Глава 3.3 Сестра случая

Смерть эпистата внесла череду изменений в привычный для столицы уклад жизни. Как того и требовали устоявшиеся обычаи, фараоном при получении удручающего известия наверняка немедленно был объявлен траур, и это могло значить лишь то, что над Мемфисом теперь уж надолго сгрудились тучи. На улицах города, заполоненных нанятыми плакальщицами, не осталось места празднествам и увеселениям. Все растворилось, сплошь погрязло и вымазалось в горе, которое обязывало каждого к скорби. Посему о ее искренности оставалось лишь судить. Двор же в знак глубокого уважения к почившей чете облачился в бледно-синий цвет; подобные полотна, походящие на предсмертную, застилающую глаза человека перед неминуемой гибелью пелену, развесили и вдоль домов. А народ, свято веря в внезапное возгорание крепкого сырцово-кирпичного хет, достойно сносил тяжесть выпавших на его долю месяцев, несомненно позабыв о том, что таких в злосчастную ночь сгинуло еще порядка десятка. Подобные мрачные настроения вскоре расползлись бы по всей стране, не обойдя стороной и Фивы, в которых Эва, скрипя зубами, была вынуждена приживаться и которые остервенело, отчаянно ненавидела. Подумать только, скольким людям приходилось отказывать себе в уйме удовольствий из-за смерти какого-то гадкого, никчемного человека! Скорбь была неоправданно великой, покойник — дрянным, падшим пустозвоном, несущим в мир зло под знаменем добродетели. Эвтида нешуточно лютовала лишь от одной пришедшей на ум мысли о пышности проводов, по-детски искренне негодуя так, будто раздумывала о подобном впервые. На деле все было иначе; бесконечно долго тянущиеся дни в пустыне прежде порождали внутри нее множество кроваво-ярких, красочных размышлений о том, как именно и как долго будет умирать Амен. А также, разумеется, о том, что будет ждать страну после его смерти. Развлечений у нее было немного, так вот эдакая странноватая отдушина довольно быстро прижилась в женской голове, и Эва стала весьма успешно успокаиваться ей перед отходом ко сну. Потому и весь столичный траур девушке сейчас удавалось видеть едва ли не воочию. И, боги, это было отвратительно до тошноты! Она не испытывала подобного даже в те моменты, когда с особой скрупулезной тщательностью обрисовывала в собственном сознании все картины ближайшего будущего. Мерзкого богатого человека спроваживали так, как никогда бы не спровадили хорошего бедного. Разве ее Исман, милый добрый Исман, не заслуживал подобного торжества и почестей? Она была вынуждена постоянно одергивать себя от попыток ответить на каверзный, извечно звучащий в голове вопрос, ведь находила такой порыв неуместным, даже отчасти глупыми. Эвтида ведь с детства знала, что частота сего случая неутешительно велика, и лишь встряхивалась, исступленно покусывала щеки изнутри, так вымещая злобу, дабы остеречь саму себя от новых передряг, к которым порой приводил ее слепой гнев. Но ее все равно беспрестанно снедало, захлестывало и задавливало чувство несправедливости. Она не сумела предугадать одного. Правитель, кажется, под стать подданным увяз в пучине тягостных дней, по меньшей мере чувствуя себя растерянно, ведь уже давно поручил бы избрать достойного охотника на освободившуюся и непередаваемо «важную» для страны должность, будь оно иначе. Менес настолько самозабвенно загоревал по сердечному другу, прежде разделявшему все его недалекого ума идеи, что… то, должно быть, просто вылетело у него из головы, и он временно отдавал распоряжения, касающиеся лишь должного погребения бальзамирующихся останков, одновременно с тем перераспределяя оставшиеся бесхозными земельные наделы Амена. Продвигайся дела иначе — страна давно узнала бы о подобном; пришедшая из Мемфиса весть о назначении человека, вмиг ставшего обладателем огромной власти столь незавидного рода, без промедлений отгремела бы в Обеих Землях. Эва уже решила, что ей сыграет на руку смятенное затишье, к тому же с крайней неохотой сочла свое нахождение в Фивах, негласной охотничьей столице, довольно удачным стечением обстоятельств. Пока высочайший двор отчаянно пытался разобраться с последствиями пожара, она могла собрать самых ярых последователей царской власти под одной крышей, используя как предлог выборы нового эпистата. Охотники, уже получившие известие о смерти сослуживца и лелеющие надежду следующими занять место под солнцем, и без того, должно быть, сетовали на отсутствие долгожданного сбора, мысленно приготовившись к нему. В распоряжении же девушки был дворец Афири (хоть она еще и не знала об этом), куда следовало созвать мужчин по особому приглашению, отослав письма гонцами в одиннадцать городов. А затем всего-навсего сжечь дотла пернатую падаль внутри дома должницы Сета, которую Эвтида про себя окрестила последней нечестивицей. Когда фараон и его ближайшие сподвижники опомнились бы, прознав обо всем, то вина за содеянное пала бы на ту, к кому по подложному распоряжению съехались все именитые последователи Гора… и ту, в числе чьего имущества числилось намеренно подожженное после этого здание, — Афири. Сановники могли поверить в один несчастный случай, но разве умно было бы это делать и во второй раз?