Für Maria, mein einziges Licht

Прошел почти год с тех пор, как Густав покинул госпиталь. Ни писем, ни вестей. Только кулон — тонкий, серебряный, тёплый от его кожи, теперь носил на себе всю тяжесть воспоминаний. Он часто прокручивал в голове — её улыбку, запах её волос, мягкость её ладоней. И голос. Господи, этот голос. Отец встретил его в аэропорту так, как всегда встречал: с холодным молчанием и упрямо ровной спиной. — Ты цел. Это, по крайней мере, обнадёживает. Дома не пахло домом. Пахло кожей, сигарами, полировкой дерева и ожиданием. Густав ел молча. Говорил редко. И всё чаще выходил в сад, чтобы просто сидеть — будто в госпитальном дворе, где когда-то звучал смех. Берлин. Серая, зимняя улица. Пальцы сжимают зажигалку. Он снова курит. Уже который день — дым вместо пищи, флирт вместо чувств. Девушки были. Красивые. Глупые. Умные. С холодными пальцами. С мягкими губами. С чужими глазами. Он смеялся с ними, он спал с ними, он оставался на ночь и выгонял утром. Но… Ни одна из них не держала его руку так, как держала Мэри. Ни одна из них не смотрела на него, будто он был человеком, а не титулом или солдатом. Она. Всё ещё она. Фотография в ящике стола, переложенная уже раз двадцать. Письмо, которое он начал десять раз, и ни разу не закончил. Однажды вечером отец вошёл в кабинет. — Густав, я заключил договор с семьей из Швеции. У них дочь. Благородная, красивая, из хорошего рода. Ты женишься. Густав застыл. Пальцы сжались на подлокотнике. — Я не просил тебя заключать сделки на мою жизнь. — Ты — Швагенвагенс. Не мальчишка, чтобы требовать, а мужчина, чтобы выполнять. Имя девушки прозвучало глухо: — Вальдштейн. Мария Вальдштейн. Он не сразу понял. Сначала имя ничего не сказало. Но потом — как будто кто-то ударил в грудную клетку изнутри. Сухость во рту. Цепочка на шее вдруг стала жгущей. Он встал. — Мария? — Ты знаешь её? — удивился отец. — Нет… — Густав чуть заметно улыбнулся, но глаза предательски заблестели. — Но, похоже, узнаю. *** Прошел ровно год. Ровно столько длилось ожидание. Столько длился её личный штиль — не по воле, а потому что ничего внутри не могло шевельнуться. Она жила, потому что надо было жить. Ела, потому что тело требовало. Улыбалась, потому что так полагалось. Но каждый вечер она вставала перед зеркалом, снимала цепочку, которую Густав оставил ей — и клала рядом с сердцем. Как оберег. Как доказательство, что это всё было на самом деле, а не игра её воображения. В это утро всё было как обычно — до тех пор, пока отец не вошёл в комнату. Он не сел, не поздоровался. Только вытянул руки за спину и сухо произнёс: — Ты улетаешь. В Германию. Через неделю. Мэри замерла. — Что? — Мы заключили союз с немецкой семьёй. Серьёзное дело. Ты выйдешь замуж. Всё уже решено. — Ты даже не спросил моего мнения! — Оно и не нужно. Ты всегда знала, что должна быть полезной семье. Она встала резко, стул грохнул. Сердце билось, как у зверя в капкане. — И кто он, этот твой… союз? Кто этот чужой, которому я теперь — ‘полезна’? Отец достал лист бумаги. Развернул. — Фамилия — Швагенвагенс. Имя — Густав. Мир оборвался. Буквально на секунду — сердце забыло, как биться. Цепочка на её шее будто ожила, обожгла кожу. Мэри медленно опустилась на стул. Руки сжались в кулаки. Внутри все кипело. Только теперь — не от злости. От страха. От надежды. От слишком яркого «а вдруг». — Повтори. — прошептала она. — Густав Швагенвагенс. Сын лорда Швагенвагенса. Его отец приедет через две недели, чтобы… Но она уже не слышала. Она смотрела в окно. Вдаль. И только прошептала: — Господи… Он.  *** В комнате пахло пылью, лавандой и чем-то старым — не вещами даже, а временем. На кровати лежал открытый чемодан. Такой, с двумя кожаными ремнями и мягкой тканевой обивкой внутри. Мэри стояла рядом, будто не могла решиться с чего начать. С чего начинать, если ты уезжаешь — не на месяц, не на лето, а навсегда? Сначала она сложила аккуратно платья. Одно за другим, вровень по складкам. Те, что не любила, оставила. Те, что напоминали о Швеции, наоборот, забрала — хотя бы ткань держать как память. Белое с синим поясом — то самое, что она надевала летом, когда сидела в саду и читала Гёте. Сложила. Тёмно-зелёное, в котором отец когда-то сказал: ты выглядишь как настоящая аристократка. Сложила. Бледно-розовое, которое купила сама, наперекор его мнению. Сложила — но медленно, как будто прощалась. Пальцы коснулись холодного металла — карманные часы. Серебряный корпус, царапина на ободке, будто напоминание: ничего в этой жизни не бывает гладко. Она щёлкнула крышку. Механизм тикал — медленно, почти упрямо, как его сердце. На внутренней стороне крышки: “Für Maria, mein einziges Licht.” («Для Марии, моего единственного света».) Затем пошли книги. Она не взяла бы их много. Только самое нужное. “Фауст”. Сборник стихов. И… та самая записка. Густав когда-то положил её между страниц, ещё в госпитале, шутливо написав: «Если меня завтра разорвёт на куски — знай, что мои чувства к тебе всё ещё целы». Она улыбнулась. Но ком в горле не исчез. Потом — туфли. Украшения. Маленькая деревянная шкатулка, внутри которой лежала цепочка. Та самая. Мэри провела пальцем по металлу, будто могла вспомнить его пальцы. У него такой же. Он наверняка, уже давно снял ее. И всё же… Она бережно свернула цепочку в кружевной носовой платок и спрятала в угол чемодана, под платье. Как будто прятала часть себя. За окном вечерело. Солнце уже легло на крышу соседнего дома, и тени в комнате становились длиннее. — Ты уверена? — спросила за дверью мать. Мэри не ответила сразу. Она села на край кровати. Посмотрела на всё собранное. И вдруг, почти шепотом: —  Я буду скучать по этому городу.  — Ты должна быть послушной женой, — напомнила мать. Мэри подняла глаза. — Да, мама.  За дверью повисло молчание. А в сердце — глухая боль, с которой невозможно торговаться. Она поднялась. Застегнула чемодан. С трудом. Будто каждая вещь внутри — не ткань, не страницы, а воспоминания, которых так страшно отпускать. И всё же — застегнула. И выдохнула. Медленно. Почти бесшумно. *** В комнате Густава стояла тревожная тишина. Из окна, сквозь неплотно задернутые занавеси, пробивался мягкий свет фонаря, отбрасывая на стены длинные тени, будто старые воспоминания, от которых не скрыться. Он лежал на спине, уставившись в потолок, как будто в этих пятнах краски можно было разглядеть ответ на всё. Рядом, на прикроватной тумбочке, лежала цепочка — потускневшее серебро, которое он за год ни разу не снял. Единственная вещь, которую он не пытался забыть, не прятал в ящик, не убирал с глаз. Её след. Он думал о ней почти каждый день. И почти каждый день убеждал себя, что это всё — просто воспоминание. Война делает из людей сентиментальных идиотов, которых ранит тишина и запах духов, которых уже не существует. Он пытался жить — как мужчина, как взрослый, как сын, как наследник. У него были женщины. Были вечеринки. Были ночи, которые он хотел забыть ещё до утра. Но ничего не помогало. После каждой из этих ночей он возвращался к зеркалу с ощущением, будто продал что-то очень важное за очень дёшево. Он никого не любил. И никого не хотел любить. Потому что уже любил. И всё-таки, когда отец сказал ему, что он скоро женится, что девушку зовут Вальдштейн, Густав почувствовал нечто вроде… паники. Ведь это не могла быть она. Мэри не вернулась бы к нему — разве что