Глава 2. Вплетаясь в змеиный клубок

Ненависть. Невыносимо сильная, заставляющая кости дребезжать из-за нахлынувшего болезненного натиска разрушительного чувства, жгучим тягучим ядом разливающегося груди. Оно отравляло каждую клетку тела, металось меж ребрами, отчего кожу пекло до того сильно, что Эвтида, казалось, чувствовала запах жженой плоти. Это тлело сердце. Зудела даже не кожа — что-то внутри проскальзывало по каждой венке, въедалось в кончики ресниц и пальцев, раскаляя ее всю до предела.  Девушку выедала изнутри его сила.  Ветер, насквозь пропитавшийся сыростью, толкнул огромную покосившуюся дверь, которая отворилась с громким жалобным скрипом. Вдоль грязного пола промчалась безликая смурая тень. Что-то неприятно брякнуло — громко так, что болезненно зазвенели и уши, отчего девушка неприязненно сморщилась. Повеяло мерзлым гробничным холодом, и в нос со всего своего размаху ударил запах гнили. Тогда Эвтида наконец осознала, что очнулась дома. Она кое-как разлепила сшитые остатками сна веки, пространственно уставившись перед собой. Мутные и блеклые глаза лишь спустя несколько мгновений начали вновь наполняться жизнью, наливаясь горящей кровью.  Эва… Была ли она их общей с Сетом тайной? Тайной, которая выглядела как улыбчивая девушка, чьи щеки были обданы густым румянцем от безудержного смеха. Той, что жила под знойным гермопольским солнцем, без устали расписывала свои кривоватые глиняные горшки и забавно дула на непослушные пряди, которые без конца небрежно сваливались на личико, смягченное юными годами.  Стоило ей задуматься об этом, впустить в голову мысль о чем-то глупом и бестолковом вроде собственного беззаботного прошлого, проведенного среди теней раскидистых пальм, свежего прибережного ветра и человеческого смеха, как внутренности вновь скрутило в узел, заставив взвыть девушку от боли. В ту пору Эвтида думала, что жизнь сложится иначе. Думала, что ей никогда не придется столкнуться с чудовищным осознанием того, что она убила собственную мать. Что чувствовала Хаторут при виде взрослой дочери? Отвращение, ненависть... вину? Что видела, прежде чем закрыла глаза навсегда? Промелькнувший алый отблеск безумия во взгляде Эвы или влажную дорожку на женской щеке, оставленную одинокой слезой? Она вспомнила липкую чужую кровь на руках… въевшуюся в кожу и освещенную слабым серебряным светом взошедшей на небосклон луны, словно нарочито стыдящей за свершенное. Однако через мгновение совесть смолкла и больше не стыдила ее.  Она ведь… все еще осталась?  — Нельзя-я-я помни-и-ть… —раздался неразборчивый шепот, звучащий и везде, и нигде одновременно, принадлежащий тысячам теней, зароившихся на стенах.  — Госпожа-а-а на-ашей оби-и-тели… Эвтида больно вцепилась в собственные корни волос , словно заживо сгорая в огне, распалившим тело изнутри — от странной переплети чувств, натянувшейся в ней до треска, девушка неестественно сильно выгнулась в спине, лежа на троне. От высоких стен отразился негромкий сдавленный крик.  — Прокля-я-ятье Селке-е-ет… Она сползла на пол, сжимая ткань у груди до побеления костяшек, и сквозь пелену выступивших на мерцающих глазах слез попыталась отыскать возлюбленного в кромешной темноте.  — Сет… — беспомощно просипела Эвтида с мольбой, прежде чем ее вырвало кровью.  Не единожды. Это происходило до поры, пока растекшаяся по полу лужица не окрасилась из красного в обжигающий чернильно-черный цвет, и девушка похолодевшими от ужаса дрожащими пальцами не дотронулась до вязкой тягучей жижи, которая вытекла из ее рта. — Влады-ы-чица юга или за-а-пада?  Страх смешивался с отвращением, ребра неустанно щемило, словно в груди зияла сквозная дыра — быть может, так оно и было, но девушка больше не решалась опустить голову вниз.  — Сет! — она позвала его вновь, на этот раз куда отчаяннее, чем в первый, — никто не откликнулся.  Тошнотворный привкус во рту вызывал желание расцарапать себе лицо. Ей казалось, что вскипяченная черная кровь была всюду, и она вот-вот в ней захлебнется. Десна драло нещадно. Быть может, кровоточили и они. Эвтида нервно закусила кончик пальца, и тут же отдернула руку с болезненным шипением — она проткнула кожу острым клыком.  Эве хотелось сбежать отсюда как можно дальше; сбежать от себя самой… Она вдруг ощутила нестерпимый, невыносимый жар, сосредоточивающийся где-то внизу… Девушка вытянула дрогнувшую руку, на ладони которой против ее воли сосредоточивался алый обжигающий свет, ослепляя все сильнее и сильнее. Эвтида зажмурилась. Раздался грохот и громкий разрушительный хлопок. 

***

Селкет негодовала; двигаясь по коридорам огромного дворца, залитого солнечным светом, не могла верховная богиня думать ни о чем, кроме прошедшей ночи и надвигающегося… бедствия. Она знала, могла силою своей поклясться, что знала еще тогда, лет двацвать пять тому назад — запрет на черную магию станет роковой ошибкой для всех. Царская власть в открытую проявила к Сету враждебность — само собой разумеется, это не смогло бы оставить бога ярости равнодушным: напротив, раззадорило дурной нрав пуще прежнего и заставило поверить в то, что ему вновь бросили вызов спустя несколько столетий. Сет был слишком высокомерен и горд, чтобы не ответить на него. Селкет зло клацнула зубами и зашагала быстрее, нервнее. Она предупреждала мужа. Она говорила о том, что такая явная попытка избавиться от Сета неразумна и глупа — полное уничтожение культа заняло бы ни одно столетие, тот наверняка успел бы что-то предпринять. Стоило действовать скрытнее, изощреннее и хитрее. Однако верховный бог был непреклонен в желании узаконить ненависть к дражайшему родственнику. Гор даже не подумал о том, что стремясь ослабить Сета, ослабит и внешние границы страны. Непозволительно долго сын Осириса вынашивал в себе ненависть к убийце отца, настолько, должно быть, что эта ненависть затмевала собою всякую разумность в принятии каких-бы то ни было решений. Ему не было достаточно того, что Сет отправился в изгнание, к жгучим землям Та-Дешрет. Гор желал уничтожения. Полного, безвозвратного, наверняка бы пошатнувшего их равновесие уничтожения, оттого во сне нашептал фараону свою волю. Теперь «Речение о слугах Сета» давало о себе знать…Их заклятый враг, устроивший двадцатипятилетнее затишье перед бурей, грозился свергнуть действующую власть, в противном случае — стереть Та-Кемет с лица земли, не оставив камня на камне. Богиня взмахнула тяжелым посохом, с грохотом отворив огромные золотые врата. Она еще тогда, в день принятия указа, боялась, что Сет не стерпит подобного, вновь объявит войну. Но Гор уверял иначе — не хватит, мол, сил, смелости и сумасшествия даже ему, чтобы во второй раз пойти против всего пантеона. — Как же… — едко и горько усмехнулась Селкет, ступая внутрь огромных покоев. От изобилия драгоценных сверкающих камней внутри зарябило в глазах — Гор, в не самом надлежащем виде для владыки над всем живым, вальяжно растянулся на тахте, неотрывно наблюдая за танцем прехорошенькой наложницы, виляющей полными бедрами в такт музыке. Точно вылепленная Хатхор, девушка с хитрющими, покоряющими прелестью и озорством глазками, как бы невзначай порой касалась собственного тела, покрытого тонкой легкой тканью. От стараний ее по плечу совершенно неожиданно вниз поползла тонкая, едва заметная бретелька… — Гнева матери бы побоялся! — рявкнула верховная богиня и колюче взглянула в начале на наложницу, а затем и на музыкантов, кивком головы указав на выход. Музыка прервалась. Они замялись — оцепенели не то от страха, не то от смятения и не сдвинулись с места, одновременно присев в глубоком поклоне. Гор так и замер, спиной к Селкет, поленившись, видимо, обернуться. — Вон отсюда! Живо! Наложница аж вздрогнула от раздавшегося женского крика, испуганно зажмурившись и первой рванула к дверям, не поднимая взгляда. Вслед за ней подтянулась вся толпа, и через мгновение внутри никого, кто мог бы помешать разговору