Помяни чёрта – он появится

      После возвращения из истории про пионовую девушку, герои решили разойтись по домам. Пространство Перекрёстка, пользуясь их воспоминаниями, воссоздало нечто похожее интерьером на их дома в родной реальности. Кругом было спокойно, и мир больше не разламывался на куски. И в этой обманчивой стабильности вся четвёрка погрузилась в сон.

***

      — Ты в порядке? — спросил Гаоцзюнь.              — Мне лучше. Сон — прекрасное лекарство.       Вокруг них было мало пространства. Единственное, что здесь умещалось — двухъярусные нары с жёсткими матрасами и простынями, на нижней части которых и спала Тисэ. Маленькая тёмная комнатушка давила на них всеми своими четырьмя стенами, не давая ни единого глотка свежего воздуха. И даже открытое окно не спасало ситуацию: воздух, лившийся из него целиком состоял из едкой вони.       — Где это мы?       — Очень похоже на Европу, — ответила Тисэ. — Возможно, мы в Великобритании в Викторианскую эпоху, но это лишь моя догадка по нашему окружению. Мы попали в среду рабочего класса. Нам ужасно не повезло.       — О чём ты? Твои слова мне ни о чем не говорят.       — В наших школах на протяжении нескольких лет изучается история. Я и мои современники живут в эпоху Новейшего времени, в XXI веке. А то время, куда нас забросил Перекрёсток — является XIX столетием.       — Странные у вас способы отсчёта. В мире, откуда я пришёл отсчёт времени ведётся с начала воцарения нового императора. И каждый раз при смене человека на троне, отсчёт лет начинается заново, — задумчиво произнёс Гаоцзюнь.       Тисэ мысленно отметила, как же далеко они отстоят друг от друга с точки зрения времени и может ли он быть одним из императоров прошлого её планеты или он действительно попал на Перекрёсток из другого мира. Её размышления прервало звучание колокольного звона. Сквозь узкое окно можно было разглядеть большую толпу людей, вышедших из дверей этого и других домов, спешащих куда-то.       — Поторопимся, — сказала Тисэ. — Нужно пойти вслед за ними. Мы здесь, но мы — чужие. Они будут нашими проводниками.       Второпях они надели одежду из грубой ткани, к тому же ужасно заношенную, не единожды заштопанную. Вместе они побежали за толпой рабочих. Тисэ, переоценившая свои силы после использования магии, чувствуя нарастающее головокружение, замедлилась и прислонилась к стене здания. Гаоцзюнь обернулся, и, исполняя своё обещание, подхватил девушку на руки и побежал. Идти пришлось далеко, к большому зданию, что стояло за пределами города. Дышать стало легче: воздух здесь был невероятно свеж и не содержал неприятных запахов. Но счастье длилось недолго.       Толпа людей текучим потоком переместилась внутрь фабрики. Огромное помещение, заполненное ткацкими станками и большим количеством людей. Тисэ и Гаоцзюнь работали в одном месте, в котором было либо душно, либо леденяще холодно. У обоих с самого пробуждения не было и маковой росинки во рту. А Тисэ, и без того обессилевшая, была бледна. Их тела работали, словно сами собой, словно их руки уже выполняли эту работу. Хоть в чём-то Перекрёсток дал им небольшую фору.       Гаоцзюнь не без сочувствия наблюдал, как её ослабевшее тело едва двигается, с большим трудом превозмогая себя. И она не была такой одна. Мужчины здесь были редкостью, в основном работали женщины и дети, которых ткацкая промышленность перемалывала своими жерновами. Дети и подростки были тощими с деформированными рахитом костями и торчащим вперёд животом, а их кожа покрыта сыпью. Взрослые выглядели не лучше: исхудалые, истощённые, многие часто и мучительно кашляли, а у некоторых не хватало пальцев.       Душно. Тисэ сидела, едва живая. Гаоцзюнь распахнул большое створчатое окно, и повеяло освежающим прохладным воздухом. Другие рабочие смотрели на это действие кто с опаской, а кто с бессильным равнодушием. А Гаоцзюнь, завершив со своим полотном ткани, пересадил её к себе. И сам принялся ткать за неё. Такая самовольность не укрылась от глаз надсмотрщика. Человек в красивом строгом костюме и шляпе, усатый, со свешивающимся вперёд брюхом и выражением крайнего раздражения на лице.       — Чёрт тебя раздери, ты, что себе позволяешь, рвань? — замахиваясь розгами, завопил он. — А тебе, девчонка, лучше взяться за работу и не прикидываться больной. А не то познаешь силу этих розг.       — Всё в порядке, — слабым, едва слышимым голосом сказала она Гаоцзюню. — Я буду работать.       — Пошевеливайся, если не хочешь быть битой! И закройте, наконец, чёртово окно, с него несёт холодом.       — Здесь слишком душно и это плохо сказывается на работе. Надо проветрить помещение ещё немного.       — Какой совет дашь мне следующим, а, рвань? Розги заставят твой язык впредь быть сдержаннее. Хватайте его!       Тисэ с ужасом смотрела на разворачивающуюся перед ней драму и жалела, что ничего не может сделать. Почему-то эффект после сна оказался слишком краткосрочным. И Рута при ней тоже не было: перекрёсток перенёс её без фамильяра. Гаоцзюнь потянулся к рукояти меча, но ощутил пустоту. Он сделал то единственное, на что был способен: подхватил Тисэ на руки и был таков.       — Что ты наделал! Мы же не получим денег за работу!       — Зато не будем битые. Или деньги для тебя важнее?       — Послушай. К сожалению, сейчас я для тебя обуза. Но нам нужна работа, чтобы оплатить хотя бы ту убогую каморку, которая у нас есть сейчас. И нам всё ещё надо чем-то питаться. Мы не знаем, насколько задержимся в этом мире.       — Допустим. Но я не согласен возвращаться туда, откуда мы убежали.       — А куда тогда? В эту эпоху жизнь обычного рабочего ничего не стоила, оттого и повсеместное жестокое обращение, что для владельца фабрики или лорда не будет последствий от смерти человека низкого сословия. Разве в твоём мире было не так? Или ты не интересовался этим. Кстати, а кем ты был в прошлой жизни?       — Императором. А ты?       — Я невеста чародея и у меня тоже есть магические способности. Но в этом мире почему-то мне не удаётся использовать их.       Едкие комментарии в духе: «Теперь понятно почему ты так не переживаешь о заработке на хлеб насущный», и «А я думал, ты была рабыней, раз готова положить жизнь за гроши», остались невысказанными.       Конец дня прошёл совершенно безрадостно. Они доели остатки засохшего хлеба, выпили прокипячённой воды и под аккомпанементы урчащих желудков, не привыкших к такой аскезе, улеглись спать.       — Я очень тебя прошу, найди заработок. Сегодня я не пойду с тобой, чтобы не быть обузой и не создавать неприятные ситуации, — сказала она утром ему вслед.       Тисэ осталась лежать в одиночестве. Спокойному отдыху мешали клопы, чьи укусы приносили резкую колющую боль, и тараканы, горстями выползавшие в поисках еды, вызывая омерзение. Её недомогание оказалось слишком сильным для того небольшого количества магии, которое она отдала. Похоже, что в этом случае оказал своё влияние Перекрёсток. Но зачем?       — Знаешь, а я нашёл работу, — рассказал вечером Гаоцзюнь. — Резчику по дереву требовался подмастерье. Сначала, взглянув на мои лохмотья, он не хотел меня брать, но я настоял на испытании. Я вырезал несколько миниатюрных фигурок животных и превратил в узоры монолитный кусок дерева. Он похлопал меня по плечу и сказал, что редко видел новичков с такими навыками. А потом в лавку зашёл какой-то важный господин, искавший украшение для своей кареты и решил, что тот монолитный узор, который я вырезал, ему будет очень кстати. Тогда-то мастер и сказал, что-де его подмастерье сделало такой великолепную работу. И если он ещё чего-нибудь захочет, то пускай оставит заказ.       — Как император мог научиться резьбе по дереву?       — Я рос под опекой слуги, который был мастером на все руки. Он-то и научил меня. Кстати, я прихватил немного продуктов по пути. Жди меня с наваристым мясным супом.       — В вашем мире императоры умеют готовить?       — Слушай, да, я император. Но, не смотря на это, меня не баловали. И я потерял всех дорогих людей из-за интриг овдовевшей императрицы, которая была мне мачехой.       На следующий день Тисэ стало легче, и она пошла помогать Гаоцзюню работать в мастерской. Там-то её и обнаружил лорд Хартфордширский.