… Ее бы без промедлений казнили как государственную изменницу, невзирая ни на положение, ни на то, что она вхожа в высший свет. Сету же, по приезде, можно было рассказать душещипательную историю о том, как Афири сгорела вместе со своим домом, когда сунулась в него во время исполнения Эвой приказа, обезумев от горя после потери места, в котором выросла. Бог хаоса бы счел вторую должницу непроходимо глупой, недостойной жизни, потому что не считал, что у человека в ней может быть что-то, что он мог бы поставить выше, чем его интересы, цели и желания; оттого и гнев, направленный на саму Афири, сильно смягчил принятие знания о ее смерти, после чего Сет, вероятно, обо всем забыл. А если и не забыл, то Эва на тот момент уже лишила бы его благородной последовательницы, и стало слишком поздно что-либо предпринимать. Он, конечно, мог бы предусмотрительно не поверить в ее россказни, что тоже стоило брать в расчет, но тогда… поверить ему рано или поздно пришлось бы в любом случае, ведь у Сета попросту не было выбора! Чем меньше влиятельных слуг у него оставалось, тем ценнее становилась та, что могла бы прожить вечность. Теперь же самым важным для девушки было стремительное воплощение плана в жизнь до возвращения хозяина; сейчас она собиралась к Афири, чтобы передать повеление их божества, пусть и слегка приукрашенное. По замыслу Эвы следовало упомянуть лишь то, что Сетом ей было приказано собрать внутри дворца фиванской госпожи охотников, дабы первыми выведать, кто станет следующим эпистатом. В случае же если такой человек на посту господина не устроит, убрать его раньше, чем известие о его избрании дойдет до столицы, где счастливца бы окончательно утвердил дворцовый чати. Афири не имела права на отказ. К тому же, ей наверняка не хотелось разочаровывать или злить своим неповиновением того, кого она так отчаянно любила. Равно как и испытывать судьбу. Сама же Эва уже заметила, что вызвала в Сете толику необъяснимого интереса; интереса, подобного тому, какой бы ощутила она сама, повстречав заморского зверька, пытающегося бравадно скалить зубки. Это нисколько не умиляло, напротив — раздражало сильнее некуда, но, по крайней мере, этого чувства странного толка в нем хватило для того, чтобы никак не наказать ее за все выходки и закрыть на них глаза. Он открыто напомнил о том, что никогда не славился своим терпением, пытаясь припугнуть, но вся их случка, казалось, кричала об обратном. Хотя Сет и сам был хорош, так уничижительно обращаясь с ней!… Своими окольными путями в очередной раз подвел к добровольному согласию на то, чего девушка делать из гордости не желала смертельно, но вот же: снова понуро шла и делала ради него. Пусть и обмозговав, как можно было извлечь из этого собственную выгоду. — А если тебе так уж сильно хочется избавиться от Сета, то хотя бы перестань так часто говорить при нем о том, что собираешься это сделать, идиотиона… — прошипела Эва сама себе, пока торопливо шагала по петляющим коридорам, пытаясь отыскать слуг. И ей наконец повезло; в двух поворотах от девушки мелькнул беленький подол. — Постой! — потребовала Эва. Ее, видно, не услышали или не захотели услышать, потому она как-то снисходительно вздохнула, после чего ускорилась, в нужный момент свернула в сторону и предусмотрительно вылетела прямо из-за угла, столкнувшись со служанкой лоб в лоб. — Я же сказала тебе стоять. — Тебе чего? Чего ты привязалась? — раздраженно отозвалась нагнанная рабыня, всем своим видом показывающая недовольство тем, что не сумела улизнуть, выглядывая из-за большой стопки сложенного белья. — Почему ты вообще в господском крыле? Госпожа приказывала тебе не появляться здесь! — Разве может любовница жить порознь со своим господином? Мы с богом хаоса, войны и разрушений одни покои делим, — спокойно проворковала Эва, расплывшись в широкой недоброй улыбке, и, недолго помолчав, с деланным сожалением вздохнула: — Из них постоянно слышен безутешный плач твоей госпожи. Ей это не по нраву пришлось, должно быть. Оттого мне захотелось проведать ее от безделья. Измаялась вся от скуки, тряпки-то мне не велят таскать… — Эва уронила многозначительный взгляд вниз, после живо и невинно поинтересовалась: — Так где здесь она живет? Рабыня нахмурилась, посмотрев на девушку настороженно, с долей опаски, после чего нехотя пробурчала: — Ну конечно… — она покривила губы, прежде чем продолжить, — живо возвращайся туда, откуда пришла, а там свернешь налево. Увидишь две двери напротив собственной, так вот вторая из них — твоя. Наша госпожа сейчас изволила прогуляться, потому придешь к ней только тогда, когда она вернется и позволит тебе войти. Если, конечно, позволит. А меня не отвлекай больше! Некогда мне с тобой разговаривать. — Я и не собиралась. Приступай к работе. Служанка в последний раз с каким-то полупрезрением взглянула на Эву и торопливо двинулась восвояси хлопотать. Улыбка же сползла с лица девушки, пока она смотрела ей вслед. Эвтиду бы запросто могло покоробить проявление подобного неуважения, вот только она хорошо знала, чем оно было вызвано, потому у нее был весомый повод мириться с ним; наверняка каждый здесь догадывался, в чем состояла истинная причина скоропостижной смерти Шаи. К тому же, все люди, коротающие в стенах дворца свою тихую размеренную жизнь, в скором времени могли распрощаться с нею по вине Эвы. Она же считала себя совестливым человеком, оттого, понимая это, злиться не могла. Зато могла понять всю полноту ненависти к себе, ведь