мужа и жены, не осталось. — Дурная… — пробормотал владыка, сделав очередной глоток вина, и добавил: — Дурная привычка у тебя прерывать веселье. — Дурная голова у тебя, — ответила богиня, замерев и поджав губы от злости, но через мгновение резко подалась вперед. — И привычка постоянно веселиться без повода. Селкет обошла тахту и села возле, отставив в сторону кувшин с вином, при взгляде на который Гор всякий раз не мог противостоять соблазну. Верховный бог скучающе взглянул на жену, заметно сдержавшись от того, чтобы не цокнуть. — На этот-то раз что? — выпалил он, после долгого пытливого взгляда на себя, очевидно стремящегося пристыдить. Не за празднество пристыдить стремилась его Селкет. — Ничего, — премило пролепетала та елейным голосом, захлопав сверкнувшими желтыми глазами. Гор заметно насторожился, распрямился и лишь после этого верховная богиня, взглянув на него исподлобья со всей злобой, на которую только была способна, зашипела: — Я говорила! Говорила-говорила-говорила! Ты никогда не слушал. Теперь пожинай плоды своего безрассудства. Губы правителя раздраженно дрогнули, когда тот выплюнул, мгновенно протрезвев: — Да что уж стряслось?! Селкет злорадно усмехнулась, после чего отвела взгляд, вздохнула и придвинулась ближе к супругу, положив ладонь на его плечо: — Столицу ночью охватил страшный пожар. Дома горели, люди гибли. Верховный эпистат… — она замолчала, прежде чем горько прошептала на выдохе: — Верховный эпистат тоже перед судом твоего отца предстал. Гор резко возвысился над ней; глаза засверкали страшной яростью, и было непонятно, от страха ли или злости он задрожал, когда спросил едва слышно, с едва улавливаемым отчаянием, заранее зная ответ: — Чьих это рук дело? Селкет поднялась вслед за ним, положив руки на горячую широкую вздымающуюся грудь, словно намереваясь успокоить, предостеречь от чего-то, что можно было бы сотворить в пылу гнева и пожалеть о том спустя время. Она еще долго молчала, не решаясь разинуть рта, и едва заметно покусывала губы, бегая глазами по мужскому лицу. — Сета. Гор нервно усмехнулся, наткнувшись взглядом на кувшин, который не успел опустошить до конца, и резко схватился за него, сделав несколько жадных глотков. — Почему, Селкет?! — вскрикнул он, со звоном отбросив сосуд в сторону, а затем взъерошил собственные волосы. — Мне… мне казалось… Я думал, с ним покончено. Он проиграл состязания сотни лет назад! Почему он не соблюдает вынесенного приговора? Богиня тяжело вздохнула и ласково обхватила высокие скулы своими руками, аккуратно проведя большим пальцем по лицу мужа. Едва та приоткрыла рот, чтобы ответить, Гор в панике опередил: — На него нет управы… Он не боится исчезнуть? Отряды охотников по всей стране наказывают тех, кто смеет помыслить о том, чтобы поклоняться ему… Не говоря о тех, кто занимается этим. Так почему Сет продолжает сеять хаос среди людей?! Запрет на черную магию не пугает его? — Смертных пострадало не так много, это… — Мне плевать, сколько смертных пострадало, глупая женщина! — взбешено прокричал верховный бог, сбросив с себя руки жены. — Ты не понимаешь, чего добивается Сет?… Он хочет сделать ответственным за случившееся меня. Хочет показать людям, что не в моих силах их защитить! Селкет вздохнула, примирительно вскинув руки, и заговорила: — Гор… Он перебил ее, заорав еще громче: — Они откажутся от веры в меня, как когда-то отказались от веры в него. Я ослабну, и Сет… Сет снова вскарабкается трон! Селкет слегка поморщилась, уставшая от шума, и присела на край тахты, сжав край покрывающей ее, расшитой золотыми нитями, ткани ладонью.  — Дело не в том, что он внезапно решил, что способен пойти против пантеона и своего приговора, Гор… Иначе бы Сет сделал это сразу после принятия запрета. Да и не глупец братец твоей матери, чтобы так просто ставить под угрозу свое существование…  Гор насторожился и повернул к ней голову, недоуменно нахмурив брови. Селкет покачала головой:  — Сет нашел способ подарить слуге бессмертие, — прошептала она. — Девчонка и устроила пожар. Она без ума от него, так что с радостью все плодородные земли выжжет, едва услышав приказ.  Гор рассмеялся, притом как-то слишком громко и нервно, после чего заметно помрачнел, отшатнувшись от нее, как от прокаженной.  — Какие глупости говоришь, женушка, — сцедил тот, разозлившись. — Ты из ума ли не выжила? Это невозможно. Селкет грустно улыбнулась:  — Я тоже, тоже думала, что невозможно. Но он… искал способ все это время, Гор. И нашел. Она из-за него навсегда застряла меж мирами.  Верховный бог потер виски.  — Значит… — мужчина вздохнул и постоял так какое-то время, замерев. — Значит… способа уничтожить ее нет? Селкет мотнула головой, приосанившись: — Есть способ уничтожить даже тебя. И ты прекрасно знаешь о нем. Если то, к чему я прибегнула прошлой ночью сработает, то мы воспользуемся им.  Брови верховного бога взметнулись в какой-то догадке, и он с гордостью посмотрел на жену, улыбнувшись. — Не зря матушка женила меня на тебе, Селкет. При необходимости… и она нам поможет. За дверкою слева от внушительного ложа, не теми вратами, в которые прежде входила царственная владычица, было небольшое, неприметное помещение, больше напоминающее каморку, издавна считающимся у верховных богов пустующим — в свое время здесь проживала кормилица юного наследника престола, которая была обустроена так, чтобы дорога до покоев небесных владык не занимала времени, и служанка могла через мгновение после отданного приказа очутиться подле ребенка. В двери же этой виднелась небольшая, в те же времена намеренно проделанная щель, прежде выходящая на люльку. Подставив к ней ухо и притаившись, господ с особым интересном и удовольствием подслушивала прогнанная наложница. Разговор показался ей… занимательным.  Девушка со всей аккуратностью отстранилась от двери, не сдерживая коварной улыбки, в которой расплылась, и прошептала едва слышно:  — Госпожа должна знать… — Госпожа обязательно должна знать.  Она нервно сглотнула ком в горле и медленно обернулась, не вскрикнув лишь благодаря тому, что рот крепко пережала сильная мужская рука. Амсет с тихим издевательским смехом навис над наложницей, вдавив женское тело в стену, обнажил клыки в оскале, а потом, желая вдоволь насладиться страхом, клацнул зубами перед ее лицом.  Перепуганная бедолага пискнула, едва стоя на трясущихся ногах от ужаса. Наследник хмыкнул, нехотя отнял руку от ее рта и пустил в ход одну из своих самых обольстительных улыбок:  — Люблю пугать красавиц. Нравится, как вы пищите, — шепнул он.  — Господин, я лишь… — надтреснувшим от испуга голосом засипела девушка, начав оправдываться, но бог прервал ее, приставив палец к полным губам.  — Тш… — Амсет подался вперед. — Никому ничего не скажу, но с тебя должок.  — К-какой?… Он снова улыбнулся, и что-то девушке не понравилось в этом выражении лица, сулящем беду. Амсет словно намеренно растягивал время, скрестив руки за спиной и лишь спустя несколько долгих мгновений, не сводя с девушки своих мертвенно-холодных зеленых глаз, аккуратно вынул из плаща небольшой неприметный сверток, на котором виднелась красноватая печать. Он бесцеремонно всунул его куда-то к ней в грудь и проворковал:  — Не тяни с тем, чтобы рассказать госпоже о том, что услышала. А это… — он легонько хлопнул по девушке ладонью. — …передай Сету сразу после ближайшей службы в своем храме. Больше можешь ничего не говорить — сам все знает. — Откуда вы… — пораженно прошептала наложница, прикрыв рот рукой.  — Думаешь, только ты здесь за всеми следишь, кошка?  Она стыдливо спрятала взгляд и низко поклонилась, немо давая понять, что исполнит просьбу господина. Амсет удовлетворенно хмыкнул и уже чуть было собирался уйти, как вдруг бросил напоследок:  — Да, и приходи вечером.  — Зачем?… Он пожал плечами, словно она спросила что-то само собой разумеющееся.  — Посмотрим, какие еще звуки ты способна издавать.