по принуждению. Разве что случайно. Разве что… нет, не бывает таких совпадений. Но вот уже неделя прошла, как он знал — она едет. И каждый день он ходил по комнате, по улицам, по старой оранжерее за домом, как тигр в клетке. И каждый раз, когда слышал шаги за дверью, сердце билось чуть сильнее, чуть безумнее, чуть глупее, чем хотелось бы. Он не знал, кто приедет к нему. Девушка, которую он помнил? Или кто-то совсем другой — холодная, уставшая, чужая? Может, она изменилась. Может, у неё был кто-то. Может, он был у неё не первым. Или не последним. Он не имел права требовать от неё чего-то. Не имел права на её верность. Но всё равно хотел. Он сжал цепочку в руке, как будто это могло защитить от всех этих глупых мыслей. Но даже металл был холодным. *** А где-то далеко от него — под другим небом, в другом городе — Мэри не спала. Она упаковала чемодан ещё днём, но всё ещё поправляла его, перекладывала рубашки, перепроверяла документы, переставляла коробочку с подарком туда-сюда, будто от её расположения зависело всё будущее. Внутри — часы. Его подарок. И фотография, которую она хранила весь этот год — не глядя на неё, чтобы не сделать себе больнее. Когда отец сказал ей, что она уезжает в Германию и выходит замуж, она разозлилась. Не потому что не хотела уезжать, а потому что боялась. Она уже знала, каково это — терять. Она не могла пережить второй раз. А потом он назвал фамилию. Швагенвагенс. Сердце упало. Всё остальное — исчезло. Она не верила. Не хотела верить. И слишком хотела верить одновременно. Она повторяла его имя, как молитву, боясь, что ошиблась, что это другой человек. Но в глубине знала — нет, это он. Это тот самый. Её офицер. Её раненый, упрямый, смешной, дерзкий, страшно красивый пациент, с которым у неё был лучший июнь в жизни. Но прошёл год. А за год можно разлюбить. Можно забыть. Можно стать другим человеком. Он мог разлюбить. Мог передумать. А вдруг он увидит её и разочаруется? Она не знала. Знала только одно: она держала в руках его часы, и пальцы дрожали. Потому что даже время, кажется, остановилось, пока они не увидятся. *** Платформа была полупустой. Никакой торжественности, никакого ковра, никаких цветов. Только гул поезда, скрип колёс и вечер, затянутый облаками. Густав стоял у самого края, выпрямив спину, как будто снова стоял перед строем. Он выглядел иначе, чем год назад — волосы стали длиннее, скулы чуть резче, в глазах прибавилось какого-то усталого огня. Но в пальцах, в этих пианистских пальцах, всё ещё была сжата цепочка. Когда дверь поезда открылась, он выдохнул. Он увидел её сразу. Он не мог не узнать. Она стояла у выхода, с чемоданом в руках и тем же выражением лица, которое он видел в последний день в госпитале. Немного растерянная, немного напуганная. Слишком гордая, чтобы показать, как сильно дрожат колени. Слишком красивая, чтобы он мог хоть на секунду подумать — это не она. Мэри тоже увидела его. На секунду мир стал абсолютно тихим. Поезд уехал, люди проходили мимо, шорохи чемоданов, крики детей — всё это не имело значения. Была только она. И он. — …Густав… Он кивнул. Он не мог говорить. Просто шагнул вперёд. — Ты… — она выдохнула. — Ты правда здесь? Он кивнул снова. И, может, впервые в жизни, не нашёл в себе ни одной язвительной шутки. Ни одного флирта, ни одной фразы. Он просто смотрел на неё — будто снова раненый, с перевязанным бедром, в белой палате. Только сейчас — стоя на ногах, с бешено бьющимся сердцем и цепочкой, которую не снял даже ночью. Мэри шагнула к нему. Чемодан остался позади. — Привет, — выдохнул он. — Я скучал.  — Я боялась, что ты… нашёл кого-то, — призналась она, едва слышно. — Я боялась, что ты не вспомнишь, как меня зовут. — Я всё помню, — сказал он. — Слишком хорошо. Она остановилась перед ним, в шаге. И этого шага казалось слишком много. В груди — снова дрожь. Как в тот самый раз, когда она впервые поцеловала его, не зная, к чему это приведёт. — Я не забыла тебя, — прошептала она. — Ни на день. Он потянулся вперёд, положил руку на её талию, будто боялся, что она растворится. Она не растворилась. Она подняла руку и коснулась его лица. Ладонь дрожала. Как и у него. — Это правда ты? — спросила она. Он кивнул и улыбнулся.  И они, наконец, обнялись. Не так, как это делают вежливые молодожёны. А как обнимаются те, кто потерял друг друга и думал, что уже никогда не найдёт. И на секунду весь мир замолчал. *** Густав стоял у лестницы в зале, залитом золотым светом свечей и люстр. Дом снова пах холодом, дорогим табаком и надушенными салфетками. Его отец стоял неподалёку, выпрямившись, как будто проверял новый товар, а не встречал будущую невестку сына. На лице — всё та же безумная улыбка, только бровь чуть приподнята, как знак молчаливого неодобрения. — Прибывает, — бросил кто-то слуге. За окнами замаячил  силуэт мерседеса.  Густав провёл рукой по лацкану сюртука. Всё было слишком официально. Слишком тихо. Как похороны кого-то, кого никто не осмелился оплакать. И вот двери распахнулись. Внутри шагнула она. Мэри. Прямая, сдержанная, с прической, в которую было вложено слишком много труда. Платье — сдержанное, строгое, но безупречное. В руке — перчатки. Во взгляде — ледяная решимость. Она была не той девчонкой, что носилась по госпитальному саду и играла с ним на пианино. Сегодня она была дочерью рода Вальдштейн. И это, казалось, было бронёй, вылитой из стали. — Госпожа Вальдштейн, — прозвучал голос камердинера. — Добро пожаловать в дом семьи Швагенвагенс. Она вошла, склонила голову — чуть-чуть, идеально выверенно. — Господин Швагенвагенс, — обратилась она к отцу Густава. — Благодарю за приглашение. Он не поклонился в ответ. Только кивнул. Сухо. Как одобрение породистому животному. А потом её взгляд скользнул — и остановился. Густав. В первый раз за всё время её губы дрогнули. Не в улыбке — но в том почти неуловимом «ты здесь, я вижу тебя». Он не шелохнулся, только посмотрел на неё — так, как не смотрят на невесту при первой встрече. Так смотрят на воспоминание, которое год жгло изнутри. Они подошли друг к другу. Формально. Как и полагается. Он склонил голову. Она протянула руку. — Фройляйн Вальдштейн, — сказал он, будто не говорил её имя тысячи раз про себя. — Добро пожаловать. — Господин Швагенвагенс, — тихо ответила она. И только он заметил, как её пальцы чуть дрогнули в его ладони, прежде чем снова застыть. Все вокруг видели образцовую встречу двух незнакомцев, связанных семейным договором. А внутри всё кричало — ты скучала, ты писала мне письмо, ты держала мою цепочку в ладони, ты плакала, когда я ушёл, а теперь мы стоим, будто ничего не было. И всё же он не отпустил её руку слишком быстро. Она не отдёрнула. Всё только начиналось. *** Стол был длинным, покрытым белоснежной скатертью, на которой стояли фарфоровые тарелки, тяжелые серебряные приборы и хрустальные бокалы. В комнате было тихо, как в часовне. За столом — две семьи, давно привыкшие говорить не словами, а намёками. Густав сидел рядом с отцом, выпрямленный, как по команде, в чёрном костюме, безукоризненно выглаженном. Его взгляд был направлен на бокал, но изредка он поднимал глаза, чтобы украдкой посмотреть на Мэри. Мэри — напротив, в нежном, но скромном платье, с прямой спиной и аккуратно сложенными на коленях руками. Она казалась такой же безупречной, как фарфор перед ней. Никто бы не догадался, что эта девушка