Глава 24. Дорога вдаль

Мин Гю       Июльское утро вползает в комнату с тяжёлой духотой, что оседает в лёгких, словно мокрый песок после шторма. Я открываю глаза, её присутствие обволакивает меня, её тело прильнуло ко мне под тонкой простынёй, дыхание мягко касается моей шеи, и я лежу неподвижно, впитывая её близость, пока тревога не начинает подтачивать меня изнутри, как ржавчина, что разъедает железо. Телефон на тумбочке оживает, его экран вспыхивает, будто тревожный маяк, и я тянусь к нему, пальцы скользят по гладкому стеклу, холодному, как утренний дождь.       Открываю сеть, и заголовки обрушиваются на меня, словно град на тонкую крышу: "Мин Гю и его девушка – тайна раскрыта?", "Фанаты в шоке: поцелуй на сцене", "Мин Гю из SEVENTEEN публично признался Эмилии Дэвис?". Комментарии — бурлящий котёл из яда и восторга: "Он предал CARAT", "Просто пиар, фу", "Я плачу, он такой счастливый", "Она недостойна его". Я листаю дальше, внутри всё сжимается, словно кто-то завязал узел на рёбрах, и я думаю о том, как её близость — единственная нить, что удерживает меня от падения в этот хаос. Я знал на что шёл, делая этот шаг. И дальше оставалось только сжать зубы и идти вперёд.       Она шевелится, простыня шелестит, как осенние листья под ногами, целует меня в щёку и выходит из спальни, её шаги — лёгкие, как шёпот ветра в траве. Я слышу, как она возится с кофеваркой, её горьковатый аромат пробивается сквозь эту духоту, словно луч сквозь тучи. Слышу, как включается плита и первые запахи еды прорываются сквозь приоткрытую дверь спальни. Совсем скоро она возвращается, чашка дымится в её руках, глаза сияют, как утренние лужи под солнцем.       — Завтрак готов, поднимайся, Гю.       — Встаю, встаю… — я потягиваюсь на кровати, разминая затекшие во сне мышцы и поднимаюсь на ноги. Целую её в висок и скрываюсь за дверью ванной комнаты.

***

      — Ну, как сильно нас ненавидят? — спрашивает она, когда я сажусь за стол, улыбка играет на губах, но в голосе звенит натянутая струна, готовая лопнуть.       — Не все готовы нас проклинать, — отвечаю я, голос звучит глухо и я смотрю на неё, кладу телефон рядом с тарелкой и делаю глоток свежего кофе. — Но да, многим это не по душе.       — Мы знали, что будет нелегко, — говорит она, и голос её мягкий, как пар над чашкой, пока она смотрит на меня, глаза искрятся, будто отражение города в реке.       — Но знаешь, что странно? — спрашиваю я, и голос становится твёрже.       — Что? — откликается она, голос тонкий, как нить паутины на рассвете, пока она смотрит на меня, пальцы обнимают чашку, будто держат кусочек уходящего утра.       — Мне плевать на то, что они пишут, — говорю я, и смотрю на неё, её близость — как пламя, что разгорается в холодной пещере. — Я просто счастлив, что больше не прячусь.       Она улыбается, глаза сияют, и она шепчет: "Я тоже". Её голос — как шорох пера по бумаге, и я думаю о том, как её присутствие — единственный маяк в этом шторме, что бушует за окнами.       Телефон разрывается звонком, звук вонзается в тишину, как стрела в мишень, и я вижу имя менеджера, внутри всё холодеет, словно лёд стекает по венам. "Мин Гю, срочно в офис", — его голос гремит, как молот по наковальне, пока я слушаю, пальцы стискивают телефон, будто он — последняя ветка над пропастью. — "Мы двигаем тур".       — Как это двигаем? — вырывается у меня, голос острый, как осколок стекла, пока я смотрю на неё с тревогой. — Он же в августе.       — Старт через неделю, — говорит он, и его голос твёрд, как гранит под дождём. Я сжимаю телефон с диким желанием раздавить его, чтобы не слышать его голоса. — Пакуй чемоданы.       Я бросаю трубку, её глаза сияют, как утреннее небо над городом, улыбка гаснет, словно свеча под порывом ветра, и я смотрю на неё. Она берёт мою руку, пальцы сплетаются с моими, словно корни дерева с землёй, и шепчет:       — Ну что ж… Кажется, нас решили разлучить. — Её голос — как эхо в пустом зале, и я думаю о том, как её близость — единственная крепость, которую я не хочу покидать.

