Часть 1

Смеркалось. Небо заволокло тёмным, бархатно-синим цветом. Звёзд здесь, на этой планете, совсем не было видно. Не человеческим взглядом так точно, но она подозревала, что причина, по которой здешнее небо было светлее заключалось в том, что звёзд на самом деле на небе было очень и очень много, просто их словно тумном что-то прикрывало. Это расстраивало. Любовь всей её жизни — непроглядная чернота космоса разбавленная сиянием ярких звёзд. Истории, которые они рассказывали. Пути, которыми вели тысяч путешественников. По морям, по океанам, по равнинам, по горам. Они хранили память о миллионах людей из прошлого смотревших на них, видели рассвет их цивилизации, помнили о королях и королевах, о богачах и бедняках. Воображение, создающее самые смелые мечты о иных цивилизациях, живущих посреди звёзд. Поверье, что души ушедших родных зажигаются в небе… А теперь вот… Воображение рисовало приключения, совсем другую флору и фауну, что-то близкое к волшебству. Расу разумных, чем-то сильно отличающихся от них, людей. Кусек был совсем не таким. В нём даже десятой доли красоты Земли не было. Люди не сильно отличались от тех, что на земле. Всё те же четыре конечности с пятью пальцами, пара глаз и ушей, нос и рот. Что можно было о них сказать так то, что они были крайне обыкновенными. Лица были очень и очень однообразные, как у близких родственников. Можно было и заподозрить невесть что, но инцест здесь был табуирован так, как и не снилось людям Земли. По той простой причине, что здесь он мог быть совсем не намеренным а оттого довольно опасным для их рода. Люди здесь были не то, чтобы болезные, просто развитой медициной не могли похвастаться, а оттого сломанных генетических кодов избегали всей нацией и чуть ли не с пелёнок учили основам выбора подходящего партнёра. Причиной такого хода развития мира был тот простой факт, что природа здесь была крайне скудная. За гранью воображения. Прерараты здесь было буквально не из чего создавать. — Ихор, — гладкий голос матери позвал из двери, — час еды, ат’ка. — Иду, — она поднялась с каменистой земли и покорно последовала в дом за своей матерью. Пищу здесь не готовили, не на огне по крайней мере. Очищали, мыли и замачивали, смешивали одно со вторым, мариновали. Но не жарили, сушили. С водой здесь и так были проблемы, чтобы выпаривать на огне, масла же тут попросту не существовало. Или существовало, но она не знала. На низком столике чуть дальше от окна стояло три тарелки. Одна общая, с чем-то напоминающим бамбук, и две наполненные острым соусом зеленовато-серого цвета. По правде, никакой не соус, смешанная мякоть двух местных суккулентов. Зелёная — крайне сильно напоминала васаби, серая же выполняла функцию основы и смягчителя. Сама по себе она имела сильный землистый вкус с еле заметной сладостью под ним. Только при смешивании с зелёным местным васаби-кактусом — Амба, он становился готов к употреблению. — Ат’ка, сико вернётся сегодня не один, — мать начала осторожным тоном и она сразу поняла, о чём речь. — Он… — Он приведёт мне асмеша? — не сдержавшись, она перебила своим вопросом. Её невозмутимая, — собственно как и все местные, — мать достаточно строго нахмурилась и, внезапно потянувшись вперёд, схватила её за плечо. — Не асмеш! — она даже повысила голос, а потом мягко добавила: — Пока только посмотреть… О союзе ещё рано говорить. Они приступили к трапезе, которая в этот раз показалась Ихор особенно вкусной. Может от перспективы разлуки… Люди здесь были не сказать, что холодные в прямом смысле этого слова. Окаменевшие, словно сам климат их закалял. Оно и неудивительно, жизнь была достаточно трудная на Кусеке. Мужчины целыми днями пропадали в шахтах, добывая… Всё. Постоянные бурения в поисках быстро иссякающих источников воды, раскопки месторождений плодов Умбе, одного из редких видов лекарственных растений. Металлы, жизненно необходимые для существования в таком мире. И камни, разумеется. Добычей еды, домом, животными и детьми здесь занимались только женщины. Со стороны могло показаться, что всё как обычно, но обычно трудную работу по дому всё же делают мужчины. Не здесь, тут иначе. Потому и женщины Кусека были суровыми и сдержанными, но всё же… Всё же её любили, она это чувствовала и любила в ответ. — Я не буду протестовать, не хочу быть обузой. Женщина чуть не выронила из рук еду. — Ты не обуза, — она протянула руку и снова прикоснулась к её плечу. — Ты моя ат’ка, не захочешь с ним пачкать ноги, выберешь другого, не выберешь и его, оставайся, пока пыль не припорошит голову, ат’ка Ат’ка на местном означало крайне простое словосочетание «из меня». Сын или дочь, неважно, для матери всё одно. Чадо, если упростить. С сико та же песня, по смыслу — отец, по факту «от него». Из меня от него, да. Для отца она должна была быть не ат’ка, а ат’ке — «из неё», или сики — «от меня». Хотя зачастую он совершенно пренебрегал всеми этими условностями и повторял за матерью, тем более, что второе отцами чаще использовалось для обращения к сыновьям. Но что бы мать не говорила, Ихор чувствовала, что сидит на их шее, хоть и всячески помогала матери с работой. Но по факту просто добывала самой себе пищу, себе же готовила ужин. Разве это помощь? Никакой памяти и знаний помимо языка, ей при появлении в этом мире не передалось, работа давалась с трудом, повезло только, что семья оказалась хорошая и родители с ней контактировали мало из-за загруженности. Она была бесполезна для них и слишком хорошо к ним относилась, чтобы не чувствовать вину за своё дармоедство. А будущего мужа было жаль меньше, да. Она своего выбора не стеснялась. Но и мысль о расставании с матерью приводила весь её дух в уныние. Как без её редких прикосновений, без её утреннего бдения, без её тихих шагов и складных слов? Ихор печально вздохнула, уставившись в собственную тарелку. — Я же могу… Могу ходить с тобой после того, как стану асшен? Женщина отложила свою еду насовсем, наскоро вытерла руки влажной тряпицей, хранящейся в поддоне стола, и пересела к ней. — Ты не она, — тёплые руки матери, показались вдруг ледяными. Ихор задержала дыхание. Сердце от тревоги тяжело забилось о грудную клетку. — Но ты Ихор, ты ат’ка, ты мне не в тягость и сико тоже, мы только беспокоимся, совсем скоро обратимся песком и как же ты одна? У неё запершило в горле от невыносимого желания разрыдаться от слов матери. — Прости меня, мне так жаль, — она спрятала взгляд от лица женщины. — Разве ты забрала её? — Нет, но я забрала её место, — печально возразила Ихор. В груди снова заныло от вязкого чувства вины и стыда. — Ты бы предпочла бродить, а место оставить пустовать? — уточнила мать, снова погладив её плечи. — Я думала ты уже привыкла, что у нас так не принято. Забрала и была права, значит имела право, значит, это было правильно. Асшен или нет, всё ещё моя ат’ка, ходи, покуда ноги несут. А потом она поднялась и вернулась на своё место, будто пары слов было достаточно, чтобы закрыть эту тему. Будто крушащееся мировоззрение Ихор было чем-то незначительным. Будто тот факт, что она заняла место настоящей дочери женщины был вопросом пары фраз. Ихор закрыла лицо. Нет, она не привыкла.