***

Эвтида очутилась посреди переулка, с болезненным стоном приложив руку к гудящей голове, и сразу двинулась вперед, пытаясь сообразить, где оказалась. Обойдя невысокую лачугу, девушка вышла на оживленную подвижную улицу. Обшарпанные, местами покрытые плесенью стены борделя, лишь слегка приглушали ор, хохот и безобразные ругательства пьяной толпы, которая, казалось, никогда не расходилась. Вечер был удушливым; небо было затянуто страшными грозовыми тучами, так что в воздухе, не только насквозь отсыревшем, но и пыльном, из-за мчавшихся мимо скрипучих повозок, уже чувствовался запах собирающегося дождя. Нервная дрожь переходила в какую-то странную, лихорадочную. Эвтиде казалось, что проходящие мимо люди глядят на нее с укором; косятся злобно и недоверчиво, с желчной насмешкой, будто знают о чем-то, чего знать не должны. Она чувствовала, как теряется, облепленная этими взглядами, чувствовала злость и страх, желая поскорее скрыться где-то, где не будет никого, кроме нее.  Девушка низко опустила голову, скрестив дрогнувшие руки на груди, и быстро побрела вдоль улицы.  Как же вышло перенестись таким странным образом? Как вернуться обратно? И куда подевался Сет?  У нее не было ни накидки, ни чего-то, чем можно было бы прикрыться от подступающей ночной прохлады. Людей вокруг было много, и они напоминали ей рой мух, слетевшихся на что-то сгнившее — караванщики въезжали в город, потому от самого, казалось, размытого опустившимся закатом горизонта, тянулась их галдящая колона, торгаши возвращались домой с рынков, из проулков то и дело кто-то выбегал, едва не врезаясь в нее, и все вокруг было каким-то отвратительно суетящимся, громким, раздражающим.  С неба упало несколько ледяных капель. Толпа вокруг встрепенулась, задвигалась еще быстрее, а Эвтида свернула за угол первой попавшейся на глаза перекошенного дома. В нее тут же влетел рослый запыхавшийся мужик, от которого несло кислым потом. Он выставил ладонь, а второй рукой едва коснулся ее плеча, немо попросив подождать пока не отдышится. Девушка отскочила назад как ошпаренная и скривила губы от отвращения, собираясь двинуться в противоположную сторону, но тот затараторил с отдышкой:  — Мальчишка… Мальчишка не пробегал?  Эва будто ради приличия огляделась по сторонам, хоть их и окружал узкий проход, после чего раздраженно отрезала, чувствуя, как дождь над головой начинает расходиться:  — Нет, — она постояла какое-то время, молча глядя на него, после чего ее брови взметнулись вверх — на ум пришла неутешительная догадке, и она даже слегка подалась вперед, обретя интерес к разговору. — Черномаг? Ловите черномага?  Он приоткрыл рот и уже чуть было ответил девушке, как вдруг перевел взгляд за ее спину, замер от удивления на миг, рванул вперед, больно пихнув ту плечом, и заорал во всю глотку:  — Держите его! Держите слугу Сета! Бейте! Отрежьте ему язык!  Эвтида вся побледнела, походя теперь цветом кожи на льняные бинты, в которые оборачивали трупы. Она дернулась, оглянулась через плечо и сразу отыскала взглядом сильно выделяющееся черное пятно, стремительно двигающееся вдоль по улице, которая успела изрядно опустеть.  С раскатом грома над головой, долго не думая, девушка рванула вперед, перебирая ногами так быстро, как только могла. Размокшая под ногами земля мерзко чавкала и затрудняла передвижение, словно благоволя охотникам. Она спряталась под болтающимся от поднявшегося ветра навесом над чьей-то лавкой, подстерегла мальчишку там и схватила его за руку, дернув на себя.  — Я помогу тебе, понял? Только молчи.  Черномаг неуверенно кивнул, и та поволокла его за собой: сама не знала, зачем и для чего взялась за это, куда собралась тащить бледного от ужаса, совсем юного бедолагу, у которого глаза были едва ли не на мокром месте. Внутри что-то… разожглось, охватило и вело ее — порыв этот, кажется, был продиктован искренним желанием помочь шезму.  — Зачем же ты вышел на заказ так рано, голову днем на солнце напекло? — раздраженно прошептала та, оглядываясь по сторонам.  Вокруг никого. Отбились, кажется. Девушка замедлилась и многозначительно посмотрела на черномага. — Ну я… — парнишка тяжело вздохнул, положив руку на бедро, и затараторил: — Да я то что! Сказал сразу — до того, как ях не взойдет, ни шагу не сделаю! А наставник мне — иди, иди! Сам бы так побегал, шакал беспородный.  Эва вопросительно вскинула брови, поджав губы в тонкую линию. Шезму почесал затылок, пнул камешек под ногой и пробурчал:  — Меня Ахом зовут. Хвала Сету, что ты тут очутилась, не то…  Его оборвал грубый сиплый голос прямо за спиной, от которого оба тут же вздрогнули:  — В пыточной поворкуете.  Охотник мерзко хохотнул, набрал в грудь побольше воздуха, отвернувшись, и заорал во всю глотку:  — Сюда все! Их двое!  Девушка нервно моргнула и дернула обмершего шезму за руку, опять рванув вперед.  Лепнина из темных серых переулков вновь замелькала перед глазами. Эвтида крепко сжимала запястье парниши, порывисто сворачивая то за один дом, то за другой, не щадя силы захвата. Тот, покорно понурив голову, следовал за ней, изредка громко шмыгая носом. Эва бы сама ни за что не догадалась, как отбиться от снующихся охотников, коими кишела сейчас улица, если бы не странное, чуждое прежде чувство, которым была ведома. Его не могли заглушить ни грубые мужицкие перекрикивание, приглушенно доносившееся до них, ни перепуганные причитающие жители окрестных домов, начавшие вываливаться из жилищ на звуки погони.  В ней быстрый бег, бьющий в лицо холодный ветер и ругань за спиной, пробуждали странный, неправильный азарт — должного страха Эвтида не испытывала, ехидно щерясь на провальные попытки окружить их. Все то время девушке удавалось приловчиться, отыскать лазейку — и вот, очередной охотник, полный ликования от того, что получит золото за поимку приспешников бога зла, остался озадаченным где-то за стенами невысокой постройки, которую они резво обогнули, очутившись по другую сторону улицы.  — Не могу больше… — виновато сознался запыхавшийся Ахом, вновь на мгновение коснувшись ноги.  На этот раз он скорчился.  Эвтида обернулась через плечо и впаяла в него недовольный взгляд, приложив палец к губам. В глаза бросилось пятно, стремительно расползающееся по ткани, натянутой на бедре.  На осознание ушел короткий миг.  — Ты что, сразу не мог сказать?! Полоумный! — зло прошипела та, сверкнув всполыхнувшими кровяными радужками и решительно двинулась к черномагу, толкнув в стену. — Язык тебе отрезать не успели, пошевелить им в лишний раз не мог?! Что делать теперь?   Ахом поначалу подумал, глядя в раздраженное донельзя женское лицо, что Эвтида добьет его. — Меня наставник учил, что жаловаться нельзя. Особенно девчонкам, — от жгучей, сковавшей ногу боли парень стиснул зубы, прикрыв глаза. — Я же богу войну служу! Который… в схватке состоял едва ли не сотню лет. И победил наверняка, просто оболгали его!  — Не удивлена, что с такими как ты культ мрет, как скот перед праздником Сед... Обопрись, — сухо донеслось откуда-то снизу, прежде чем раздался треск рвущейся ткани. — И не девчонка я тебе. Обопрись, сказала!  Он вздрогнул, уронил взгляд и тут же смутился, заливаясь румянцем, который, благо, не было видно в подступившей мгле — девушка стояла перед ним на коленях, не отрывая пристального взгляда от собственных выверенных движений. Эвтида умело разматывала оторванную от собственного рукава ткань, пока черномаг решался на то, чтобы взглянуть на нее еще раз — мутными от боли глазами наконец скользнул вниз, сглатывая ком… — Кто ты? Не представилась же, — шезму закряхтел, вжавшись затылком в холодную стену, после чего прошептал: — Юркая такая… и красивая, точно кошка дикая. Эвтида затянула кусок ткани сильнее положенного, метнув в сдавленно вскрикнувшего от боли Ахома предупреждающий взгляд.  — Та, кто спасет тебе жизнь, если закроешь рот, — ответила та, а потом снова сосредоточилась на перевязке глубокой раны, приняв через время огорченный вид: — Зацепило, что ли, оружием их?  — Да, и все равно ведь не поймали, — горделиво произнес тот, слегка расправив плечи. — Понабирают…  Эвтида усмехнулась, перекинув густую копну кудрявых волос за спину, и уже принялась завязывать узелок, который затем заправила в ткань.  — Не будь так доволен собой. Не я бы если, восход сегодняшний твоим последним стал.  Он недовольно покосился в сторону, после чего зажмурился и сказал:  — Проводишь до дома? Не дойду сам.  Эвтида невесело усмехнулась и поднялась на ноги, поравнявшись с ним:  — До этого-то как тогда бегал? Захочешь — дойдешь, слуга бога войны.  Ахом обиженно отвернулся, собираясь уходить, но через миг решил, что сдаваться нельзя:  — Сейчас упаду где-нибудь, умру, а никому и дела не будет. У меня мамаши нет, хворь проклятая скосила… Выходит, напрасны будут твои старания?… Она промолчала.  Шезму заметно приободрился, услышав в ответ тишину:  — Да и глупо это как-то, вот так бросать меня. Сейчас снова выскочит кто-нибудь из-за угла и ка-а-к… — Я бы могла наложить мазевую повязку… — облизав пересохшие губы, внезапно перебила та, сменив тему. — Мази то хоть какие-то есть? Из ячменя? Инжира? Граната?  Он отрицательно покачал головой, виновато уставившись в землю.  Эвтида выдохнула, замолчав на какое-то время, и принялась растирать собственные виски:  — А мед?…  — Мед должен быть…

***

Ахом был плох. Первые дни, превозмогая боль, он еще старался подниматься со своей постели, дабы не утруждать девушку приготовлением еды. Стискивал зубы до скрипа, неестественно редко моргал и бледными дрожащими руками стряпал пресные лепешки. Со временем Эвтида заметила на них появившуюся сыпь — вначале блеклую, неприглядную, но вскоре загноившуюся. Одна из очередных провальных попыток приготовить хоть что-то съестное обернулась для черномага обмороком.  Сомнений в том, что шезму подхватил хворь не оставалось.  Эвтида обычно уходила от него по утру и возвращалась лишь ближе к полудню, когда успевала собрать необходимые травы, которые смачивала, толкла и выпаривала. Признаться, девушка действовала интуитивно, используя остаточные знания. Руки словно делали за нее все сами, и Эва не всегда понимала, откуда помнит ингредиенты того или иного отвара, которыми смачивала льняные бинты, украденные ночью с рынка. Рану на бедре она смазывала приготовленной мазью трижды в день, дабы обеззаразить.  Нефтиде было интересно: хватит ли ей знаний, навыков и везения, чтобы самой вылечить человека. В конце концов, девушка была глубоко уверена в том, что все делает правильно. Вид больного, над которым можно было хлопотать, нешуточно развеивал скуку в отсутствии Сета.  Покровитель наверняка похвалил бы ее, смоги названная целительница выходить его захворавшего последователя…  Не было для нее ничего ценнее похвалы Сета.  Эвтида тщетно пыталась отыскать возлюбленного, ощутить отголоски знакомой силы поблизости и всякий раз, выбираясь из дома поутру, как бы невзначай внимательно оглядывалась по сторонам, пока шла к берегу священной реки. Внезапная пропажа покровителя казалась до невозможного странной… Она не знала, как попасть в храм вновь. А желая использовать силу, перенесшую ее в тот злосчастный день к людям, девушка чувствовала невыносимое жжение на кончиках пальцев, которое со временем расходилось по всему телу и окатывало его болезненной огненной волной. Обуздать посеянное в ней… нечто, Эва пыталась тогда, когда собирала травы. Бывало, пыталась не останавливаться ни перед чем: страшной болью, громким звоном в ушах, заставляющим теряться в пространстве; раскусывала губы до крови от боли, но терпела, продолжая сосредотачивать губительный алый свет на облезающих ладонях, где от жара лопалась кожа. Тщетно. В воздух изредка отлетали гаснувшие в нем же искры, после чего бесследно растворялись в пространстве. Лишь глаза от злости и негодования в такие мгновения вспыхивали огнями — девушка видела это в беспокойном отражении реки и пыталась понять, что чувствовала в мгновение, когда сожгла дом эпистата… Ей было необходимо понять, как действовать, чтобы подчинить всю силу себе. Какая бы кровь в ней теперь ни бежала, управление магией — это навык. Навык, который требовалось отточить до совершенства. В конце концов, было ли вообще возможно полностью покорить то, что испокон веков считалось стихийным, буйным и своенравным? Чтобы Сет полюбил ее еще сильнее, она должна была стать полезной. И без того непозволительно долго отсиживалась в стороне.  С этими же мыслями Эвтида, осторожно приподняв голову черномага, впавшего в лихорадочное беспамятство, приподнесла к сухим бледным губам отвар. Она растолкла мирру и ладан до мелкой крошки, которую повторно размяла с семенами тмина и залила это прокипяченной на углях водой, продержав на слабом огне до получения крепкого снадобья. На вкус то получилось довольно горьким, потому девушка после процеживания отвара через ткань подсластила все медом.  Ей следовало доделать новую мазь, но для того не хватало одного важного ингредиента — животного жира. Поначалу та думала, что сможет обойтись без него, однако консистенция вышла странной: в жидком зловонном растворе плавали комковатые сгустки. Эвтида с тяжелым вздохом поднялась с постели, взяв глиняную плошку в руку, и слегка потрясла, наблюдая за тем, как поведет себя смесь.  Ахом позади нее влажно закашлялся, после чего еще долго тяжело дышал с пугающим присвистом.  — Будешь ты жить. Я позабочусь, — довольно невнятно пробормотала та скорее себе, чем ему, принявшись расставлять по столу глиняные сосуды.  Эвтида прикидывала, откуда можно было раздобыть жир. На рынке бы найти его не вышло — слишком долго добывался, чтобы вот-так продаваться народу.  Может, стоило попытаться пробраться в храм?  — Мама снилась… — раздался слабый голос изведенного хворью парниши за спиной, пытающегося ладонью дотянуться до ткани, смоченной холодной водой. — Встретимся что ли скоро…  Эвтида замерла на мгновение, мельком с жалостью глянув на него через плечо. Хотела было сорваться с места и подойти ближе, но отчего-то передумала в последний момент, раздраженно поджала губы и вздохнула. А затем вместо того, чтобы помочь черномагу, взяла в руку нож и принялась нарезать добытую утром кору, громко шаркая острием по столу.  — Я влила в тебя столько лекарств… — она с особым остервенением вдарила по дереву, — Вложила столько сил в твое выздоровление… Как теперь ты можешь думать о чем-то столь эгоистичном, как смерть?  Ахом виновато шмыгнул носом, зашелся кашлем вновь и со смирением, помешанным с глубокой печалью, взглянул на багровые кровавые следы на простыне.  — Злая сегодня. Опять колдовала? — Эвтида опасно сверкнула острием лезвия в ответ на его слова, замерев, и он поспешил оправдаться: — Я иногда замечаю вспышки во дворе… И руки свои ты стала перевязывать. — Бредишь, — фыркнула девушка, вернувшись к своему занятию, после чего неприязненно бросила через плечо: — Обтерся бы той тряпкой лучше. Совсем, видно, плохо стало.  Он хрипло рассмеялся, но сделал это с какой-то злостью: — Да ты глаза то свои в отражении хоть раз видела? — Ахом прищурился, прежде чем продолжил: — Ела, может? Или спала?… Ты кто такая?  — Сама я не знаю! — выпалила Эва, швырнув нож в сторону, и даже не заметила, что порезалась. — Рот еще раз откроешь — умрешь не от болезни. Думаешь, мне нравится возиться с тобой?… — она подошла ближе, наклонилась к нему, схватив за шиворот, и зашипела, тряхнув: — Ты благодарен должен быть, несносный мальчишка. Черная капля крови с ее пальца упала на пораженную болезнью кожу. Язвенные гнойные ранки… затянулись — от них не осталось ни следа.  Шезму вытаращил глаза, ровно как и Эва, недоуменно глядя в одну и ту же точку. Ахом начал заикаться от смеси удивления и восхищения, вытаращив глаза: — Это… к-как это? Девушка в неверии, граничащем с огромным ужасом, взглянула на собственную дрогнувшую перебинтованную ладонь, и прошептала одними лишь губами, едва дыша: — Исфет… Она, казалось, начинала бояться саму себя.

