Осколки надежды: сцена после титров

Мелкое крошево снега летит в лицо — к ветрам Сеферис Секундус добавились новые, от взмывающих в небо “Валькирий”. Странно смотреть на них отсюда, с самого края лагеря — места, предназначенного для мусора и отбросов, для того, что слишком сломано, чтобы еще немножечко послужить, для того, что больше не нужно. Совсем как бывший сержант имперской гвардии Иохим Рейнард. Он должен быть там, со своим отделением, проверять, чтобы количество бойцов совпало с количеством лазганов — или хотя бы его не превысило. Должен подбадривать людей, расписывая во всех красках будущее увольнение на Сцинтилле. Должен смотреть сверху вниз на этот ледяной шарик, стоивший его полку так дорого. Он так погружается в эту картину, что почти упускает приближающиеся шаги. Руки привычно хватают лазган, но Рейнард успевает подавить импульс вскинуть его к плечу: в такт шагам звучат бряцание и звяканье, шорох трущихся друг о друга веревок, мягкий перестук скрытых под одеждой подвесок — какофония, беспорядочная, но вместе с тем безошибочно узнаваемая. Звуки, повсюду сопровождающие одну из инквизиторских аколиток — рыжую, с шрамами на лице. — Пришла стереть мне память? — Ты мне закурить обещал. Обещал, думает Рейнард. Еще как обещал. А еще я обещал назвать первенца в честь любого, кто отправит богомерзких тварей обратно в варп, но хрена с два я это сделаю. Можно полезть в бутылку, но Рейнард лезет в карман. Одинокая сигарета потерянно болтается в смятой пачке. Последнюю даже комиссар не берет, но Инквизиции плевать на такие тонкости — губы смыкаются на фильтре, пальцы щелкают перед лицом, требуя огня. Неотвеченный вопрос остается висеть в воздухе вместе с облачком дыма. — Давно понял, что я ведьма? Рейнард сплевывает на мерзлую землю, ровнехонько между своих сапог. — Только что. Аколитка давится смешком, потом с удовольствием затягивается и устраивается на одном из пустых ящиков от энергоячеек. Подбирает под себя ноги, кладет подбородок на кулак. Притворно вздыхает. — В твою голову я пока не полезу. К сожалению для тебя. — К сожалению? Она вытягивает руку, и тлеющий кончик сигареты указывает на одну из “Валькирий”, в чье брюхо свежеповышеенный сержант загоняет бойцов. — Юрца я зачистила. Хорошо поработала, на совесть, — еще один смешок, еще одна затяжка. — Его память сошьет дыры, заполнит пробелы. Он ничего не вспомнит. Кошмары будут, конечно, особенно в варпе. Но ты — другое дело. Ей лет тридцать, думает Рейнард. А взгляд как у старухи. Как у ветеранов гвардии взгляд, как у него самого. — Ты был впереди и слишком много видел. Тебя бесполезно чистить, оно оставило на тебе след — не только в памяти, но и в душе. Хочется снова сплюнуть, но в горле пересохло. Все, что он может — выдавить хриплое: — Дальше-то что? — Вернешься с нами на Волл, пройдешь тренинг, сдохнешь в первой же операции, — аколитка пожимает плечами. — Или будешь служить Трону еще долгие годы. В любом случае — добро пожаловать. Она протягивает ему оставшуюся половину сигареты и смотрит прямо в глаза — Держи. Если не побрезгуешь после псайкера. Обезображенное лицо расплывается в улыбке, и Рейнард вдруг видит: шрамы на губах как оттиск на сургуче, шрамы на шее как пергамент с молитвой — будто кто-то приложил к лицу рыжей аколитки раскаленную печать чистоты и держал, пока вонь горелого мяса забивала ноздри. Рейнард берет сигарету — и позволяет ей истлеть в пальцах до самого фильтра.