***

      Прошло несколько дней после их перемещения в другой мир во второй раз. Они оказались владельцами и лечащими врачами небольшой клиники на первом этаже, примыкавшей к их квартире. Проснувшись в совершенно непохожем и непривычном мире, они хватались за то единственное, что помогало не сойти с ума — быт.       — Какая странная кухонная плита, но разве в эту эпоху было электричество? А может быть она газовая? — размышлял Мори Огай.       — А по-моему больше похоже на печь. Вон в углу и мешок с углями заготовлен, — обратила внимание Маомао.       — Хочешь, я приготовлю английский завтрак? Глазунья с беконом и кофе. Но без нагрева этой странной плиты я ничего не сделаю.       Намёк был прост и ясен. Маомао взялась за дело. Угораздило же Перекрёстку забросить её в одно место с этим мужчиной среднего возраста. Его лёгкая щетина и взъерошенные передние пряди волос, усталый взгляд, немного небрежности в одежде, наскоро накинутый белый халат — создавали образ простоты и несерьёзности в глазах смотрящего. На языке вертелось: «доктор Мори жуткий растяпа». Как знать, скрывалось ли что-то опасное за этой оболочкой? Маомао старалась держаться осторожно в разговорах с этим человеком.       В своей миловидной напарнице доктор Мори напротив, видел невероятно смышлёную в фармакологии девушку, исполнительную и неболтливую. Жаль только, что её знания несколько устарели. Порой он засматривался на Маомао, словно она напоминала ему кого-то дорогого. Жестокий и расчётливый, он поймал себя на мысли, что с ней ведёт себя очень покровительственно.       И так проходили их дни. Рано утром они поднимались и шли к булочнику за свежим хлебом. Порой, замечая её голодный взгляд на бисквите или булочке с ягодной или кремовой начинкой, Огай смягчался и баловал чем-нибудь свою юную подопечную. Но прогулка по городу в то же время вызывала самые мерзкие ощущения.       — Почему туман над городом не рассеивается? — задумалась вслух Маомао.       — Дело не только в тумане. Видишь те чёрные клубы дыма, поднимающиеся из труб? В этом месте активно работают фабрики производящие ткани, металлы, химические вещества и другие необходимые человечеству предметы. Но вместе с полезными предметами они вырабатывают угольную пыль, вредную для лёгких.       — Здесь не только воздух ядовитый. Вы чувствовали, чем пахнет местная вода из водопровода? — поморщившись, заметила Маомао.       — Не просто чувствовал, но и испытал последствия, — понуро ответил Огай. — Поэтому следующее, что мы должны сделать: набрать воды из колодца за городом.       Огай по-джентльменски катил железную флягу, но Маомао решила не оставаться в стороне и прихватила с собой ведро.       — Так странно видеть малое количество дикорастущих растений. Даже здесь, за городом, мало зелени, — удивлялась Маомао.       — Издержки цивилизации, — сухо констатировал Огай. — Всю зелень вытоптали или покрыли камнем при мощении улиц, а деревья пустили на строительство или растопку.       — Но как тогда они лечатся, если нет доступа даже к каким-то простым травам, которыми можно вылечить простуду?       — Они всецело уповают на нас, врачей и аптекарей. Разве что в совсем глухих местах станут заниматься траволечением.       Ночами из-за тонкой стены соседней комнаты она слышала, как доктор Мори бормочет во сне женские имена Элис и Коё. Так сильно скучает или видит кошмары? Интересно, она тоже во сне кого-нибудь зовёт? По спине прошёлся холодок от мысли, что она хоть раз во сне шептала имя Жэньши. Нет, очевидно, такого не было. Этот змей не мог пробраться в её сны.       — Сколько их там сегодня? — спросил Огай свою помощницу.       — За дверью стоит человек тридцать. А сейчас всего-то девять часов утра, их число только увеличится к полудню.       Мори Огай был известным доктором в бедняцком квартале. Местный муниципалитет, сборище скупердяев, скромно покрывал его затраты на лечение и выплачивал небольшое жалование. Горожане всегда благожелательно отзывались о докторе, который так любезно работает здесь за сущие гроши, как и они сами. Однако они ошибались, а доктор позволял и поддерживал этот прекрасный, иллюзорный образ. Дело в том, что именно здесь он мог, в тайне ото всех, вести свою подпольную деятельность. Он осторожничал даже со своей помощницей. Юные девушки впечатлительны и им свойственно противостоять несправедливости. Возможность ведения подпольной деятельности было тем самым значимым, что держало его здесь, в этом грязном, унылом месте.       