***

Еда в доме полностью кончилась спустя несколько дней, а мальчишка, решительно идущий на поправку, теперь имел неуемный аппетит. Девушке пришлось перебороть страх появления в самом оживленном месте города — дневном городском рынке. Эвтида снова убедилась, что отвыкла от людных мест, потому не стала бороться с желанием посильнее натянуть на голову капюшон легкой накидки, которую нашла в доме Ахома. Принадлежала та, судя по всему, его покойной матери. После стольких лет затворничества неугомонная галдящая толпа, топотом ног поднимающая в пропеченный палящими солнцем воздух клубы пыли, заставляла Эву чувствовать себя потерянно. Она уткнулась себе под ноги, и старательно делала вид, что не замечает толчков проносящихся мимо людей. В ужас приводила одна мысль о том, что ей придется заговорить с держателем лавки, и, быть может, что того хуже — торговаться, ведь припасенного золота Ахома едва хватало даже на пресную лепешку. Что если… кто-то узнает ее? Страх преследования все еще не покидал девушку. Эвтида резко остановилась, вытянув шею, за что получила толчок в спину, ведь заметила вдалеке давнюю знакомую, выглядевшую как-то… совершенно необычно. Не так, как в их первую встречу. Она сорвалась с места и резво двинулась к фиванской госпоже. Афири словно была соткана из света — бледнокожая, с рассыпавшимися по хрупким плечам белокурыми волосами, напоминающими сплетенные солнечные лучи. Она очаровывала, казалось, всякого прохожего ясными янтарными глазами, полными невозмутимого спокойствия и… чего-то, что отдаленно походило на печаль, явно дожидаясь кого-то возле лавки с тканями и попутно улыбаясь тем, кто приветствовал ее с добрыми пожеланиями, пока проходил мимо. Эвтида вдруг замерла в трех шагах от нее. Их по-прежнему разделяла движущаяся толпа, но отчего-то обмершей Эве стало страшно — что она скажет ей? Однако было поздно. И Афири заметила ее. Госпожа сделала плавный шажок к ней и взглянула сверху вниз, с высоты своего роста, окинув снисходительным взглядом из под опущенных густых ресниц.  — Мы встречались прежде.  Нефтида почувствовала себя неловко. Невзрачно, должно быть, она выглядела, находясь подле госпожи, не знавшей никаких тканей, кроме дорогого струящегося столичного шелка; с детства купающейся в пристальном внимании и любви слуг, хлопочущих о ее благополучии; наверняка получившей достойное образование и имеющей завидное положение в обществе. Афири была… другой женщиной. К ней относились с уважением, разговаривали с улыбкой и учтиво расступались перед теми прилавками, у которых она появлялась. Госпожа могла с легкостью поддержать совершенно любой разговор, произведя притом на себя преприятное впечатление. Эвтида же чувствовала взволнованность и сковывающее тело оцепенение лишь при мысли о том, что придется с кем-то заговорить… А госпожа эта источала такую незыблемую уверенность, что люди сами тянулись к ней, желая удостоиться ее внимания или одобрения. Афири была всем мила.  Эвтида поняла, что молчит неприлично долго, глупо таращась в сторону скудного прилавка, где зрелая полная женщина, с раскрасневшимися от жары щеками, торговала кривоватыми глиняными кувшинами. На руках ее виднелись остатки засохшей грязно-серой глины, забившейся к тому же и под ногти.  Афири повернула голову туда же, быть может, ожидая увидеть что-то интересное, но через мгновение развернулась обратно с смешком.  — Смутно помню, — довольно робко отозвалась Эва, пытаясь разбавить неловкую тишину. Госпожа напротив невзначай встретилась с ней взглядом и через краткий миг вытянулась, точно струна. Эвтиду испугало такое странное выражение лица — одержимое недоумением, каким-то животным испугом, помешанным с полным непониманием: — Бойся… бойся не людей, — одними губами прошептала Афири, резко подавшись вперед и сильно, по-приятельски схватила девушку за руку. — Змей. Бойся змей. Эвтида испуганно отскочила от нее, накрыв место, к которому госпожа прикоснулась, ладонью. — Ты… ты в своем уме?! — тяжело дыша возмутилась девушка, но та не остановилась и на этом, перепуганно забормотав себе под нос: — Дитя скорпиона — теленок! Когда ты… вы поймете это, будет слишком поздно! Предупреди Сета! Эвтида не ошиблась — в ее одержимых идеей глазах серебрился и мерцал желтоватый свет; они стали совсем мутными, затянутыми пеленой пугающей бредовой мысли, и сама Афири выглядела так, как, наверное, выглядели самые настоящие полоумные. Госпожа замотала головой сразу после произнесенного, крепко зажмурившись, словно стремилась отогнать от себя наваждение. Эва все еще косилась на нее со смесью отвращения и испуга.  — Я что-то… Что я сказала только что? — нервно выпалила Афири, стрельнув в Эвтиду погасшим взглядом.  — Ничего, — пожала плечами та, после чего добавила: — Долго ты здесь, на солнце, стоишь?  — Довольно долго.  — Может, отойдем в тень? — спросила Эвтида с широкой улыбкой, и краем глаза заметила, как к Афири со спины приближается мужской силуэт.  Эва не поверила поначалу и своим глазам — это был Сет. Люди невольно расступались перед ним, а он лениво, притом довольно широко шагал в их сторону, скрывая жесткие алые волосы под накидкой. Она тут же ринулась к нему, расталкивая всех, кто попадается на пути, и нырнула в жаркие объятия, чувствуя, как родные ладони сомкнулись на спине. Ей так их не хватало!  — Господин… — упоенно замычала Эвтида, ткнувшись носом к нему в грудь, а затем подняла взгляд, полный обожания: — Я думала, ты оставил меня! Так сильно боялась этого, как ни боялась ничего… — После того то, как подарил тебе бессмертие? Ни за что, — слишком серьезно сказал Сет, но через мгновение едва заметно улыбнулся, притянув ее чуть ближе за впалые щеки, и поцеловал в темную макушку.  Эвтида счастливо засмеялась, в свою очередь чмокнув бога хаоса в высокую острую скулу, подтянувшись на носочках. А затем начала воодушевленно делиться с ним своим подвигом, очевидно рассчитывая на получение заслуженной похвалы:  — Я спасла черномага. Он был ранен, захворал, но у меня получилось победить его болезнь. И я даже… Сет неотрывно смотрел куда-то за ее спину, как вдруг потом вспомнил, что говорит с Эвой и перевел взгляд вниз, кивнув и озорно щелкнув девушку по носу. Она заметила в нем напряженность, которую списала на усталость, и обняла мужчину опять, вдыхая густой аромат. Эвтида нисколько не планировала отходить от него. Не сейчас… не тогда, когда увидела возлюбленного после мучительной, длительной разлуки.  — Все в порядке? — холодно поинтересовался женский голос за спиной, и тогда Эва отстранилась, увидев Афири возле.  — Я все уладил, — хмыкнул Сет и кивнул второй должнице, добавив: — Было бы глупо рассчитывать на другой исход, не так ли?  — Действительно, господин, — быстро закивала Афири, стараясь сдержать улыбку. — Все, к чему вы прикладываете руку, всегда происходит точно так, как и задумывалось! Боги… Я так благодарна вам, я…  Эвтида плотно поджала губы, сузив глаза, и только в это мгновение заметила подъехавшую к ним повозку, шум которой заглушил подобострастный восторженный лепет госпожи. — Полезайте, — Сет легонько похлопал обеих по плечам, подталкивая вперед. Когда они взобрались внутрь, и кони живо тронулись, Эва не сдержалась:  — Куда мы едем?… Повозка изредка высоко подпрыгивала на дорожных ямах; погода в последнее время совсем не радовала жителей города, потому как дождь размывал торговые пути, затрудняя караванщикам ввоз нового товара. Сет сказал, что они направляются в дом Афири, в котором пробудут какое-то время, пока он не уладит некоторые дела. В них, кажется, пустынный бог не собирался посвящать Эву, хоть и добавил, что девушку ждет важное поручение — этому она была несказанно рада и даже заметно приободрилась, гадая о том, чтобы полезного могла бы сделать. Афири снова выглядела приунывшей, изредка косо поглядывая на Эвтиду. Когда она поинтересовалась у госпожи, в чем причина плохого настроения, Сет ответил, что ее уже долгое время навязчиво преследует один вельможа, добиваясь брака. Эва уже успела обрадоваться, думая, что та выходит замуж, но… Сет добавил, что все это время занимался решением вопроса, так что Сехир больше не побеспокоит Афири.  Слова пришлись ударом поддых, и Эвтида едва сдержала слезы, затаив обиду.  И для чего только он занимался этим, оставив ее так надолго? Ответ был один, и сам против воли шел на ум, но девушка через время успокоилась и решила, что лишь накручивает себя. Все же, и Афири его должница… К тому же — знатная госпожа, которая благодаря завидному положению в обществе весьма полезна. Быть может, полезнее Эвы… Она крепко стиснула зубы, украдкой взглянув на фиванку.  В остальном они ехали молча — Эва лишь изредка нетерпеливо постукивала пальцами по повозке, дожидаясь прибытия. «Дом» Афири оказался таким роскошным дворцом, в каких Эва еще не бывала. Их встретили две рабыни — одна сняла с плеч госпожи дорогую шелковую накидку, вторая с улыбкой до ушей поприветствовала господина. Потом их взгляды устремились к нежданной гостье, и девушке смятенно переглянулись.  — Госпожа моя, а это…?  Афири оглянулась на Эву, окинув взглядом, и бросила небрежно:  — Слуга Сета. Распорядись, чтобы ей выделили покои, и проводи после этого в купальни.  Эвтида коротко посмотрела на Сета, не решаясь приблизиться к нему здесь.  Он молчал, выглядя отстраненно.  — Какие же, госпожа? Те, что… — неуверенно залепетала девушка и оказалась перебитой:  — Покои для слуг, Шая, — выпалила Афири, раздражившись. — Ты видишь перед собой госпожу?  Эвтида была потрепана после стольких бессонных ночей, как и протертая местами накидка на ней. Да и не она была хозяйкой в доме, так что ей, видимо, не престало спорить. Потому когда рабыни присели в поклоне, провожая удаляющихся в южное крыло господ, а ее совсем бестактно потащили в сторону, косясь, как на престранную чужеземку, хотя на эту роль куда больше подходила их белобрысая госпожа, спорить не стала.  — И откуда ты такая? — весело поинтересовалась служанка, держа Эву под локоть.  Эвтида как-то слишком резко выдернула руку, заставив рабынь снова переглянуться.  — Не люблю чужих прикосновений, — оправдалась она, натянув улыбку. 

