенадцатом этаже. Безудержно хотелось плакать и кричать, останавливала лишь капля рассудка, что могла скоро испариться. — Да когда ты уже повзрослеешь наконец? – звенящие осколки зеркала рассыпались по плитке ванны. Парень посмотрел на руку, и вид крови его несколько отрезвил, но он так и продолжил стоять, смотря в одну точку. – Ты должен заниматься! – яростно прокричал Дазай сам себе. – Без практики никогда не будет результата. Никогда. Вбей себе это в голову, балван! Вырежи на мозгу, сделай своим кредо! Разве так сложно систематически заниматься на инструменте? Просто сесть за фортепиано и играть! Выполнять эту чертову норму часов, которую ты сам себе поставил, учиться каждый день хоть чему-то новому и дальше жить свою никчемную жизнь.       Он бессильно упал на пол, закрыв лицо руками. Избегать своих мыслей, желаний, чувств, — то, что Осаму всегда делал. В кабинетах музыкальной школы, в кругу ровесников, где с его мнением никогда не считались, он научился скрываться от всех, даже от самого себя. «Ты должен, нет, обязан вырасти достойным музыкантом, которым все восхищаются! – кричали учителя, уверенные, что мальчик старается недостаточно. — Посмотри на себя! Ты и на человека-то не похож. – говорили одноклассники, всегда ненавидевшие просто за то, что он существует. — Мне стыдно, что ты мой сын, - проронил отец после провального конкурса. Дазай занял второе место»       Воспоминания вихрем сбили с толку и так потерянного юношу, который только тяжело вздохнул. — Я просто неудачник, который не заслуживает спокойной жизни, — слова как-то сами вырвались, — и характера кажется нет, и силы воли тоже. Нормальные люди не сидят посреди ночи в ванне на осколках собственного безумия.       Он вышел на балкон в одной тонкой футболке, с пачкой сигарет в руках и зажигалкой в кармане шорт. Дождь, переросший в ураган, всё бушевал. Рвал кроны пожелтевших деревьев, кидал машины, мусор, людей. Никогда ещё Дазай не видел природу в столь прекрасном великолепии, не в этом холодном, безразличном Петербурге.       Он затянулся. Второй, третий, четвертый раз. Выкурил пол пачки, а облегчение так и не наступило. — Тебе двадцать пять лет! Уже должен понимать, что это убивает, придурок. – от бессильной ярости сигареты полетели вниз.       Не помогало больше ничего: ни дневниковые записи, которых за это время набралось страниц сто, ни сон, ни классика, так хвалимая старшим поколением, ни ночные прогулки. Развилась бессонница, аппетит и вовсе пропал, занятия на фортепиано угнетали.       Мысли путались, речь изредка заплеталась, и вскоре Осаму заметил, что разучился говорить с людьми. Он сторонился их, удивлялся, если с ним заговаривали первым, терялся, не находя в своем начитанном мозгу нужных слов, и оттого отдалялся ещё больше. — Нужно поспать. – сказал он, словно отрезал, – завтра в консерваторию к шести утра. Ничего, позанимаюсь, поем, и все пройдет. Главное, не думать. Ни о чем. Никогда.       Веки его закрылись, тело свернулось в комочек и расслабилось. Впервые за несколько месяцев Дазай уснул. И казалось, будто больше не будет слез, тупых истерик и выкуренных пять пачек подряд.