сама сознательно шла навстречу этому чувству, поступаясь людскими принципами. Сет дал ей дельный совет: «остепениться»; так вот лишь последовав ему, девушка могла бы вновь позволить себе обрести прежнюю чинность, ощутить направляющее чувство меры и наконец прийти к полному самосознанию, которого ей так не хватало. Эве казалось, будто она оборвала всякую связь с собой же, а ею овладевало нечто коварное, выползшее из самых темных глубин нутра, которое между тем все продолжало болезненно распадаться, раскалываться и беспрестанно ранить ее этими осколками. Девушке лишь и оставалось, что наблюдать за происходящим без возможности что-либо изменить, все равно что находясь под толщей воды; до нее только изредка, отдаленно доносился увещевающий голос, настойчиво повторяющий то, что она должна помнить, кем является и приходится стране, какие блага может принести ей и почему такие мысли важны, да даже сакральны! Если бы каждый человек нес в мир лишь добро, пусть и стиснув зубы, то исчезла бы сама почва для зла… У нее сплошь скрошились они, и она поняла то, что заставило ее перестать полагаться на голос; если добро требует от нее таких больших жертв, то оно и является самым изощренным видом зла, которое когда-либо свершалось над ней. В погоне за ним она потеряла все: брата, близких сердцу друзей, наставника, но главным образом — прежнюю себя, способную на добро. Разве это не было забавно? Эвтида усмехнулась, оперевшись рукой о стену, и была уверена вот в чем: никто никогда не вспомнит о том, что она сделала для всего рода человеческого, потому что ровно таких же смертных, в самом деле, жили сотни, а то и тысячи, но их разительно отличало одно; на пути прочих, готовых положить голову на отсечение во имя ближних, не повстречалось бога хаоса. Истории всех этих глубоко несчастных людей оттого и не были рассказаны, ведь ничем, кроме своей незлобивости, они не отличились. Но Эвтиду сама судьба взяла под руку и повела иным путем. Повезло ей, однако везение было везением в той же мере, в коей и невезением; стоило бы Эве стереть с лица земли охотников, причинивших невыносимую боль ее сердцу, как девушку еще сотни лет вновь и вновь поминали бы гораздо более жестокой, чем тех, по чьей вине она ступила на этот терновый путь. И никто не допустил бы мысли о том, что кровь лилась реками именно оттого, что внутри неё процветало самое что ни на есть чистое, чистейшее добро! Ведь если бы Эвтида родилась злой и черствой — под стать своей матери и, очевидно, бабке, — то не стремилась бы истребить тех, кто пытался отравить этот свет в её душе. Он был свят и неприкасаем; лишь Сет сумел разглядеть его, насладиться первозданной ослепительной чистотой и научить ее, как правильно следовало сберегать в себе этот хрупкий, нетленный, безупречный остаток того, чего не заслуживал видеть ни мир, ни кто-либо еще, кроме него самого. А потом Сет… отвлекся на созерцание других созвездий, каких-то призрачно далеких и холодных, спутав небесную пыль с тем, что ему приходилось видеть и чувствовать раньше. Он не догадывался о том, что свет, живущий прямо подле него, был столь ярок, что мог заставить все звезды в округе померкнуть навсегда. На лицо девушки пала глубокая тень. Бездумные увлечения не привели бы Сета ни к чему хорошему, ведь замыливали ему взор на, казалось бы, очевиднейшие смыслы, отдаляя от трона; мужчина даже перестал понимать, что у него не было никакого выбора, кроме как навсегда остаться с Эвтидой, хотя прежде казался девушке проницательным. Быть может, он еще в полной мере не осознал, но… у них была одна душа, одно сердце, один разум — все напополам, ведь она давно пустила в него свои корни, глубоко-глубоко проросла внутрь, и у него не вышло бы выдрать ее оттуда, даже если бы он очень того захотел. Эва подалась вперед, не моргая, ведь вновь ощутила острую потребность в том, чтобы позаботиться о мужчине. Чувство это было чудеснее всех прочих знакомо ревнивому женскому сердцу, а потому отозвалось неясным воспоминанием; она часто ощущала подобное, когда сидела одна в своем маленьком доме в поселении. И когда топила Агнию в керамическом таджене, где бурлил травяной отвар из горькой полыни для больных, — тоже. — Мы ведь замечательная пара, Сет… — прошептала девушка с пугающей, стеклянной ровностью в голосе, после чего наплывшую на ее лицо печальную гримасу исказил проблеск трогательной улыбки, а ноги сами торопливо несли ее вперед: — Ни одна женщина не полюбит тебя так, как умею я… Он ведь просто мог объясниться с нею сразу! Если для получения власти, которой бог хаоса так рьяно желал добиться, требовалась сила, которую не способен был дать ему ни один человек, то они могли беспрестанно плодить красноглазых полубогов, которых и следовало бы пускать в расход… Тогда все могло бы выйти иначе. Эва опомнилась, когда поняла, что слепо несется вперед с огромной силой. Огромной до того, что к щекам успел прилить жар, а участившееся дыхание нещадно жгло глотку; может, ей с чего-то вдруг захотелось побежать навстречу каким-то новым свершениям, девушка уже не помнила. Эвтида заставила себя резко остановиться, осторожно пригладила вздыбившийся ворот и, устало вздохнув, пробурчала: — Ну вот, снова ты за свое… Она вдруг слабо, почти рассеянно улыбнулась, после чего по длинному коридору прокатился сиплый хохот. Ей