***

Ближе к вечеру, когда Эвтида успела осмотреться и освоиться, она с детским восторгом во взгляде оглядывала огромную купальню, воодушевленно прижав поближе к груди сверток с хлопковой легкой тканью. Его ей всучила служанка, сурово наказав не пачкать, и сказала обтереться после того, как девушка закончит. Здесь приятные наощупь плиты на полу выстилали широкую тропу к купели, завешенной туманными балдахином, края которого слегка намокли. От полов и до высокой крыши, расписанной хвалебными гимнами богам, тянулись величественные колонны с перемудренной тончайшей резьбой. В влажном воздухе, помешанным с витающим паром, чувствовался приятный дурманящий аромат терпких благовоний. Девушка давно не чувствовала себя так хорошо, как чувствовала, когда развязывала полупрозрачный белый калазирис, едва доходящий до середины бедра. Ткань послушно упала к ее ногам, и Эвтида в приятном, царящем повсеместно полумраке двинулась к журчащей воде, с удовлетворенным урчанием погрузившись в горячую воду.  Та моментально обволокла жаром тело, прогнав все мысли из головы. Она потеряла счет времени, когда умиротворенно прикрыла глаза, положив голову на выступ, потому не знала наверняка, через сколько раздался приторный громкий голосок, разрушивший идиллию:  — Эвтида!  Эвтида вздрогнула и огляделась по сторонам, завидев вблизи стремительно приближающийся силуэт. Из-за развешенных полукругом полотен ткани разглядеть лицо незванной гостьи было затруднительно. Афири, впрочем, быстро добралась до балдахина, просунула через ткань голову, странно улыбнувшись Эве, которая вжалась спиной в холодную поверхность, и юркнула внутрь.  — Отдыхаешь, да? — спросила она ее, глядя прямо на девушку, но та все равно оглянулась назад в недоумении, будто позвали кого-то позади.    — Что-то случилось? — неуверенно спросила Эва, прикрыв оголенную грудь рукой, уже готовая выйти из воды. — Я никого не ждала.  Она хихикнула, обошла купель и тут же опустилась в воду возле. Прямо в одежде. Эве казалось, что девушка нервничала.  — Я тут подумала, мы давно не виделись… Утекло много воды, — Афири тут же примирительно вскинула ладони, снова выдавив приторную улыбку, и придвинулась ближе. — Господин приказал хорошо позаботиться о тебе. Мне вдруг захотелось узнать, как ты себя чувствуешь.  Эвтида недоуменно таращилась на нее.  — Я… — Эвтида сглотнула, впилась острыми ногтями в кожу собственной ладони под водой, нервно усмехнулась и, наконец, кивнула головой, едва заметно дрогнув. — Я в порядке.  — Он даровал тебе бессмертие, это правда? — Афири все еще улыбалась, но в ее глазах совсем не было веселья.  Эвтида кивнула ей. Они долго смотрели друг на друга, прежде чем госпожа не поджала губы, сглатывая. Афири чуть было не заговорила, но Эва живо опередила, стараясь перевести тему:  — Ты богата. А я знаю одного мальчика, которому требуется помощь. Он черномаг, и, кажется, сирота. Ты не могла бы выслать немного золото через подручных? Я могу показать, где он живет.  Афири охотно согласилась, и после благодарности Эва резко спросила то, что подметила, пока разглядывала убранство поместья:  — Почему в твоем доме так много статуэток Хатхор? Ты поклоняешься ей?  Госпожа подняла на нее пронзительный взгляд.  — Разве это… плохо? Она богиня любви… и, кстати, о любви… Ты должна знать кое-что.  Эва напряглась, вытянув шею… Она заранее догадывалась о том, что ей собирались рассказать.

***

Бог войны расслабленно растянулся на стуле с ажурными массивными ножками, едва выдерживающими его вес. Сет сидел прямо посреди просторных покоев, спиной к проходу, напротив большой, аккуратно застеленной кровати, на которую никогда не ложился. Жесткие красные волосы были слегка взъерошены и напоминали застывшие струйки человеческой крови, падая на бледное вытянутое лицо, освещенное мягким слабым светом тлеющей свечи. Он был раздражен чем-то, бегая горящими заалевшими глазами по развернутому папирусу, край которого был перепачкан сорванной печатью. Порой казалось, что семейка намеренно доводит его из раза в раз.  Сет, впрочем, чем-чем, а терпением никогда не отличался, потому стараться им даже и не приходилось. Он отложил от себя папирус, переданный Амсетом, как раз в тот момент, когда бурею в покои влетела девушка, с грохотом отворив тяжелые двери.  — Это правда?! — рявкнула Эвтида, тяжело и задушено дыша.  — Правда что? — сухо спросил пустынный бог без особого, на самом деле, интереса. — И что это еще за тон?  — Ты никогда не любил меня?  Он замолчал, как потом вдруг недоуменно нахмурился; тишина давила нее; кромсала колотящееся в груди сердце, отбивающее, казалось, свой последний, предсмертный ритм. Было так невыносимо видеть, как Сет вдруг улыбнулся, поднявшись с места — беззлобно сделал это, снисходительно, даже искренне, взглянув затем на девушку сверху вниз, как на несмышленого ребенка. Эвтида недоуменно свела брови на переносице, подавшись назад, и горько усмехнулась — походило это скорее на то, что ей от судороги перекосило рот.  — Она сказала так… — прошептала девушка, чувствуя, как с щек покатились слезы. — Афири сказала, что вы давно любите друг друга. Я и прежде догадывалась, но… Сет положил руку к ней плечо, проговаривая свои слова медленно, как если бы верил в то, что темп речи позволит усвоить сказанное лучше:  — Думала ли ты когда-то о том, сколько человек умерло от моих рук? — Сет наклонился к ней и осторожно дотронулся горячей ладонью до женской щеки, большим пальцем стерев прокатившуюся слезу. — Я ведь извел столько, сколько представить сложно… И, очевидно, был создан богиней Нут вовсе не для любви. Каждому свое предназначение. Эвтида обхватила его лицо дрожащими руками, горько улыбнувшись:  — Я не понимаю тебя. Ты ведь не мог лгать?… — женский голос, полный надежды, дрогнул. — Я столько прошла вместе с тобой… Сет отстранился, выставив ладонь в властном жесте, призывая замолчать.  — Довольно этого, — он поджал губы, окинув девушку придирчивым взглядом. — Хватит обливаться слезами, вернись наконец в покои.  Происходящее казалось кошмарным сном, а боль, прорастающая в груди, была несравнимой ни с чем. Глаза Эвы вдруг разожглись гораздо ярче.  — Значит, ты намеренно столько притворялся и врал мне? Втирался в доверие? Пользовался? — перечисляла девушка, пока в ее голосе начинала созревать злость.  Сет выглядел раздраженным, пожав сухие губы. У него явно не было ни настроения, ни желания возиться с девчонкой.  — И буду продолжать это делать, — вдруг усмехнулся он, но выглядело это совсем невесело. Мужчина сцедил: — Сотни душ были расколоты и обречены на влачение жалкого существования здесь, вместо вечной жизни в Дуате, чтобы ты сейчас стояла передо мной. Как ты смеешь так разговаривать с хозяином, неблагодарная?  Эвтида не верила тому, что происходило с ней. Ей потребовалось несколько долгих мгновений на осознание. Заплаканное раскрасневшееся лицо медленно, вровень с приходящими неутешительными осознаниями, начал искажать такой первобытной гнев, что Эва наверняка перестала быть похожей на саму себя, сжав руки в кулаки и уставившись на него исподлобья. Злость была до того сильной, разъедающей ее изнутри, что девушка даже вздрогнула, когда вдруг зашептала: — Нет, ты не сядешь на трон… Ты не получишь его…! Я сделаю для этого всё! Сет, казалось, начал входить во вкус, с интересном подавшись вперед: — Тогда хочешь перед сном узнать еще одну маленькую тайну, любопытная шезмочка? — мужчина хитро оскалился, щелкнув пальцами. Эвтида не успела и рта раскрыть, как он заговорил, начав наседать:  — Твой приезд в фиванское поселение с самого начала был моей прихотью, Афири вместе с отрядом была у вас за этим. Как, впрочем и смерть Исмана. Жаль, что вслед за ним отправились и все остальные… — она едва не потеряла равновесие, оступившись. —  Что такое, милая? Мне казалось, тебе очень нравится разбрасываться смелыми словами, — Сет провел большим пальцем по ее скуле, остальной ладонью обхватив подбородок, после чего придвинулся ближе, ткнувшись носом во влажную щеку, и сладко зашептал прямо в ухо, опаляя его жарким дыханием: — У всех есть дурные привычки, это нестрашно… Ты била себя в грудь, зарекаясь спасти Та-Кемет от хвори. Ты обещала оберегать брата… Я помню каждое из твоих слов. Может, освежим в памяти, сколько смертных в муках успело умереть от болезни, и как хорошо был погребен Исман, потому что ты, нищенка, распродала для этого все украшения, м?  