Глава 4. Запретный интерес

Мин Гю Просыпаюсь в номере, наполненном терпким ароматом кофе, что тянется из коридора, и свежестью постельного белья, пропитанного лёгкой кислинкой лимона. За белыми шторами колышется серый свет — вязкий, как токийское небо в дождливый день. Простыня под пальцами чуть шуршит, и этот звук странно успокаивает. В комнате пахнет свежим бельём и лёгкой кислинкой лимонного чая, который кто-то из ребят оставил на столе ещё с ночи. Телефон в кармане джинсов будто жжёт кожу — тяжёлый, словно внутри него спрятан не просто контакт, а что-то большее. Я не проверял его с утра, но знаю, что её имя там, среди других, но выделяется, как маяк в тумане. Эми. Сун Ён мечется по комнате, как шарик в пинболе, отбиваясь от мебели: то хватает бутылку воды, то телефон, то вскидывает руки в воздухе, когда я не реагирую: — Мин Гю, ты видел, какой сегодня свет? Надо выйти, пофоткать! Или пойти есть рамен! Вчера я видел место с огромными мисками, там ещё очередь стояла! Его голос гудит, как мотор, и я невольно улыбаюсь — он всегда такой, живой до невозможности, даже когда все вокруг хотят тишины. Сын Чхоль сидит на другом конце комнаты, за столом, заваленным пустыми стаканчиками и упаковками от вчерашних онигири. Его длинные пальцы медленно листают ленту на экране, но взгляд то и дело поднимается на меня, будто он считывает не текст, а меня. Он молчит, но я знаю, что он думает — он всегда думает больше, чем говорит. Чон Гук спит на соседней кровати, уткнувшись лицом в подушку. Его волосы растрепались, одна нога свисает с края, и я слышу его тихое дыхание — редкий момент покоя для него. Он спит крепко, как ребёнок после долгого дня, и я завидую ему — его способность выключаться, даже посреди этого хаоса, всегда была чем-то, чего мне не хватает. Он приехал вчера утром, усталый, но с той же искрой в глазах, что я помню ещё с тех дней, когда мы делили пиццу в тесной комнате и мечтали о сцене. Я вытаскиваю телефон из кармана, и он кажется слишком тяжёлым в руке. Пальцы касаются экрана, но я не сразу решаюсь разблокировать его. Дрожь? Нет, скорее внутреннее напряжение, которое скручивает мышцы, как пружину. Разблокирую телефон — её имя светится в списке чатов, простое, без лишних символов: "Эми". Вчерашняя переписка ещё на экране. "Токио ночью красивый, правда?" — "Очень". Казалось бы, ничего особенного. Но каждое её слово, будто невидимая ниточка, тянет меня ближе. Незаметно. Неотвратимо. Я любил сцену — свет, что слепит глаза, рёв толпы, что дрожит в костях, музыку, что живёт в каждом шаге. Семь лет с Pledis были как танец — бешеный, оглушающий, в котором не было пауз. Свет прожекторов слепил глаза, фанаты пели мои слова, словно я был их голосом. Я кайфовал от этого. Правда. Но теперь этот ритм выжимает меня до дна. Только вот мне нельзя показать усталость — иначе ритм просто заменит меня кем-то другим. Я хочу замедлиться, просто вдохнуть, почувствовать что-то, что не растворяется в их криках. Сун Ён замечает, что я уткнулся в телефон, и подскакивает ко мне, заглядывая через плечо: — О, ты ей пишешь? Эми, да? Ты вчера весь вечер с ней болтал! Я отмахиваюсь, прячу экран: — Не лезь. Но он не сдаётся, его голос звенит, как колокольчик: — Я видел, как ты её за руку схватил! И как смотрел — будто она звезда, а не ты! — Сун Ён, серьёзно, хватит, — говорю я, но в груди что-то тёплое шевелится, и я понимаю, что он прав. Сын Чхоль поднимает взгляд от телефона, его голос ровный, но с ноткой предупреждения: — Ты знаешь, что Pledis не одобрит. Будь осторожен. Я киваю, но внутри всё бурлит. Контракт — не просто слова, а невидимые нити, стягивающие мои движения. "Не показывай слабость". "Ты должен сиять". "Фанаты верят в тебя". Эти фразы вплетены в мою жизнь так плотно, что я уже не всегда понимаю, где их голос, а где мой собственный. Но её лицо — её серые глаза, её голос, дрожащий от волнения, её смелость — всё это как трещина в этой коже, через которую я могу вдохнуть. Чон Гук шевелится, высовывает голову из-под одеяла, его голос хриплый и сонный: — Что за шум? Сун Ён ухмыляется, кивая на меня: — Мин Гю влюбился в ту девчонку из бара! Чон Гук садится, потирает лицо, волосы торчат во все стороны: — Ту, что вчера подошла? С текстом? — Да, — говорю я, и в горле пересыхает, как после долгого концерта. Он смотрит на меня, и его ухмылка становится той самой, знакомой, которую я видел тысячу раз, когда мы сидели ночами, играя на гитарах и мечтая о сцене: — Ну, она