Зарянка/Бутхилл, Романтика

- Вы гляньте, - пробурчал сзади насмешливый голос, и, едва подавив желание достать револьвер, Бутхилл повернулся. Этот старик Пит, давно иссушенный солнцем дикого края Арган-Апачи, стоял перед ним так, словно был жив. Словно не призрак деда, который исчез в огне, истлел, будто огарок свечи, долгие десятилетия назад, - ястреб слушает иволгу, любо дорого посмотреть! Одного патрона хватило, чтобы голос старика утих. Порох горечью разливается на языке, осколки гильзы скатываются в горло. Но он был прав, наверное потому, что был кусочком личности давно умершего Бутхилла. Сердце действительно исцелялось от голоса девчонки, словно... Словно... Слов не находилось. Она пела со сцены, такая яркая и жизнерадостная, у неё красиво очерчены помадой губы, цветной тушью нарисованы ресницы. Она похожа на куклу, и долгое время киборг-преступник с послужным списком проделок длиной в целую киноленту считал, что в ней нет ничего. Что она просто пешка для воздействия на толпу, что ради денег готова петь всё, что дадут. Он презирал таких людей. Глоток односолодового прокатывается по гортани, модифицированный язык проходится по модифицированным зубам и соскребает с них остатки горького пороха. Он вспоминает, как в родном Арган-Апачи она плакала над поросшей травой деревней, как молилась и резонировала своей этой гармонией, как солнце целовало её плечи. Он вспоминает, как она собирала детей беспризорных, чтобы взять с собой на Пенаконию, как пела колыбельные в поезде, как он под них засыпал, проваливался в темноту, полную покоя. Он вспоминает, как на солнце её перья переливаются серебром, как волосы превращаются в шелковые водопады, которые, увы, нельзя почувствовать пальцами. Глоток односолодового. Модифицированный язык проходится по зубам снова, там остались металлические песчинки, хрустящие, словно конфеты, и он встаёт, забирая бутылку с собой, идёт за сцену, ожидая, когда она закончит петь. Под голос всё равно проваливается куда-то, и жизнерадостность пропадает, оставляя место глубокой задумчивости и пустой мысли: "осталось всего двести пятьдесят грамм". Определил на глаз, лучший навык из всех этих модификаций, он искренне благодарен Доктору. Пропускает момент, когда светлая фигура превращается в тень, когда идёт с ней, словно щенок на привязи, когда оказывается в той комнате, куда ему, вообще-то, проход закрыт. Она смотрит снизу вверх ласково, вся такая нежная, и вроде это противно до омерзения, но только не в этом случае. - Ты не уехал? - спрашивает. Вопрос, вообще-то, риторический, но в глазах всепоглощающая любовь к миру, и он видит в них вечернее небо Арган-Апачи. Он тонет, просит хоть немного этой безграничной любви для себя, потому что, как бы он ни обзывал себя давно мёртвым... Человеческая потребность быть нужным заставляет сердце болеть. Но исцеляющая сила песен этой девчонки поражает воображение. - У меня поручение, - усмехается он, почти забыв, о чём говорят. Утонул. Утопился в вечернем небе. Подходит, не знает, зачем, а на зубах снова что-то скрипит, и снова он теряется в пространстве. Вспоминает, как они прятались от КММ. Вспоминает, как покупал ей на награбленные кредиты сладкий чай после долгого скитания. Вспоминает, как смотрели на звёзды. Она молчала, но продолжала лечить его душу просто находясь рядом. - Кого-то поймать? - продолжает бессмысленный диалог, хотя смыслов так много, но организм, хоть и модифицирован, всё равно опьянел. Односолодовый и одиночество, пятьдесят на пятьдесят. Кого поймать, если он уже пойман? Тоже мне, хищник. В этой комнате, почему-то, притупляются все его инстинкты, плавятся нервы, которых почти не осталось. Здесь, как безопасная зона, - никто не тронет, можно поспать, зная, что не придется вскакивать от каждого шороха. Только вот он не человек больше физически, ему плевать на сон. Она подходит, касается руки, и он следит своим глазом внимательно, будто от малейшего движения зависит то, как скоро он умрёт: она кладет свою ладонь на его, ведёт пальцами по рукаву, с плеча сразу переходит на щёку. Глаза, черт возьми, любят. Любят. И он забывается, когда позволяет и себе, и ей, и этому треклятому шоту односолодового сока, смешанного с шотом надоевшего одиночества, поддаться