***

      Жара в Сеуле давит, как раскалённая плита, и я стою в спальне, чемодан раскрыт на полу, как пасть, что готова проглотить мою жизнь. Футболки смяты, рубашки лежат кучей, наушники запутались в проводе — всё это хаотично раскидано, будто обломки после кораблекрушения, а кондиционер жужжит, как рой пчёл над цветущим полем, но прохлада не приходит. Я бросаю кроссовки в чемодан, их шнурки цепляются к пальцам, словно нити судьбы, и вижу её — она стоит в дверях, плечо упирается в косяк, глаза следят за мной, сияя, как озёра под полуденным солнцем.       На полу ноутбук, экран горит маршрутом тура — месяц в Америке, потом Азия, Европа, даты выстраиваются в ряд, как забор, что отрезает меня от неё, и я думаю о том, что не хочу никуда уезжать.       — Чувствуется, как они тянут за верёвки, — говорю я, голос хрипит, словно песок под ногами, пока я швыряю в чемодан наушники, их провод вьётся, как змея, что ускользает из рук.       — Ты же знал, что так будет, — отвечает она, голос мягкий, как пух одуванчика на ветру, пока она смотрит на меня, пальцы теребят край футболки, словно ищут опору в этом шатком мире.       — Знал, — рвётся из меня, голос острый, как шип розы, что колет кожу, пока я смотрю на неё, её присутствие вливается в меня, словно струя воды в пересохший ручей. — Но знать — это одно, а ощущать их власть — совсем другое.       — Ты уверен, что они не… — она замолкает, голос дрожит, как лист под первым осенним ветром, пока она смотрит на меня, глаза сияют, как звёзды над пустыней.       — Не хотят, чтобы я уехал и оставил тебя? — говорю я, и голос звучит твёрже, чем ствол сосны под бурей, пока я шагаю к ней, пальцы находят её талию, её близость врывается в меня, словно пламя в холодный очаг. Тишина опускается, как пелена тумана над рекой, и я смотрю на неё, её присутствие тянется ко мне, как мелодия, что звучит в тишине.       — Я не дам им этого сделать, — говорю я, пока вглядываюсь в её лицо, пальцы сжимают её талию, словно корни, что держат дерево в земле. — Они думают, что могут мной управлять, — говорю я, и голос звучит твёрже, чем гранит под дождём, пока я смотрю на неё, её близость пробивается ко мне, как луч сквозь тёмный лес. — Но я сам решаю, кого любить, Эми.       — Я не хочу, чтобы ты сражался из-за меня, — шепчет она, и голос её тонкий, как шёлк, что скользит по пальцам, пока она смотрит на меня, пальцы цепляются за мою рубашку, словно за якорь в бурном море.       — Я не сражаюсь, — говорю я, и голос звучит глубже, чем гул волн в ночи, пока я наклоняюсь к ней, лоб касается её лба, её присутствие вливается в меня, как река в пересохшее русло. — Я просто живу так, как выбрал. С тобой.       Она обнимает меня, лицо прячется в моей груди, её близость обволакивает меня, как дым от костра в холодной ночи, и я думаю о том, как её присутствие — единственная крепость в этом хаосе, что гудит за стенами. Телефон снова оживает, его звук вонзается в тишину, как стрела в дерево, и я вижу сообщение от менеджера: "Рейс через три дня. Будь готов". Я киваю, пальцы сжимают её талию, её близость врывается в меня, как этот ритм, что звучит в груди, и я думаю о том, как её присутствие — единственная сила, которую я не хочу отпускать.       — Давай я помогу тебе собраться, — тихо говорит она и выпутывается из моих объятий. Но всё, что я смог сделать – это кивнуть в ответ на её слова, пока она не вытряхнула все содержимое моего чемодана.       Я слышал, как она тихо ругается на русском, перебирая вещи, которые я положил. Видел, как она аккуратно складывала мои футболки, разглаживая ткань, и через пол часа мой чемодан было не узнать. Вся одежда по стопочкам сложена в одной части чемодана, обувь сложена так, чтобы не зацепить остальные вещи и даже было оставлено место для вещей, которые я положу туда прям перед отъездом. И я готов был вечно смотреть на это. На её лицо, которое сейчас светилось гордостью за саму себя, на эти аккуратные руки, что были уперты в бедра и на взгляд, которым она продолжала оценивать мой чемодан и думать, всё ли она туда положила. Несмотря на то, что совсем скоро мне нужно было уезжать – я был счастлив. Медленно я притянул её к себе, прижимаясь грудью к её спине, и поцеловал в висок.       — Я люблю тебя, моя звезда…