ведь прежде даже почти удалось убедить себя в том, что она пойдет на чудовищный обман лишь ради того, чтобы лишить Сета ценной игральной фигуры. Афири, стоило отдать должное, смыслила в том, что делала: положение вдовы делало ее свободной от людских попреков ровно настолько, насколько только могла позволить себе незамужняя девушка брачного возраста. И, несмотря на то что весьма недурная собой ири-пат наверняка была завидной невестой, она по понятным причинам предпочитала женитьбе тихую беззаботную жизнь в стенах собственного дворца. В Афири сочеталось… врожденное обаяние и редкая красота, необъяснимо сильно влекущая, да даже пленяющая людей. Она, вне сомнений, давно научилась искусно пользоваться и ей, и своим природным очарованием, медленно и выверено плетя паутину из полезных для Сета знакомств в высших кругах. — Такая заменимо-незаменимая дрянь, да?… — внезапно злобно прошипела Эва, оборвав все собственные размышления, после чего до скрежета стиснула зубы. И тут же, нервно моргнув, словно от чего-то очнувшись, лишь сейчас заметила перед собой дверь, ведущую, кажется, прямо туда, куда она направлялась. То было понятно по кричащей искусности и… некоторой вычурности мастерски проделанной резьбы. Девушку не могла видеть со стороны с каким зловещим расчетом косилась куда-то сквозь древесину, пытливо склонив голову вбок, однако зато таки чуяла, что если войдет внутрь прямо сейчас — снова быть беде. А беды не должно было быть, никак не должно! Раз уж она решила двигаться по проторенной собою же тропе, то свернуть с нее значило бы поддаться всем низменным, одолевающим ее желаниям и наконец окончательно погрязнуть в них без всякой возможности выбраться. Переступи ты грань единожды — тебя ждала смерть. Безвозвратная утрата того, чем ты жил, и наполнение до отказа тем, с чем ты так отчаянно боролся. Расправа над бесправной рабыней совсем ничего не стоила девушке, но то были усилия бога хаоса — покои вычистили до блеска. Эва неприязненно дернула головой, плотно поджав губы, ведь к ней пришло почти вынужденное смирение с одной нехорошей мыслью… Лишь еще одно убийство помогло бы ей смыть теперь уже с себя всю ту въевшуюся грязь, мерзость, неспособную оставить ее в покое; способную лишь терзать. Если бы Эва запятнала руки кровью Афири или хотя бы придушила госпожу одним из ее дорогих платков (чего, как помнила, делать не любила, ведь тратила непомерно и неоправданно много сил), то здорово уравновесила бы чашу весов. Ей было невдомек, почему человек имел полную власть над жизнью другого человека и мог умертвить его, но не мог проделать подобного с еще одним таким же человеком лишь из-за стесняюще-высокого положения последнего! Это было сущей несправедливостью, и она чувствовала невыносимую, острую нужду в том, чтобы исправить все прямо сейчас, но… как и упоминалось выше, ей все же следовало действовать тоньше и хитрее; действовать так, как Эва предначертала себе прежде, и почти была готова воплотить это, великодушно передав право на убиение женщины палачу. Из всех, в конце концов, — из служанок и их возвышенных, голубокровных господ, — выходила одна и та же кровавая каша, размазанная по земле, кто бы ни приложил к этому руку. Эвтида почти завороженно потянулась к двери, но вдруг вздрогнула и ей стало нестерпимо мерзко от себя и своих мыслей; она скривилась, словно от приступа тошноты. — Ты больше не любишь его, что это еще за грязь у тебя в голове?… — тихо спросила девушка сама себя, устало помассировав виски на выдохе. Ревновать Сета было все равно что ревновать священную реку, к которой нескончаемо шел и шел народ, счастливо омываясь там на дню по доброму десятку раз. Ей следовало оставить подобные унижения для других; повод для того, чтобы устранить Афири, несомненно, заключался в ином. — Мы не спали вовсе и провели всю ночь на ногах! Само собой разумеется, мысли станут путаться, — проворчала девушка, снова обращаясь к себе, и засеменила по коридору, сделав небольшой, нервно протоптанный кружок. — Так-так-так… Она сильно ударила себя по щеке, пытаясь прийти в чувство. У нее всегда от недосыпа здорово мутнился рассудок. А еще, кажется, моментами померкал ум. Эвтиде было необходимо стать второй после бога хаоса в его окружении, — вот что было истинно. Достаточно окрепнув, ей бы удалось заручиться поддержкой, обзаведясь определенным числом сторонников, которые, расколов, она, предположим, общество черномагов, встали бы на ее сторону и помогли воплотить в жизнь новую заветную женскую мечту. И вот у Эвы появилась замечательная возможность, чтобы начать пробираться к верхам; Афири здорово теснила ее, а соперников, как известно, никто нигде не жаловал ни в какие времена. Ни один другой мотив не мог быть подоплекой. Девушка расплылась в улыбке, просветлев лицом. Ей ведь попросту не хотелось «остепеняться», хоть остепениться она все же смогла. Если добродетелью в глазах толпы была способность с кроткой улыбкой терпеть нескончаемые удары, то более она не собиралась ею заниматься, но истинной же — вполне могла начать; в ней отныне жил неутомимый праведный огонь, неистовствовала жаркая неукротимая буря, и все это вовек успокоилось бы лишь после ее смерти. Беда окружающих состояла в том, что она была бессмертна. Эва небрежно дернула дверь и скользнула внутрь, коротко усмехнувшись.