Пациенты выглядели неутешительно. В большинстве это были бледные, истощавшие, недосыпающие люди. Нормальная жизнь могла им только привидеться в отчаянных грёзах. Мори Огай между делом просветил ученицу в некоторых подробностях. Работа на фабриках и мануфактурах тяжёлая, рабочий день мог быть как 12 так и все 16 часов. За такой продолжительный рабочий день им платят сущие гроши. Условия на фабриках и в жилых кварталах рабочих жутко антисанитарные. И как не стучись к высоким господам, гласа разума они не услышат. Пациенты обращаются к ним за помощью с запущенными формами простудных заболеваний, которых при надлежащем лечении в первые дни можно было бы избежать.       Кроме того, Мори широко промышлял производными «красных маковых полей». За поэтичным названием крылась наркоторговля. И, несмотря на очевидный вред, который несла часть его деятельности, другая часть несла пользу людям низкого класса или совсем павших на дно общества. Таким образом, он выводил свою карму в ноль, иногда и в небольшой плюс. Даже в среднем обществе его привечали с уважением. Среди производных «красных маковых полей», Мори широко пользовался противокашлевым средством, именуемым кодеин. У промышленных рабочих зачастую страдали лёгкие из-за вредных испарений на производствах, плохой вентиляции и скученности. К ослабленному физическому состоянию легко присоединялись заразные болезни. Чахоточные больные были очень распространённым явлением. Доктор и его ученица принимали их в масках и тщательно обрабатывали после них руки.       Нередким явлением был и травматизм. И тогда к делу подключался другой производный «красных маковых полей» — морфий. Оторванные или перемолотые, раздавленные фабричными станками конечности редкостью не были. Таких пациентов ждала ампутация и пожизненная инвалидность.       — Почему тебя не бросает в дрожь от увиденного? — спросил как-то между делом Мори.       — В своём мире я была ученицей фармацевта, но кроме того он ещё был и талантливым лекарем. Я видела достаточно, пока училась у него. Однако я не могу сказать, что с полным равнодушием смотрю на эти зияющие раны. Как и у всего в мире в технике этой эпохи есть польза и вред, точно так же как и с лекарственными растениями и их производными.       Спустя несколько часов непрерывной работы доктора и его помощницы, на дверях захудалой клиники появилась табличка: кофебрейк. Они прошли из клиники, в которую вёл ход с торца здания, в основную часть квартиры и расположились на кухне.       — Если в прошлый раз мы почти сразу оказались в полном составе, то сейчас нас разделили по двое. Может оказаться, что с каждым разом перекрёсток станет отделять нас друг от друга всё дальше и дальше, — заметил Огай, забрасывая углей в топку плиты.       — Думаю, они вскоре найдутся. Возможно, они где-то в толпе наших пациентов, — засыпая кофе в турку, — ответила Маомао.       — Этот мир отличается от того, к которому ты привыкла, верно?       — Он не просто отличается, он нечто совершенно другое. Как и пространство самого Перекрёстка. Я немного знала о жизни в Европе из рассказов моего приёмного отца Ломэня, но всё, что происходит сейчас, в несколько раз отличается от его рассказов. Словно это какая-то другая ступенька развития общества.       — Понятно. Значит, твой мир можно описать колоритом стран Дальнего Востока в его историческом прошлом, возможно, средневековом.       — А что насчёт вас? Похоже, незнакомый мир нисколько не тяготит вас.       — Верно подмечено, — ответил Огай, нарезая начинку на сэндвичи. — В мире, откуда я попал сюда, даётся очень хорошее фундаментальное школьное образование, в которое входит и изучение истории. По моим догадкам мы находимся в Великобритании времён правления королевы Виктории. Расцвет империи, самый её блеск и нищета. Впрочем, нищету мы и так с лихвой вкусим. Но где же блеск?       Раздался стук в дверь.       — Помяни черта и он появится, — проворчал Огай.       Перед ним стоял приятного вида джентльмен. В строгом черном костюме и плаще. Благородного вида добавляли ему черты лица: высокие скулы, очерчивающие лицо, светлые, немного взъерошенные волосы, спокойная флегматичность в выражении эмоций.       — Меня зовут Элиас Эйнсворт, лорд Хартфордширский. Мне нужна помощь. Кажется, вы разбираетесь в болезнях людей рабочего класса.