порыву: целует осторожно, устало, поверхностно. Робко в какой-то степени, просто тыкается в её лицо своим по сути. Она отступает, улыбается со всей добротой этого мира, смотрит на него глазами и любит. - У тебя губы с привкусом металла, - хихикает волшебным голосом. Язвить не хочется, хочется похихикать в ответ, но модуль отключился почему-то. Не получается сказать ни слова, пока она своими глазами любит. Пока тянется снова обнять огромную кучу ледяного железа, поцеловать в синтезированные губы. Он стоит и наслаждается. Как слепой котёнок, пригревшийся на чьей-то ладони, верит, что это всё для него. Чувствует ласку, позволяет себе испытать давно забытые и откинутые с физической оболочкой эмоции: нежность, тоска, покой, умиротворение, счастье. Слабость. - Это последний раз, когда мы видимся, - шепчет раздвоенным электрическим голосом. Не потому, что киборг-преступник с послужным списком длиной в киноленту, вовсе нет. Потому что боится увязнуть в этом болоте. Она немного погрустнела, но её глаза полнятся любовью. В этом проклятом мире, пропитанном бюрократией и коррупцией, она остаётся чем-то вроде ангела, посланного богом. Возможно, богом она является по совместительству, и поэтому она любит. Любит. Любит. Не конкретно его, но и его тоже. И, может, потерявшему всё ребёнку тяжело было. Может, этот раненый мальчишка сейчас кричит из его сердца от обиды, потому что эта исцеляющая одним своим видом девчонка подарила ему хотя бы возможность чувствовать себя живым... Но Бутхилл, взрослый, пропитанный болью и презрением, гневом и яростью, понимал. Ему такое должно быть чуждо. - Я понимаю, - прерывает она его размышления своим светлым голосом, и он, словно воздух, заставляет дышать - хочешь ты того, не хочешь ли. Можешь, не можешь. Дышишь. Не надышишься. Он вспоминает, как она задумчиво смотрела в окно кафе, когда он задал вопрос о, казалось бы, простой вещи. Он вспоминает, как она покупает конфеты и раздаёт детям во время своего похода. Он вспоминает, как она лежит на траве холма и, возможно, впервые на его памяти плачет, и поёт без звука. Над ними проходит космический корабль, но небо, такое же, как и её глаза, остаётся над их головами, не запятнанное гнилью КММ. Он вспоминает. Она улыбается и любит его своими глазами до невозможности. ___--_-___ Бежать и тащить на себе человека, на удивление, легко. Сложнее закрывать его собой от свистящих пуль, пытаться проложить маршрут через незнакомый лабиринт города и параллельно отстреливаться - но Бутхилл талантлив, у него много скрытых способностей. Тем более, что на его руках сейчас довольно важная персона. - Здесь налево, - кричит она, Бутхилл воспринимает информацию быстро, но медлит с реализацией, поэтому в поворот они вписываются чисто случайно, и девушка на его руках кричит от боли. Её нога только что едва не расплющилась от всего веса киборга, на скорости влетевшего в стену. Однако им везёт, и в маленьком проулке они находят выход на огромную торговую улицу. Если бы там было больше людей - было бы вообще замечательно. - Все поголовно милашки! - рычит Бутхилл, - Пристрелить бы всех! - Там! - кричит девушка, указывая пальцем, и Бутхилл на этот раз не успевает. В них влетает бронированный пёс, и вышибает их в какую-то безлюдную темную улицу. Они падают, кувыркаются, приземляются: Бутхилл мягко, девушка, которую он чуть не раздавил, - не очень. - Твою милашку, - рычит он, поднимаясь над ней на локтях, стараясь не упасть на хрупкое тело. Одна его рука придерживает её затылок, но она всё равно шипит от боли. Шум, топот, времени на передышку нет, но Бутхилл медлит. Он не понимает, что сейчас делать. - Милашка, как ты вообще тут оказалась? - в конце концов поднимается, поднимает её, снова сажает себе на руки, пока она хмурится и кривит губы. - Оскорбил? - коротко осведомляется, и эта их небольшая беседа происходит только потому, что бежать больше некуда - впереди стена, позади погоня. Бутхилл поставил её на землю, но когда слабое тело начало заваливаться на больную ногу, придержал за талию, буквально вжимая в себя. Ответа не было. У него, по крайней мере. Между тем за эти доли секунд в переулок вбежали пять солдат с огромной машиной, и бронированная псина на их фоне показалась игрушкой. - Разыскиваемый