однажды держала его за руку, пока он задыхался от боли в госпитале. — Завтра, — начал отец Густава, не глядя ни на сына, ни на невесту, — будет подписано соглашение. Всё, как договаривались. Отец Мэри коротко кивнул. — После церемонии — ужин и отъезд на виллу. Семья Вальдштейн окажет всё необходимое. Мэри только кивнула. Густав смотрел на неё чуть дольше, чем позволительно. Она не ответила взглядом, но он заметил: её рука сжала салфетку. Мелочь. Но для него — целая буря. Он вспомнил, как её пальцы касались его шеи, как она прятала лицо у него на груди в ту последнюю ночь в госпитале. А теперь — сидит напротив, словно они чужие. Словно всё это было с другими людьми. — Мэри, — неожиданно заговорила матушка Густава. Её голос был холоден, но не груб. — У нас в Германии свои порядки. Завтра, после венчания, вы с Густавом переедете в его дом. Думаю, вам стоит начать собирать вещи. — Да, фрау Швагенвагенс, — кивнула Мэри. Она старалась не показывать, как сжимается у неё горло. «Фрау Швагенвагенс». Слово, которое год назад звучало бы как чудо, теперь — как приговор. — Надеюсь, тебе будет с ним не трудно, — добавила мать Густава, после паузы. — У него… сложный характер. Мэри подняла глаза — впервые за весь ужин — и встретила взгляд будущей свекрови. — Мы найдем общий язык.  В эту секунду Густав чуть не улыбнулся. Почти. Почти — как всегда между ними. Он не выдержал. — Прошу прощения, — встал он резко. — Могу я, с позволения отца, поговорить с невестой наедине? Молчание. Отец покосился на него, но кивнул. Мэри встала, отодвигая стул. Они вышли в коридор. Дверь закрылась, оставив за спиной строгие взгляды и звяканье хрусталя. — Потрясающая игра, мисс Вальдштейн, — прошептал Густав, когда они остались наедине в коридоре. — Достойно “Оскара”. Ты даже вилку держала с таким пафосом, я чуть не влюбился заново. — А ты, мистер Швагенвагенс, вёл себя как настоящий сын своего отца. Скучный, сдержанный, чопорный… Я прямо поверила, что ты мне незнакомец. — Больно слышать. А я надеялся, ты всё это время тайно любовалась моей серьёзностью. — О, я любовалась. Особенно когда ты подавился картофелиной, чтобы не рассмеяться. Он усмехнулся.   — Ты хорошо держалась, — сказал Густав тихо. Он не смотрел на неё. Руки были в карманах, плечи напряжены. — Спасибо. Ты тоже. Только… не надо так смотреть на меня за столом. — Прости. Я просто… проверял, не сон ли это. Ты правда здесь. Она посмотрела на него долгим, полным тоски взглядом. — Я всё это время… — начала она. — Я скучала. Он шагнул ближе. Очень близко. Между ними — сантиметры, не больше. — Ты думаешь, я нет? Я… — он замолчал, подбирая слова. — Я перепробовал всё, чтобы забыть тебя. Никто даже не подошёл близко. Мэри отвела глаза. — Я боялась. Думала, ты мог… забыть. Я думала, ты больше не хочешь меня. — Мэри. — Его голос стал твёрже. — Я ждал этой свадьбы как спасения. — Но теперь нам придётся снова притворяться. Что мы чужие. Что мы просто пара по контракту. Он тихо засмеялся, хрипло. — Только не этой ночью. Она снова подняла взгляд. — Что? — Можем притворяться перед кем угодно. Но не друг перед другом. Он осторожно взял её за руку. Она не отстранилась. — Сегодня тебя оставят в другой комнате, — сказал он негромко. — Родители строго за традиции. Разделённая ночь перед свадьбой. Символ чистоты, всей этой чепухи. Мэри чуть усмехнулась, но взгляд был серьёзен. — Знаю. Так принято. Густав шагнул ближе, почти шёпотом: — Я хочу провести с тобой этот вечер. До конца. Просто как Мэри и Густав. Без титулов, без отцов, без фамилий. Только ты и я. Она долго молчала. Потом кивнула. — Хорошо. Только — по-тихому. Пусть думают, что мы остались в своих комнатах. *** Мэри проснулась рано — раньше всех. Воздух был тяжёлый, тёплый, как будто сам дом знал, что сегодня случится нечто непоправимо важное. В комнате пахло розами и пудрой, но ей всё равно казалось, что запах не тот — он не пах Густавом. Она оделась не в свадебное платье — ещё рано. Белая ночная сорочка и длинный халат поверх, босиком по холодному полу. Она вышла в коридор — тихо, никого, будто в этом доме она одна. Только сердце стучит так громко, что его, наверно, слышно через стены. Повернула налево.  