* * *

Здесь повсюду было пусто и мертвенно тихо. Афири еще не окончила прогулку. Перед девушкой разрослось впечатляюще просторное помещение, которое, к тому же, еще и раздваивалось; левая часть привела бы ее, вероятно, в покои для комнатных служанок, правая — в господскую спальню. Все было начищено до лоска, и в дорогих поверхностях благородной древесины при большом желании можно было высмотреть свое отражения. В воздухе стояла приятная свежесть, едва уловимо отдающая травянистым шалфеем. Проходы меж комнатами были завешены туманно-полупрозрачным, тонким, столичным льном, смоченным холодной водой. Она поблескивала в расписных тяжелых фаянсовых сосудах, расставленных по всем углам. Низкие столы при входе были загромождены изобилием небольших ларцов, благовонных масел, кистей и алебастровых склянок, в которых находилась сурьма. Стены с золотой лепниной в низах были заставлены большими сундуками с тканями внутри, а подле них возвышалось небольшое ложе с изогнутыми львиными лапами вместо ножек. Напротив виднелось полированное бронзовое зеркало: в основании, усыпанном драгоценным камнями, прорисовывалось очертание богини Хатхор. Эва ожидала увидеть более аляповатую картину и как бы не старалась раздражиться обстановкой, которая навевала лишь приятные чувства, даря что-то схожее с умиротворением, у нее не выходило. На стенах не было ярких броских росписей, и пол не был выстелен циновкой (девушка испытывала особую ненависть к циновке, потому что спала на ней в детстве), так что все являло собой необъяснимо приятную глазу гармонию. Роскошество если и было здесь где-то, то пряталось в самых закромах; но все же оно там было и было его довольно много. Много до того, что, к примеру, раздав окаймленные топазом золотые ложечки нуждающимся, можно было облагодетельствовать человек тысячу, а то и две. Эвтида, правда, делать этого не собиралась и приосанилась, решив, что непременно будет жить здесь, когда хозяйка умрет. Но лишь через время сделала два нерешительных шага вперед, будто нехотя оттолкнувшись ногой от широкого прохода. Прежде она долго стыла в нем: что-то внутри, быть может, чувство того, что она лишняя здесь, ее и стесняло, и раздражало одновременно. Девушка была ужасно непривыкшей к жилым помещениям подобных размеров, поначалу даже слегка потерявшись в пространстве; внимание ее предательски рассредоточивалось на разные не стоящие мелочи; резьбу на невысоких арках у выступов под крышей, искусно вытканную серебристыми нитями обивку ложа, приземистую, облепленную камнями амфору… Сознание выплывало куда-то далеко за грани стен, но Эва встряхнулась, собралась и решительно зашагала дальше, решив обойти все покои. Ей слуги были наверняка не нужны; она бы выгнала всех из «левого», самого небольшого помещения и обустроила в нем себе травницу, где хранила бы свои скопившиеся склянки, время от времени отдыхая за варкой ядов. Там было достаточно места и, быть может, даже вместился бы котел. Только вот небольшой, потому что из-за большого могли закоптиться стены, а ей здесь нравилось, оттого хотелось сохранить все в первозданном виде. Она с нескрываемым интересом вынырнула обратно из левой комнаты, осмотрелась еще раз, после чего прошла вглубь, остановившись у стола. На нем было много всего, но ее внимание привлек ларчик, отставленный от края разительно дальше всех прочих. Эва аккуратно взяла его в ладони, повертела с любопытством и наконец раскрыла. Внутри запереливался сиянием граней безмерно очаровательный браслет, покрытый россыпью рубинов от мала до велика. Он был увесист, и девушка повертела украшение на солнечном свету, после чего, заметив ребристую, диковинную гравировку на внутренней стороне, сощурила глаза. Надпись гласила: «Редкостной красавице…» Далее, окольцовывая золото, тянулось витиеватое переплетение символов на неизвестном для Эвтиды языке, который, однако, наверняка был хорошо понятен как той, кому преподнесли подарок, так и тому, кто являлся щедрым дарителем. Девушка вдруг растроганно вскинула брови, расплывшись в полупечальной благоговейной улыбке, а затем со всей скопившейся внутри злобой швырнула украшение в сторону, не сменяя того же одухотворенного выражения лица. Эва умиротворенно втянула носом воздух, вскинув дрогнувший от прорывающегося гнева подбородок. Она помнила о том, что