смелая. Мне нравится. Когда снова её увидишь? — Не знаю, — вру я, хотя уже думаю об этом. Экран светится передо мной, а я вбиваю буквы медленно, словно боюсь, что каждое слово — это шаг за границу дозволенного. "Пойдём в парк Уэно?" Сердце выстукивает ритм, как барабанная дробь перед падением занавеса. Я смотрю на сообщение, словно оно — тонкая проволока, по которой мне предстоит пройти. Это риск. Это глупо. Pledis, фанаты, камеры — всё это маячит где-то на краю сознания, но её смелость тянет меня, как магнит, и я не хочу сопротивляться. Нажимаю "отправить", и жду, глядя, как три точки появляются на экране, мигая, как огоньки в темноте. Её ответ приходит через минуту: "Давай!" Я улыбаюсь, и тепло её слова растекается по груди, как глоток горячего чая в морозный день. Сун Ён замечает, подскакивает ко мне: — О, он сияет! Смотрите, наш Мин Гю ведет себя как влюблённый мальчишка! — Хватит, — говорю я, но улыбка не уходит, и я прячу её, отворачиваясь к окну. Чон Гук хмыкает, потягиваясь: — Ты точно влип. Она хоть понимает, кто ты такой? — Нет, — отвечаю я, и это слово звучит как облегчение. Сын Чхоль смотрит на меня, его пальцы замирают на краю стола, и я знаю, о чём он думает. Если кто-то увидит, если кто-то снимет, если это всплывёт — конец. Штрафы, слухи, гнев компании. Но её "Давай" — как нота, которая звучит громче всего этого шума, и я не хочу её заглушить. Я встаю, беру куртку с кресла, её ткань холодная и чуть влажная от утреннего воздуха. Сун Ён хлопает глазами: — Ты куда собрался? — Прогуляться, — говорю я, натягивая капюшон. Чон Гук ухмыляется: — К ней, да? — Может быть, — бросаю я, и он смеётся, падая обратно на кровать. Сын Чхоль смотрит на меня, его голос тише, чем обычно: — Не рискуй больше, чем можешь. — Я знаю, — говорю я, но внутри всё кипит, и я не уверен, что смогу остановиться. Я выхожу из номера, дверь закрывается с тихим щелчком, шаги гулко отдаются в коридоре. Лифт звенит, открывая двери, и я вхожу, прислоняясь к стене. Внизу, в лобби, пахнет кофе и цветами — где-то у стойки стоит ваза с лилиями, их аромат смешивается с гулом голосов. Выхожу на улицу, ветер бьёт в лицо, холодный и резкий, но я вдыхаю его полной грудью. Токио гудит вокруг — машины шуршат по мокрому асфальту, школьницы в формах хихикают у перехода, старик с газетой шагает медленно, как будто время для него остановилось. Я иду к метро, запах жареной лапши и мокрого асфальта витает в воздухе у входа. Вывеска с японскими иероглифами мигает красным, и я останавливаюсь, глядя на неё. Парк Уэно — в нескольких станциях отсюда, и я уже вижу его в голове: голые ветки сакуры, пока не расцветшие, но обещающие весну, дорожки, усыпанные гравием, пруд с утками, что плавают кругами. И её — в чёрной толстовке, с серыми глазами, которые смотрят на всё это так, будто видит впервые. Спускаюсь в метро, гул поездов пронизывает воздух, вибрацией отдаваясь в груди, как бас на концерте. Люди вокруг — тени в серых пальто, школьники с рюкзаками, женщина с ребёнком. Они мелькают, как кадры в слишком быстром фильме, но я не фиксирую их лица. Я держусь за поручень, поезд качается, и я думаю о ней. О том, как она стояла перед нами, сцепив руки, как её голос дрожал, когда она говорила "Очень приятно". О том, как её пальцы теребили толстовку, пока Сун Ён болтал про тигров. О том, как её "Давай" звучит в моей голове, как обещание чего-то нового, чего я не могу предсказать. Внутри всё горит — страх, любопытство, что-то живое, чего я не ощущал слишком долго. Я любил сцену, любил музыку, любил фанатов, но теперь этот мир стал как старый костюм, который жмёт в плечах, и я хочу его снять. Она — как ниточка, которая тянет меня к чему-то другому, и я не знаю, куда она ведёт, но хочу узнать. Поезд останавливается, двери шипят, открываясь, и я выхожу на платформу. Запах железа и горячего воздуха метро смешивается с гулом шагов. Я поднимаюсь наверх, к парку, и чувствую, как телефон в кармане вибрирует. Это Сун Ён: "Не забудь маску, влюблённый дурак!" Я улыбаюсь, пишу: "Сам дурак", но маску всё-таки натягиваю — привычка, от которой не уйти. У входа в Уэно ветер треплет голые ветки деревьев, цепляя куртку ледяными пальцами. Скоро здесь будет цвести сакура — тысячи розовых лепестков, словно облака, что медленно оседают на землю, смягчая её шершавую поверхность. И я хочу увидеть её здесь, рядом, с её серыми глазами, которые смотрят на меня так, как никто не смотрел раньше. Я тону в этом ожидании, и мне это нравится.