Она постучала один раз — и сама же толкнула дверь. Густав сидел на подоконнике, закутавшись в рубашку и жилет, небрежно застёгнутую. Его волосы были растрёпаны, а глаза устремлены куда-то за окно — он выглядел одновременно как мальчик и как мужчина, уставший от всех взрослых ролей. — Не думал, что ты придёшь, — сказал он негромко, не оборачиваясь. — Сегодня ведь день, когда мы должны быть особенно послушны. — Я просто… не смогла заснуть, — она зашла внутрь и закрыла дверь. — Мне нужно было… тебя увидеть. Он медленно повернул голову. — Ты всё такая же. Упрямая. Неправильная. Моя. Мэри усмехнулась, будто бы не слышала, и подошла ближе. — Ты тоже. Мой. Безнадёжный. Самый любимый. Молчание зависло между ними на пару секунд, и Густав не выдержал. — Слушай… я думал об этом всю ночь. Что если всё это — фарс? — он встал. — Что если нам навязали друг друга, даже не зная, что мы уже были… чем-то большим? Что если отец просто соединил двух фамилий ради выгоды? — Тогда пусть. — Она посмотрела на него прямо. — Пусть этот фарс будет единственным, в который я играю добровольно. Он подошёл к ней ближе. Их лбы соприкоснулись. — Ты уверена, что хочешь это? — А ты? Он вздохнул. Глубоко. Словно с болью. Словно с любовью. — Я тебя искал в каждой, кто был рядом. Ни одна не была тобой. Ни одна не хранила мою цепочку у сердца. Ни одна не смотрела на меня как ты — будто я не просто человек, а кто-то, кого можно любить. Он обнял её. Сильно. Молча. Почти отчаянно. Она чуть отстранилась и улыбнулась. — Не будешь притворяться?  Густав хмыкнул, наклонился к её уху и прошептал: — Тогда, может, сбежим? Черт с ними, со всеми? Прямо сейчас? — Нет, — она качнула головой. — Мы с тобой не из тех, кто бежит. Мы из тех, кто остаётся. Кто идёт до конца. И тогда он поцеловал её. Нежно. Медленно. Не как в госпитале — не с тоской. А с уверенностью. С теплом. С началом чего-то большого. *** Церемония была не слишком пышной — отец Густава не любил «цирков», как он говорил. Всё строго, аккуратно, и, казалось, немного холодно. Белоснежные дорожки, старинный орган, позолоченные кресла для гостей. Всё это выглядело красиво. Но не живо. А потом появилась она — и воздух изменился. Мария шла медленно. На ней было простое, но безукоризненно сшитое платье, волосы уложены в пучок, перевитую жемчугом. На шее — цепочка. Та самая. Её пальцы дрожали — но не от страха. От того, что это сейчас — момент, которого она ждала весь тот год. Каждую чёртову ночь. Густав стоял у алтаря, в идеально подогнанном костюме. Он выглядел, как всегда — строго, хмуро, по-аристократически сдержанно. Но когда увидел её — всё это исчезло. На секунду. Только на одну. Его лицо дрогнуло. Его губы чуть дрогнули вверх. Он едва не шагнул к ней навстречу. Но остановился — форма должна быть соблюдена. Они стояли напротив друг друга, как будто все люди вокруг исчезли. Священник что-то говорил — клятвы, обеты, традиции. А они просто смотрели друг на друга. — Берёшь ли ты её в жёны, — прозвучал вопрос. — Да, — ответил Густав, не отводя глаз. — Берёшь ли ты его в мужья? — Да, — тихо, но твёрдо произнесла Мэри. Их руки встретились. Его пальцы обвили её