Сет блестяще владел греческим, как и парой-тройкой других языков; мужчине нравилось их осваивать. — Должно быть, как раз таки для того, чтобы радовать своих должниц, да? — пролепетала та нарочно чрезмерно слащавым голосом, после чего ее потемневший взгляд скользнул вниз, впившись в острый угол стола. Если бы Афири сейчас по случайному стечению обстоятельств вдруг рассекла о него висок, то рана была бы чудовищно глубока… Эва, как бы заинтересовавшись возникшей мыслью, быстро склонилась вперед, скользнув холодным оценивающим взглядом по полам: наметанный глаз очень быстро различил дорогую древесную породу. Красное дерево, из которого они были выполнены, обладало одним наиотвратительнейшим свойством; стоило любой жидкости попасть на поверхность, как она моментально и безвозвратно въедалась внутрь, оставляя пятна. Здесь же, при ударе головой, крови натекла бы уйма. Эвтида разочарованно распрямилась, ей вовсе не хотелось бы портить полы. В конце концов, как бы она жила в месте, где земля сплошь устлана следами убийства при всей своей врожденной тяги к чистоплотности? Девушка беззлобно улыбнулась своим мыслям, вспомнила о браслете и с досадой подумала том, что ей следует убрать драгоценность на место как можно скорее. Хозяйка ни на миг не должна была усомниться в доброжелательности непрошеной гостьи, не то вместо исполнения «божественного» поручения просто выставила бы ее вон. Эва развернулась на пятках и торопливо пошагала к стене, после чего села на колени у зеркала, слегка пригнулась и принялась рыскать в поисках украшения. Ей удалось различить блеснувший закатившийся камешек промеж бронзового основания и пола, но не удалось понять все ли это украшение целиком или отпавшая от него из-за удара часть. Она недовольно цокнула языком и вытянула вперед руку, вжавшись щекой в холодную поверхность, после чего стала слепо пытаться отыскать пропажу. Времени было ничтожно мало, если оно и было вообще, и Эвтида как только мысленно не обругала себя за очередную глупую выходку, пока наконец не наткнулась на что-то ладонью. Эва с недоумением на лице потянула на себя облезлый деревянный короб. У него были тонкие, едва ли не заплесневелые стенки, и, насколько можно было судить по виду, он едва не разваливался. Такое обнаружение насторожило девушку, показавшись крайне странным; кто-то, как ей показалось, намеренно мог создать такой неприглядный вид из определенных побуждений. Эвтида мимолетом зыркнула за спину, на дверь, сглотнув. Руки сами по себе в спешке стянули крышку, прежде чем она успела подумать о чем-то еще. Сет всегда учил идти ее на риск; она шла, понимая, чем может грозить подобная авантюра. Привитую любовь к ним у нее все же было не отнять. Внутри лежала груда писем, хозяйственных и личных. Такая, какая скапливалась в любом доме, в котором жили люди, обученные грамоте. Девушка задумчиво сощурилась, отведя глаза. А потом интереса ради для чего-то перевернула стопку сверху вниз. Глаза быстро забегали по папирусам, пока не наткнулись на то, отчего лицо ее медленно удивленно вытянулось. Эва резко обхватила письмо обеими руками и поднесла ближе к себе. «Владычица ликования и Золотая моя Госпожа Дендеры, мне следует довести до Вас новость: господин отбыл в Аббидос, для чего — сказать мне трудно, но это я сделала предзнаменование, которое он, вероятно, для того счел благоприятным знаком. Дорогая жрица Аннет передала прежнее повеление, и я Вам передаю через нее весточку, но очень сожалею о том, что не сумела сделать порученного. Ваше благословение вознесло меня к самим небесам, но если я и властна в чем-то над земными мужчинами, то чары мои не были способны стать причиной разлуки. Земная женщина, обретшая бессмертие, действительно здесь и действительно наделена силой бога хаоса. Вам обо всем доложили весьма правдиво и верно. Она нам устроила пожар, убила служанку, но мне приказано содержать ее в чистоте, заботиться о ее здоровье и кормить как следует, а приказы я чту, к тому же, держать ее на виду полезно. Выражаю надежду на то, что Вы поймете меня: я ничего не смогла и не смогу с этим сделать впредь, идти же на риск больше не стану…» Послание, очевидно, дописано не было; в конце значилось пару клякс, говорящих о смятенности отправительницы. Эва по-змеиному широко улыбнулась, прижав папирус к груди.