***

      Мы едем в аэропорт, машина скользит по асфальту, словно лодка по тихой воде, огни вечернего Сеула мелькают за окнами, как рой светлячков в сумерках, и тишина в салоне звенит громче, чем гул мотора. Это не натянутость — просто никто не хочет первым произнести прощание. Я держу её руку на коробке передач, пальцы касаются её кожи, что пахнет кофе и ей самой, и иногда сжимаю её, её близость вливается в меня, словно струя родника в иссохшую землю. Телефон дрожит в кармане — ребята уже там, Хоши пишет: "Где ты, брат?", Эскупс: "Поторопись, иначе улетим без тебя!", и я киваю, хоть они и не видят, мои пальцы переплетаются с пальцами Эми.       Мы выходим у терминала, её шаги звучат рядом с моими, как эхо шагов по пустому мосту, толпа гудит вокруг — фанаты, камеры, их вспышки режут глаза, как лезвия в темноте, и я тяну её ближе, её присутствие врывается в меня, словно пламя в холодную ночь. Она останавливается перед входом, пальцы ныряют в сумку, достают маленькую коробочку, её бумага шелестит, как крылья птицы на ветру, пока она смотрит на меня, глаза сияют, как звёзды над спящим городом.       — Что это? — спрашиваю я, голос звучит мягче, чем гул толпы за спиной, пока я смотрю на неё, пальцы касаются коробки, словно боясь спугнуть её тайну.       — Ты же не думал, что я отпущу тебя просто так? — шепчет она, и голос её твёрд, как камень под потоком, пока она смотрит на меня, её близость вливается в меня, как утренний луч в тёмную комнату.       Я открываю — внутри кожаный браслет, ремешок гладкий, как речная галька, а на серебряной пластине выгравировано: "내 별"[Моя звезда]. Я провожу пальцем по буквам, их холод пробегает по коже, как первый мороз по стеклу, и горло сжимается, будто кто-то затянул шнур вокруг шеи, слова застревают, как камни в узком русле.       — Чтобы ты помнил, — шепчет она, и голос её мягкий, как шорох листвы под дождём, пока она смотрит на меня, пальцы сжимают мою руку, словно держат нить, что связывает нас. — Куда бы ты ни уехал, я всё ещё здесь. — Эмилия показывает браслет на своей руке, на котором выгравировано: "내 세상" [Мой мир]. — А теперь ты обязан вернуться, — добавляет она, и голос звучит твёрже, перекрывая гул толпы за спиной. Она смотрит на меня, глаза блестят от слёз. — Пока. Я буду скучать по тебе, — шепчет она, и голос её тонкий, как пёрышко, что парит на ветру, пока она смотрит на меня, пальцы цепляются за мою рубашку, словно за последнюю опору в бурю. Её корейский за это время стал в разы лучше и она всё чаще и чаще говорит со мной именно на нём.       — Я вернусь, Эми, — говорю я, и голос звучит глубже, чем гул волн в ночи, пока я наклоняюсь к ней, губы касаются её лба, её присутствие вливается в меня, как река в пересохшее русло.       — До встречи, — шепчет она, и голос её растворяется, как эхо в горах, пока она смотрит на меня, её близость цепляется за меня, как этот вечер, что обволакивает нас.       