запястье, как будто он боялся, что она исчезнет, если отпустит. Поцелуй был не робкий. Не церемонный. А как будто он наконец-то вернул то, что было отнято. Где-то позади начали аплодировать. Сыграла музыка. Но он слышал только её дыхание. А она — только его сердце. Пока все поздравляли и суетились, пока бокалы чокались, речи звучали, Мэри и Густав украли друг у друга взгляд. Один единственный взгляд. Но в этом взгляде была вся их жизнь. Он взял её за руку, прижал пальцы к губам и сказал так, чтобы никто, кроме неё, не услышал: — Добро пожаловать домой, Frau von Schwägenwagen. *** Особняк наполнялся звуками посуды, шагов и мерного гула разговоров. Прислуга металась туда-сюда, как муравьи, а Густав стоял в коридоре — руки в карманах, галстук чуть ослаблен. Он ждал. — Ты выглядишь так, будто идёшь на допрос, — прозвучал за спиной её голос. Он обернулся. И впервые за весь день — улыбнулся по-настоящему. — Просто обед с родителями. Почти смертельная казнь. Она подошла ближе, склонила голову чуть набок: — Спрячь меня где-нибудь. Я сбегу с кухни в твою комнату и буду ждать сигнала, когда можно сбежать вместе. — М-м, — Густав притянул её за талию, легко, не нагло, — тебя теперь нельзя красть. Ты уже моя жена. *** Отец Густава сидел во главе стола, молчаливо разрезая мясо. Мать — ровная, бледная, будто из фарфора. Все их взгляды — на Мэри. Они вежливы, но ледяны. Они хотят рассмотреть, как картину. Мэри держалась сдержанно. Улыбалась. Не слишком. Не дерзко. Она знала, на кого вышла замуж — и кого теперь ждут от неё. Густав всё это видел. И, как ни странно, гордился ею. Как она держит удар. Как она говорит уверенно. Как не опускает глаз, когда его отец перебивает. — У тебя прекрасные манеры, — сухо произнёс старший Швагенвагенс. — Надеюсь, ты не потворствуешь слабостям моего сына. — Если вы про любовь, — сказала она, мягко, но твёрдо, — думаю, я справлюсь. Отец замер. Густав усмехнулся и тихо стукнул вилкой по бокалу. — За завтрашний день, — сказал он. — И за дорогую Марию.  ***  В эту ночь не осталось ничего, кроме них двоих. Тишина, дыхание, прикосновения — будто целый мир сгорел, чтобы остался только один. Их. Комната была почти полностью тёмной — лишь свет от уличного фонаря пробивался сквозь полупрозрачные занавески, оставляя на стене неровные, тёплые тени. Мэри стояла у окна, спиной к двери. На ней — только тонкая белая сорочка, шёлк которой касался кожи так же легко, как Густав — когда впервые провёл пальцами по её запястью. Она слышала его шаги за спиной. Тихие, но уверенные. Узнаваемые даже в темноте. Он не сказал ни слова. Просто подошёл, встал рядом. Молча. Он не был смущён — нет, он знал, на что имеет право. Но он всё равно ждал — как будто давал ей пространство. Возможность сказать “нет”, даже если знал, что она не скажет. — Не собираешься спрашивать, останусь ли я в своей комнате? — вдруг произнёс он, голос чуть ниже обычного, будто хриплый после долгой дороги. Мэри чуть усмехнулась — устало, с лёгкой иронией: — Зачем мне спрашивать то, на что у меня уже есть ответ? Она обернулась. Их глаза встретились. Всё, что было между ними — разлука, слёзы, письма, ночи, цепочка, боль — всё сжалось в этом взгляде. — Тогда подойди ближе, — сказал он. — Я слишком долго тебя ждал. Она подошла. Её пальцы коснулись его груди — теперь не покрытой бинтами, не под формой — а под белой рубашкой, наполовину расстёгнутой. Он взял её лицо в ладони — бережно, будто боялся разбить. Но когда поцеловал — в этом не было ни капли страха. Это был не первый их поцелуй. Но, чёрт возьми, он был другим. *** Годы войны остались в прошлом, как тяжёлый сон, из которого оба проснулись. Теперь утро