* * *

Тихий и едва уловимый шелест тяжелого дорогого подола в просторной передней ознаменовал приход госпожи; девушку, стоящую чуть поодаль с ларцом в руках, этот неявный звук крайне ободрил, заставив навострить уши. Фарфоровое бледное лицо Афири от неожиданности на миг скупо даже не то чтобы вытянулось, а дрогнуло от промелькнувшего на нем удивления при виде безмятежной нежданной гостьи. Впрочем, порядком раздражившаяся таким незаурядным визитом хозяйка едва ли не сразу после этого болезненно скривилась, словно напоровшись грудью на незримую преграду воздухе, и плавно, почти текуче отступила назад, остановившись у самых низких столов при входе. — Что это ты забыла в моих покоях? —прозвенел натянутый, словно струна систра, ледяной голос госпожи, внешне теперь уже выглядящей весьма спокойно и лишь презрительно поджавшей губы в догадке через миг. — Неужто воруешь, проклятая?… «Даже самым искушенным ворам твоя безвкусица не приглянулась бы», — мимолетом пронеслось у Эвы в голове, прежде чем она успела подумать еще и о том, какой жуткой заложницей своего воспитания была нагрянувшая госпожа. Ей бы следовало разозлиться на несносную девчонку, бесцеремонно влезшую внутрь, хорошенько оттаскать за волосы и поставить на место; она же не могла, не могла лишь оттого, что была приучена к сдержанности, сквозящей сейчас во всех привитых и навязанных ей еще в детстве повадках. Потому и ее выправленная осанка, и стальной голос, и даже само нутро — все словно было с силой обвито и стянуто медными прутьями, через которые, как ни старайся, в полной мере не могли просочиться ни радость, ни злость, ни любой другой внутренний огонь. Желание вывести из себя Афири, дабы расколоть бесстрастную, вросшую в госпожу маску, внезапно возросло и теперь сделалось непреодолимо, необычайно великим; оно беспокойно жило внутри и прежде, но сейчас было продиктовано азартом, стремлением зло позабавиться и нахохотаться вдоволь перед смертью хозяйки. Терять, как казалось, было нечего, к тому же Эва весьма удобно могла бы припомнить госпоже ее гнев позже, когда бы в удачный момент вытащила злосчастное письмо, причину этой самой смерти, из своих закромов. Она, подавив улыбку, весьма правдоподобно изобразила из себя само воплощение невозмутимости. На деле же, разумеется, в ней не было ни толики той бесстрастности, которую так она стремилась показывать, спрятав лицо за вьющимися прядями волос. Прорывающееся ликование от сделанного преприятного открытия пуще прежнего разворочало всю внутреннюю женскую тьму, устремившуюся к вспыхнувшим глазам, все же слегка изогнувшимся кончикам губ, предвкушено елозя в сердце. Позади что-то шаркнуло. Эвтида не обернулась. Афири по-прежнему стояла пряменько, у дверей, заложив руки в замок у груди, подпоясанной широкой расшитой лентой. Красивые женские глаза словно уже выражали глубокое огорчение мыслью о том, что здесь, внутри ее маленького прекрасного мирка, побывал сброд в лице девушки, намеренно продолжающей тянуть время. Это гнетущее молчание, вероятно, натолкнуло хозяйку на какую-то неутешительную догадку, потому как она внезапно вздернула дрогнувший подбородок, заговорив совсем не о том, о чем хотела. — Что взяла-то? — небрежно отрезала Афири, ближе не подходя, но и не выдавая ничем более собственного волнения. Сказанное, правда, было брошено с неприсущей девушке горячностью, потому становилось предельно ясно: она лишь наспех попыталась разбавить сильно смутившую ее тишину. — Ведь все и даже больше обратно вернешь, одуревшая ты женщина. Ты поняла меня? Афири не то фыркнула, не то притопнула ногой, как бы желая сделать шажок вперед; нерешительность вдруг упрямо опять стеснила ее, и девушка снова осталась стоять на месте, недовольно поджав губы. Тихий голос Эвтиды полился обволакивающей ядовито-сладкой патокой: — Дак где же ты видела, чтоб и без того свое-то возвращали? Я уж теперь наверняка посреди своих богатств стою, — та медленно, с ленцой повернула голову и подняла на Афири алые глаза, в которых искрилось чистой воды детское озорство. А затем вдруг громко хихикнула со словами: — А вот ты, госпожа, здесь отныне гостья. Афири, вскинув брови, в ответ красноречиво, снисходительно отмолчалась и, как бы немо о чем-то вопрошая, тут же нахмурилась. Эва подбодрила ее слабым кивком, после чего склонила голову вбок, вертко отмахнувшись от всех вопросов; ей слишком нравилось наблюдать за тем, как хозяйка начинает всерьез недоумевать, мучительно варясь в скопище собственных догадок, связанных с мыслями о причине нанесенного визита. Обе прекрасно знали, что ей было о чем переживать. Сгустившееся напряжение разрослось до неприличных размеров и почти сразу же лопнуло; Афири внезапно перевела взгляд ко столу и нервно распахнула первую попавшуюся под руку шкатулку — все внутри было на месте. Хозяйка убедилась в чем-то своем, негусто порумянившись, потому на долю мгновения могла показаться смятенной, так и замерев. Эва, вздохнув, нехотя оторвалась бедрами от стола, и даже не подошла — подплыла к девушке непозволительно близко под крайне