Я обнимаю её, руки обхватывают её талию, тянут к себе, пока её присутствие не врывается в меня, как пламя в холодный очаг, дыхание её касается моей шеи, как шёпот ветра в листве, и я думаю о том, как её близость — единственная мелодия, что звучит во мне сейчас. Камеры щёлкают, вспышки бьют по глазам, как этот гул, что гудит вокруг, и я отхожу, её силуэт врывается в меня, как отблеск луны на воде, пока я шагаю к терминалу, толпа шумит за спиной, её фигура тонет в ней, рука прижимается к груди, где только что пульсировало её сердце рядом с моим, и я думаю о том, как её присутствие — единственный компас, что ведёт меня вперёд.       Толпа у аэропорта бурлит, как река, что рвётся через плотину, вспышки камер слепят, словно рой светлячков в темноте, фанаты кричат, их голоса врываются в уши, охрана прокладывает путь, их шаги гремят по асфальту, как барабаны перед битвой. Мы идём с ребятами, Хоши что-то болтает, его слова скользят мимо, как листья по ветру, и я улавливаю лишь обрывки: "…а потом он чуть не уронил микрофон", — но мысли мои тонут в ней, её близость всё ещё струится во мне, как кровь в венах.       Эскупс шагает впереди, его плечи — как скалы, что держат нас вместе, он кивает фанатам, улыбка мягкая, как утренний туман над рекой, Уджи идёт в наушниках, шаги звучат глухо, как шепот в толпе, Докём смотрит в телефон, пальцы листают экран, словно ищут что-то в этом хаосе, и я думаю о том, что её присутствие — единственный маяк в этой буре.       Я смотрю на запястье — браслет обнимает кожу, его ремешок гладкий, как её ладонь, и провожу пальцем по "내 별", буквы сияют, как звёзды в ночном небе, её слова звучат во мне, как мелодия, что играет в тишине. Хоши наклоняется ко мне, голос пробивается сквозь гул, как луч сквозь облака:       — Что это? Новый стиль? — ухмыляется он.       — Нет, — говорю я, и голос звучит мягче, чем крики толпы, пока я смотрю на него, пальцы сжимают браслет, как эту нить, что связывает нас. — Это… напоминание.       Эскупс замечает мой взгляд, хлопает по плечу, рука твёрдая, как корень, что держит дерево:       — Ты уже скучаешь по ней, да? — Я молчу, пальцы сжимают ремешок рюкзака и думаю о том, что её близость — единственная звезда, что светит мне сейчас.       Телефон оживает, Чон Гук звонит по видео, его лицо вспыхивает на экране, как луна в тёмной воде: "Эй, как там наша малышка?" Я киваю, голос звучит тише, чем шум толпы: "Держится. Но ей нелегко".       — Значит, возвращайся скорее, — говорит он, и голос его твёрд, как скала под ветром, пока он смотрит на меня, глаза сияют, как этот город, что тонет за окнами.       — Знаю, — говорю я, и голос звучит глубже, чем гул самолётов вдали, пока я смотрю на него, пальцы сжимают браслет, как эту мелодию, что звучит в груди. — Но присмотри за ней, пока меня нет.       — Конечно, Мин Гю, — отвечает он, и голос мягкий, как шорох листвы под дождём, пока он смотрит на меня, его слова вливаются в меня, как река в пересохшее русло. — Всё сделаю.       Я вдыхаю, воздух цепляется за горло, как этот шум, что гудит вокруг, и думаю о том, что её присутствие — единственная крепость в этом хаосе, пока мы проходим контроль, огни Сеула тонут за спиной, как звёзды, что гаснут на рассвете. Я сажусь у иллюминатора, пальцы касаются браслета, его ремешок впивается в кожу, как эта нить, что тянется к ней, и шепчу: "Я вернусь к ней".