за подрывы и порчу имущества КММ, - пробасил робот, - сдайтесь добровольно. Бутхилл завернул девушку за себя, закрыв её, и выставил оружие. Слово "добровольно" было не в его стиле. - Я разберу вас всех на винтики, милашкины дети, - ответил он, показательно взводя курок, и солдаты взвалили пушки на плечи. От такой если в руку попадет... Восстанавливаться придется долго, конечно. Ну точнее, руку придется восстанавливать полностью, а это ничего себе затраты. Так что сначала положить людей, потом уже разбираться с начальником в железном комбинезончике. - Бутхилл, стой! - она каким-то образом выпуталась из его захвата, обогнула и встала спереди, теперь обращаясь к приспешникам КММ: - я представительница Пенаконии, у вас была назначена встреча со мной. Если вы хотите разжечь конфликт, то будьте готовы к последствиям. Призываю опустить оружие. - Госпожа Зарянка, - голос робота как-то странно исказился, - отойдите на безопасное расстояние от преступника. Только в этом случае мы можем гарантировать вашу безопасность. Бутхилл переводил взгляд с человека на человека. Твою мать, зачем она вышла вперёд? - Отойди, - бросил он. Самое безопасное место сейчас было везде, где нет его и всей этой компании, но так как выход был перекрыт, он мог спрятать её только за собой, - я тоже могу гарантировать вашу безопасность. Только если вы мило свалите. Три пули достигли своей цели, взрывая головы, точно деревянные мишени, в щепки. Четвёртая смазала направление, поэтому выживший резво выстрелил из своей огромной, больше чем он, валыны, но сильно это не помогло. От стены сзади отскочила кирпичная крошка, в голове "снайпера" больше не возникнет сожалений о своих промахах и ошибках. Пуля пробила собачьи прорезиненные и не спрятанные шланги, микровзрыв заставил её рухнуть, и вот они с роботом остались одни. - Сдайтесь, и останетесь в порядке, - снова бросил огромный командир. - Я тебя залюблю, - ответил Бутхилл и выстрелил. Бронированное тело, бронированная голова с визором. Ни одного слабого места. Может, шея? К сожалению, подумать над этим робот не дал и возможности, выставив вперёд встроенные пушки, и два стройных ряда свинца не заставили себя долго ждать. Спасибо, что от них можно было просто увернуться. Извинись, дружище, за то, что во время этого ты сделал что-то, что заставило девушку вскрикнуть. Бутхилл выстрелил в шею. Три громких хлопка, четвертый оглушительный: визор погас, тяжёлое брюхо осело на землю, в переулке наконец-то воцарилась тишина. - Эй, милашка, - он повернулся. Так странно... На него смотрели глаза, полные любви ко всему живому. Даже сейчас, когда она была не в этом бесполезном, но очень красивом платье, а в каком-то рванье, чтобы не сильно выделяться среди толпы, она всё равно выглядела как ангел. Заместитель местного бога. Может, подрабатывала им. Улыбалась нежно-нежно, хотя видела своими глазами, как погибли четыре живых человека, и должна была его за это ругать. Странно, что сидела у стены, странно. - Оскорбил? - поинтересовалась беззлобно. Он вздохнул и покачал головой. Как он мог? - Сама думай, - подошёл, протянул руку, чтобы её поднять, и запоздало утонул в её глазах цвета неба над бесконечным лугом. В противовес им ладонь была красной, как измазанная в клубничном варенье. - что это... - Меня слегка задело. Ни одного бранного слова, ни единого ругательства, сплошная нежность. Концентрация нежности. И оттого было больно, и сердце разрывалось. В темной одежде не было видно кровавых пятен, но на руке было много красного, не то, что его кровь - синяя синтезированная. Он вздохнул. - И куда мы собираемся заявиться в таком виде? Она посмотрела. Ласково. Он растаял. Да ладно, куда угодно. Он вспомнил, как учил маленькую девочку играть на маленькой гитаре. Он вспомнил, как бьёт ветер волосами по лицу, когда скачаешь на лошади к закату. Он вспомнил, как на самом деле пахнут конфеты, какой на вкус обычный клубничный коктейль. Она смотрит с глазами, полными любви, и в какой-то момент ему кажется, что её любовь направлена не ко всему миру, а к нему. И мальчишка в нём снова возвращает ушедшие с физической оболочкой эмоции: восторг, свобода, благодарность. Умиротворение, покой, счастье. Любовь. Своя собственная. Не иволга. Зарянка.