Она держалась; пространственно таращилась куда-то перед собой, делая вид, что каждое из слов не вспарывает едва успевшие зажить шрамы на сердце, зашедшемся в болезненно быстром ритме. Сет точно знал, куда стоило бить. Он знал ее лучше, чем она знала себя. Девушка дернулась, потому что мужская хватка внезапно омерзела ей, но богу это не понравилось, и он сдавил пальцы до выступивших синих отметин. Тогда то Эвтида и всхлипнула, после чего громко разрыдалась, давясь горькими слезами.  — Это ты…? Это правда был ты? Но ч-что он сделал? Сет плавно и лениво оторвался от места и медленно, словно крадущийся хищник принялся обходить ее по кругу, скрестив руки за спиной. Это действовало на нервы еще сильнее, вызывая приступ тошноты. — Когда мой дорогой брат решил, что вправе раздавать приказы о том, как продвигаться в военных походах… — он замер прямо за ее спиной, так что Эвтида могла ощутить горячее дыхание над макушке, после чего плавно двинулся дальше снова: — Я убил его. Не люблю, когда кто-то сует нос в мои дела, и обрубаю его вместе с головой, — широко и клыкасто усмехнулся Сет, снова замедлив шаг, чтобы взглянуть Эве в глаза. — Исмандес Нилей был слишком близок к получению пригодного снадобья от хвори… А это не вязалось с моими планами.  Эвтида в миг едва не задохнулась от возмущения, раскрасневшись от смеси ярости, ненависти и негодования. — Он хотел помочь людям! — гневно прокричала она, сверкая кровяными глазами и дрожа от злости. — Люди… здоровые люди, победившие страшную разгулявшуюся болезнь — это не вязалось с твоими планами?!  Сет бросил в Эву снисходительную улыбку, понизив голос: — Иначе бы я проклял Фивы?  Она поражено выдохнула, переведя на него взгляд. Чего еще Эвтида не знала о том, кого так долго считала самым близком человеком? — Ты не думал о том, что этим только выслужился перед царской властью, которая воспользовалась удобным моментом и начала еще сильнее разжигать ненависть к шезму, обвинив их в проклятье?! — гаркнула она. — Ты так долго была в бегах, что, должно быть, совсем не понимаешь происходящего, — зацокал Сет, с нескрываемым удовольствием от предстоящих слов заправив непослушную прядь ее волос за ухо. — Охотники жестоки и убивают шезму, которые рискуют жизнью, чтобы помогать смертным за гроши. Их истребляют-истребляют-истребляют, но беды людей, как ни странно, не заканчиваются. Казалось бы, охота и вздергивание моих последователей на площадях процветают, но разве кому-стало от этого лучше? Разве после стольких бессмысленных смертей черномагов кто-то выздоровел? Воскрес?… Разве болезнь перестала распространяться?… Эвтида приоткрыла рот, чтобы что-то ответить, но Сет подался ближе, положив большой палец на ее нижнюю губу. Мужчине определенно нравилось трогать ее. Сет медленно повел его ниже, к подбородку, когда вновь заговорил; а мужские алые глаза заметно потемнели, так что бог хаоса впрямь напомнил девушке настоящего безумца: — Нет. Все эти смерти вынуждены, но не напрасны, поверь. Мне не доставляет удовольствия видеть, как кто-то умирает, но доставит удовольствие то, к чему они меня приведут. Когда-то люди осознают ошибку и поймут, что ненавидят не тех. Они все на полпути к этому. И чем скорее умрет чья-нибудь мамаша, тем скорее этот обездоленный смертный отречется от верховных богов, неспособных защитить его семью даже от пустяковой болячки… Ты понимаешь меня, моя милая? Эвтида почувствовала, как по щеке покатилась одинокая слеза, и медленно покачала головой. Тогда Сет вытер ее пальцем, задумчиво всматриваясь в раскрасневшееся лицо, и уже чуть было спросил о чем-то, как вдруг девушка слабым голосом прошептала: — Ты убил моего брата. Из-за тебя я оказалась в месте, где умерли все близкие мне люди, в смерти которых я винила себя и едва не сошла с ума. Как… почему я должна тебя понять? — она помолчала какое-то время, прежде чем спросила слабым отрешенным голосом: — Для чего Афири сказала эпистату взять нас с собой? Сет хмыкнул. — Ты была невыгодна мне в Гермополе. Другие люди умирали, когда я пытался наделить их бессмертием и вживить во внутрь свою силу, так что со временем я понял, что это обязательно должен быть кто-то… кто рожден из моего естества и истоков хаоса. Как видишь — не ошибся. Опыт с тобой вышел удачным. «Опыт», — горько усмехнулась Эва. — Тогда для чего ты… столько притворялся? — спросила она, дыша через силу, после долгой повисшей тишины. — Я не притворялся. Ты так хотела видеть во мне того, кто любит тебя, что переворачивала в своей голове смысл всех моих слов и действий, — он тихо рассмеялся, коснувшись пальцами женской щеки. — Глупенькая. Я ни разу не говорил с тобой о любви. Но в какой-то момент мне показалось, что переубеждать тебя будет бессмысленно. В конце концов, по уши влюбленная женщина гораздо, гораздо сговорчивее. И, знаешь, что…? Эва сглотнула. Сет не спешил. — Те люди, чьи души я расщеплял насильно, так и оставались безликими тенями. Ты должна была добровольно вверить ее мне, чтобы жить, поддерживаемая силой бога хаоса… — Но я итак рождена под твоим именем… И… — затараторила Эва, а мужчина перебил: — Я обладал тобой, пока ты жила здесь. Однако после совершения перехода, смерти, каждая душа принадлежит Дуату… Мы изменили этот порядок, — Сет широко ухмыльнулся, сверкнув кровавыми глазами, и поглядел на нее с гордостью. — И ради чего…? Власти?… — тихо отозвалась девушка, наконец в полной мере осознавая, в какой ловушке оказалась, угодив прямо в лапы бессердечного чудовища. — Разве моя свобода, способность обрести вечную жизнь… мое счастье — все это стоило того? Ты ведь сознательно уничтожил все! Эвтида уставилась на него глазами, полными слез, и ей казалось, что Сет совсем не понимает ее, выглядя недоуменно. Девушке вдруг стало жутко, когда он со всей аккуратностью коснулся кучерявых волос, начав мерно поглаживать темные прядки; мужчина словно глядел не на нее, а куда-то сквозь — глаза его, налитые горящей кровью, были стеклянны, бездушны и одержимо влюбленны разве что в идею, осуществление которой Сет видел в девушке. Идею абсолютной власти. Пугало не столько это, сколько то, что бог хаоса смотрел на нее так всегда. Эва путала этот взгляд со взглядом, полным любви, и лишь сейчас осознавала, что все это значило для него. Так трепетно относился, так оберегал… — лишь бы не умерла раньше времени, лишь бы добытое трудом оружие не было сломано, прежде чем он пожелал им воспользоваться. Сет склонился к ней все с тем же полубезумным выражением лица и, казалось, даже зрачки его заметно расширились, когда он прошептал в ответ: — Это было необходимо. Эвтида нервно моргнула, подняв голову. — Необходимо… — разочарованно повторила за ним она, качая головой. — Для тебя необходимо, но не для меня. Все те люди… Я любила их. Любила больше, чем люблю себя. Неужели это совсем неважно?  — Малые жертвы приводят нас к большим победам, Эвтида, — вкрадчиво сказал Сет и отстранился, отходя ко столу, после чего повысил голос: — Возвращайся к себе, ты должна отдохнуть. Завтра ты выкрадешь для меня печать фараона. Эвтида явственно ощутила, как прямо сейчас погрузилась на дно своего отчаяния. Она больше не могла плакать; вообще не могла что-либо чувствовать, и жизни, казалось, в омертвелой пустыне осталось гораздо больше, чем в ней. Это было всё равно что неживое состояние, и девушка с головой погрязла в разъедающем чувстве полной отрешенности, толкающем к чему-то… непонятному. Глаза были сухими и воспаленными, в них появилось нечто новое, странное, болезненное… И острота в ее колючем взгляде могла вспороть кого угодно. Сейчас Эва смотрела на него — на широкую массивную спину; смотрела враждебно, ни разу не моргнув, как, должно быть, настоящая сумасшедшая…  Она не двигалась больше, точно обмерла, пустив корни в землю, и все еще молча таращилась на Сета, чувствуя, как не выдерживает собственной ненависти. На губах бывшей шезму зазмеилась желчная полуулыбка, когда взгляд совершенно случайно упал на склянку с сурьмой, подле которой лежала заточенная деревянная кисть.  Нефтида коротко посмотрела на покровителя. Сет перебирал кипу папирусов, но складывалось впечатление, что бог хаоса лишь изображал деятельность, мысленно обитая в другом месте. Быть может, на своем троне, подумала девушка, сделав маленький полушажок к другому столику у кровати.  — Правда?! Чудно! — сказала она, намеренно переборщив с энтузиазмом и ребяческой радостью в голосе от услышанного приказа.  Он стоял спиной, но Эва была уверена; нахмурился. Она же рванула вперед, с грохотом перевернула стол и наступила на осколки разлетевшейся склянки, запачкавшейся пол, дотягиваясь до кисти. Девушка до боли в пальцах вцепилась в нее, наставив острым концом вперед, и кинулась к нему, совершенно обезумев: — Вот только это ничем тебе не поможет! Ты сдохнешь! Все вы! Сет среагировал моментально, на ходу перецепив занесенное над ним острие, но Нефтида продолжала пытаться продвинуть руку дальше, к его лицу, несмотря на занывшее от давление запястье, которое к тому же наверняка успело посинеть от силы захвата. Тогда девушка протянула вторую руку к мужской шее, но Сет схватил и ее, и Эва зашипела:  — Ненавижу! Всех вас ненавижу! Будь ты проклят!  — Вернись к себе, — процедил Сет, но та только уперлась сильнее вперед, до дрожи в конечностях. — Эвтида!  — Ты так грезишь о власти?! Я проклинаю тебя! Раз во мне есть твоя сила, то я проклинаю… — она заглянула в глаза мужчины, в то время как ее собственные вместо того чтобы разгореться — угасли… до того сильно угасли, что зрачков видно не стало, и они напоминали две холодные кровавые бездны. Эвтида заговорила с злорадной улыбкой, прежде чем Сет успел раскрыть рот: — Раз все было ложью, и ты столько старался, втираясь в доверие, я хочу, чтобы ты никогда не получил того, чего так отчаянно желаешь. Чтобы ты ни делал, как бы не пытался, ничего не выйдет…! Пусть желание твое станет бесплодным, и ты сгинешь сразу после того, как в полной мере осознаешь это. Тебя как песок бесследно развеет ветер! Прежде чем лицо Сета успело исказить злое недоумение, и он еще больнее сжал ее трясущиеся руки, девушка оглянулась назад с кровавыми слезами на щеках, заметив при входе толпу рабынь во главе со своей до ужаса перепуганной госпожой, которая инстинктивно дернулась назад — все женщины сбежались на шум. Эвтида так сильно вывернула голову, что у нее едва не захрустела шея, и с глумливой улыбкой спустя несколько долгих мгновений легонько топнула ногой.  Раздался такой ужасный грохот, что у многих заложило уши. Огромная ударная волна чудовищной силы в щепки разнесла слетевшие тяжелые двери; древесина воспламенилась. Начался страшный переполох.  — Что ты делаешь?! — рявкнул Сет и встряхнул ее. — Несите сюда воду! Живо!  Она засмеялась, мерцая своими красными глазами. Мужчина взглянул в начале на клыкасто улыбающуюся Эвтиду, а затем на горящий переполошившийся коридор, в котором, в панике мечась из стороны в сторону, наперебой вопили люди. Сет словно расставлял приоритеты — если он решит сорваться с места, дабы помочь в тушении, то оставит ее одну, а Эва слишком… непредсказуема для такого. Сет рывком крутанул ее и вдавил спиной в собственную грудь, чувствуя, как в покои начинает проникать тянущийся запах гари. Она запротестовала; начала буянить, кричать, пытаться вырваться из мертвой хватки, как свободолюбивые птахи пытаются вырваться из клетки. Даже укусила его. Полоумная.  — Вы все умрете! Вы будете страдать! — Эва!  Эвтида со всей силы лягнула его ногой, впившись острыми ногтями в перехватившую ее руку, не прекращая бороться, но через мгновение замерла от недоумения, увидев мягкий алый разгорающийся свет в раскрытой ладони Сета.  — Ты что, убьешь меня? — протянула она, захохотав с неверием.  — Мне начинает нравиться эта идея, но пока обойдемся сонными чарами.  Признаться, это испугало девушку больше. Она коротко, нервно вздохнула и потянулась в противоположную сторону, заметив там дым. Когда холодная ладонь соприкоснулась с неестественно горячим лбом, Эвтида начала брыкаться еще сильнее, пытаясь стряхнуть с головы руку. Происходящее вызвало в ней еще больше клокочущей злости, и отчего-то по губам расползлась гаденькая улыбка, когда девушка поняла, что ничего-то у него не вышло, процедив:  — Ты убил Исмана!… А я убью тебя… Ублюдок…  — Сразу после того, как проспишься. Ты переутомилась, — почти издевательски произнес он над ее ухом. — Твоя магия не действует на меня, — усмехнулась Эва.  — Правда? Ты перестала вырываться, — усмехнулся Сет в ответ.  Она сглотнула; назло ему, опомнившись, Нефтида вновь завертела плечами, вот только каждый новый порыв был значительно слабее предыдущего — хоть внутри нее кипели, бурлили эмоции, а ярость и злость смешивались с распалившейся кровью, наполняя девушку силой изнутри, тело ощутимо ослабевало… Эвтида попыталась сделать шажок назад, чувствуя, что теряет равновесие, но оступилась, запутавшись в подоле и всем весом навалилась на мужчину, который обхватил ее еще крепче, чем прежде.  — Тише…  Они были так близко друг к другу, что Эва слышала размеренное глубокое дыхание Сета, но до последнего не хотела прижиматься к широкой вздымающейся груди головой, упрямо пытаясь держать ее ровно. Девушка неприязненно поджала губы, гордо вздернув подбородок, и попыталась податься вперед, чтобы найти опору в собственных ногах, но они снова подкосились, и она клюнула носом вперед.  — Чего ты дергаешься? Хватит упрямиться, — прошипел Сет, но слова долго доходили до Эвы, которая полностью обмякла в его руках, прежде чем поняла их значение.  — Я тебе не ребенок, — зло отчеканила она, только сейчас заметив, с какой силой сжимает разодранное мужское запястье. — Не хочу не видеть тебя, не слышать твой голос. И… и спать я тоже не буду!  Она клюнула носом вновь, и голова против собственной воли легла на мужскую грудь. Девушка отчетливо услышала смешок над головой. Она нервно медленно моргала, учащенно дышала и вздрагивала всякий раз, когда чувствовала, как начинают слипаться помутневшие глаза. Спустя мгновение даже несмело расцепила руку, которая как-то безжизненно скользнула вниз.  — Почему все это действует так медленно? — тихо спросила девушка, очевидно не испытывая никакого удовольствия от происходящего.  — Потому что ты не человек, — насмешливо ответил Сет, невесомо коснувшись ее спины. — И все еще противишься.  — Не трогай меня, — буркнула Эва. — Хоть бы в постель уложил… Ненавижу. — Тебя опасно выпускать из рук раньше времени, — со смесью недовольства и насмешки сказал он, и все таки отнял ладонь от ее спины, покрепче пережимая талию другой рукой — она давно затекла в таком положении, но иначе девушка могла свалиться на пол. Раздались крики. — Для чего ты подожгла дом? Дурочка.   Она злобно прошипела грубое ругательство в ответ, которое наверняка в детстве услышала от оборванных соседских мальчишек, живущих поблизости и не знающих ничего о приличии. После этого, впрочем, устало прикрыла глаза. Сет заметил, как беспокойно начали подрагивать густые темные ресницы — Эва наверняка что-то испытывала: страхом ли это было, злостью от бессилия или паникой, оставалось гадать.  — Я обрушу этот дворец на ваши головы, — тихо пообещала она. Он ничего не ответил, и вот сейчас, наконец, положил руку на ее спину — Эва промолчала. Сет еще несколько мгновений понаблюдал за ее реакцией, и уже хотел перевернуть девушку, взяв на руки, но Нефтида слабо едва, слышно прошептала:  — Ты ведь… хорошо держишь меня?  Он тихо засмеялся.  — Держу, шезмочка. Она выдохнула, провалившись в глубокий сон сразу после того как услышала утвердительный ответ; спустя несколько мгновений и того лучше — громко засопела. Такое умиротворение посреди устроенного ей же хаоса показалось Сету забавным. Мужчина взял Эвтиду на руки, желая отнести в покои, но затем вспомнил о пожаре в коридоре, ведущем туда, потому недолго думая уложил в свою постель. Она как-то бессознательно вцепилась в него руками, а Сет совершенно случайно уронил взгляд вниз. Кудри обрамляли личико, полное вселенского спокойствия, и ее мягкие утонченные черты заметно разгладились. Он бы полюбовался женской красотой еще, но ему следовало торопиться. В первую очередь Сет был намерен стереть часть ее памяти. Снова. Во вторую — заняться пожаром. А уже в третью — наказать одну выдумщицу. Ему было ни к чему, чтобы Эвтида помнила вскрывшееся — он успел вдоволь развлечься, но ее воспоминания могли поставить бога хаоса в невыгодное положение, раз уж она так остро отреагировала на правду. Каким же было удивление Сета, когда на этот раз он не смог проникнуть к ней в голову.