начиналось не с выстрелов, не с запаха стерильных бинтов, а с тишины — той самой, мягкой, почти бархатной, что бывает только в доме, где любят. Густав и Мэри обустроились в уютном особняке за городом, вдали от поместья его отца. Дом был тёплым: не от температуры — от голосов. Густав не настаивал на высоких потолках и позолоченных шторах, как того хотел бы его родитель. Вместо этого он с Мэри выбрал широкие окна, скрипучий паркет и книжные полки до самого потолка. Она захотела камин — и он сам выложил его кирпич за кирпичом, проклиная цемент, но улыбаясь ей. Густав теперь играл не на публику, а для семьи. По утрам он брал в руки скрипку и играл что-то простое — потому что Себастьян улыбался, услышав первые ноты. А иногда он играл даже пиратские песенки — Лидия визжала от восторга, поднимаясь на стул и размахивая деревянным мечом. Он всё ещё занимался семейным бизнесом — фабрика по производству бильярдных шаров осталась за ним. Но теперь он не ночевал на работе, не возвращался домой с пустыми глазами. Он приходил к ужину, целовал Мэри в висок, обнимал детей — и чувствовал, что жив. Иногда, когда дети засыпали, а в доме наступала почти церковная тишина, они садились рядом. Она с книгой, он с бокалом вина. И тогда она спросила его однажды, тихо, словно боялась спугнуть что-то важное: — Слушай, — сказал Густав, усевшись на подоконник с чашкой чая. — А ты в детстве кем хотела стать? Мэри подняла голову от книги. — Хм… учительницей, кажется. Или медсестрой. Забыла уже. А ты? Он чуть усмехнулся. — Актёром. Мэри вскинула брови: — Правда? — Угу, — кивнул он. — Маленьким был, смотрел фильмы и думал, что это, наверное, круто — притворяться кем-то другим. Не быть собой. — Тебе не нравилось быть собой? Он пожал плечами. — Не знаю. Просто казалось… что я всё делаю не так. А в кино у всех вроде как всё получается. Там можно ошибаться красиво. Мэри молчала. Повернулась к нему, придвинулась ближе. — И сейчас хочешь? Он фыркнул. — Сейчас? Я тридцатилетний мужик с бильярдным заводом. Мне бы уже не актёрство, а спину лечить. — Это не ответ, — сказала она спокойно. Он чуть помолчал. — Иногда, — признался. — Иногда думаю, что хотел бы. На сцену выйти. Сыграть злодея, может. Или короля. Или просто… человека, которому можно всё. Она усмехнулась: — Ты и так иногда ведёшь себя, как человек, которому можно всё. — Вот видишь, — он потянулся за её рукой. — Репетирую. — Репетируешь, значит, — Мэри хмыкнула, покачала головой, не пряча улыбки. — Тогда скажи, маркиз, где твой камзол и шпаги? — Камзол в химчистке, шпагу отобрали дети, — устало вздохнул Густав, потянув её к себе на колени. — Себастьян теперь фехтует по коридору на трости, а Лидия спорит, кто будет режиссёром, если мы устроим домашний спектакль. Мэри прыснула. — Ну, ты сам виноват. Сказал, что мечтал быть актёром, а они тебя буквально поняли. Им же теперь хочется видеть папу в мантии, с короной на голове. — Отлично. В мантии я похож на волшебника на пенсии. Надо было мечтать стать бухгалтером, спокойнее было бы, — буркнул он, но прижался к ней лбом, тихо. — Хотя, знаешь… может, мне и не надо было никакого кино. — Почему? — Мэри провела пальцами по его щеке. Он пожал плечами. — Потому что у меня и так есть сцена. Маленькая, но своя. Вот тут, — он кивнул в сторону комнаты, где на полу валялись ноты, детские игрушки и чашка с недопитым кофе. — И публика лучшая. Пусть и иногда с вареньем на щеках. Мэри мягко рассмеялась, опуская голову ему на плечо. — А я? — Ты? — он улыбнулся. — Ты мой партнёр по главной роли. Она подняла брови. — В драме? — В семейной комедии с элементами трагедии. И счастливым концом, — добавил он и поцеловал её в висок.