сосредоточенным, недоуменным и внимательным взглядом, беспрестанно мечущимся от ее лица и к ней спину; за спину, за которой все казалось прежним, вполне таким же, каким было до ухода, вот только в воздухе теперь явственно и грузно оседала какая-то даже ощутимая, странная и стесняющая недосказанность. Афири вновь слегка вздернула подбородок, расправив плечи, показывая тем самым свою невозмутимость. Эва бесцеремонно склонилась к ней всем туловищем, сложив руки за спину, и задрала голову с ехидной улыбкой на губах. Разница в росте у них была в целых полторы головы. Госпожа с едва заметным недовольством слегка отстранила лицо назад, после чего сглотнула ком, чувствуя нестерпимую сухость в горле. — Что-то ты бледненькая. Не захворала? Или распереживалась из-за служанки? Афири шумно втянула носом воздух, уже вознамерившись осадить непрошеную гостью, но Эвтида живо, невежественно и беззаботно продолжила, опережая ее: — О нет-нет, мне вовсе не хотелось задеть тебя! — она словно ради попытки звучать убедительнее участливо помотала кудрявой головой, после чего вытянулась, хитро ощерилась и с злым нажимом процедила: — Да я ведь и сама не спала всю ночь. Только и делала, что молила бога Сета о посмертном благополучии твоей рабыни. Стерла себе все колени. Именно потому он оказался премного благосклонен, лишив нас необходимости возиться с телом. Мое усердие окупилось. А вот ты, госпожа, даже не поблагодарила меня. Афири пораженно приоткрыла рот, после чего в смеси злости, ревности и отвращения захлопнула его, зардевшись от чувства невыносимого стыда; ею были чудесно понятны и растолкованы все брошенные двусмысленности. Ни один человек за всю ее жизнь не осмеливался говорить в присутствии дочери знатных вельмож подобным похабным и непристойным образом; краской налились даже кончики бледных ушей. Эве наигранно сделала вид, что осеклась, бесстыдно толкнув язык за щеку. Простояв так еще пару мгновений, не выдержала и взорвалась безудержным задорным хохотом. Афири крепко стиснула зубы, предупреждающе схватив Эвтиду за руку, а ее тихий, было дрогнувший голос выдавал то, каких нечеловеческих усилий ей стоило сдерживать себя: — Сейчас же прекрати! Как только ты, мерзавка, смеешь теперь говорить мне подобное?! Выходит, по твоей вине умер человек, ты вот таким вот чудом избежала наказания и станешь теперь глумиться? — Да я еще даже не начинала глумиться, — ответила Эва, моментально помрачнев и грубо сбросив с себя женскую ладонь. Она пальцами растерла следы чужих прикосновений, отнюдь не брезгливо скорчилась, и выпалила, резко отстранившись: — Не начинала, потому что рыдать понапрасну тебе без надобности. Не то выплакаешь свои глаза и перестанешь быть зрячей. Сет, глядишь, сразу избавится от тебя. А я, поверь, уж больно обеспокоена этим. Мы ведь уже почти сестры. — Что? — переспросила Афири, легонько пошатнувшись и оперевшись о стену, с белизной оборок которой слилась цветом лица. — Что… что ты сказала? Вместо ответа Эвтида ухмыльнулась и с нарочитой медлительностью, издевательской тягучестью движений стала молча пятиться назад. По мере того, как девушка приближалась к зеркалу, отступая в тень покоев, ее глаза горели все ярче и ярче, госпожу же все больше и больше одолевал животный ужас, отразившийся в мелкой судороге, которая быстро пробежала по ее красивому лицу. — Я уже было разочаровалась в его внимательности к тем, кому он так безоговорочно доверяет, — как ни в чем не бывало продолжила Эвтида, медленно пожала плечами и вдруг с кривой усмешкой резко выпнула ногой из под пола перевернувший короб, заставив хозяйку вздрогнуть, — но, признаться, обдумав все, отнеслась к этому снисходительно. Тяжело заметить пригретую на груди змею, если мысли подле этой самой змеи никогда не обращены к ней самой, а вечно отвлечены на что-то более стоящее… — Я никакая змея! Брось это! Я все сделала ради него! — судорожно попыталась оправдаться Афири осипшим от волнения голосом и подлетела к ней. — Послушай, ты же должна сперва выслушать меня. Эва вместо того, чтобы удостоить хозяйку вниманием, перевела полный нежности и неприкрытого любования взгляд вниз, к письму, которое подобрала. Глаза раз за разом с жадностью стали проскальзывать по повторяющимся строчкам, наливаясь той нечеловечески пугающей степенью удовлетворения, которой в них не отражалось даже при первом прочтении. Афири в ужасе уставилась на нее. — Видишь ли… — с наигранным сожалением вздохнув, начала Эва, нехотя оторвавшись от папируса и многозначительно посмотрев госпожу, — тебе следовало бы повнимательнее приглядывать за своими вещами. Им свойственно теряться, потому, думаю, совершенно случайно все это вскоре обнаружит и Сет. — Но все совсем не так! — отчаянно вскрикнула Афири вновь, будто пытаясь дозваться до девушки и едва притом не задыхаясь от ужаса, ведь самое гнусное из всех ее предположений оказалось правдивым. Хозяйка опять порывисто подалась вперед, но тут же резко замерла, в долю мига осознав, что все теперь уже бесполезно. Красивое лицо вскинулось, болезненно и высокомерно переменилось, окаченное волной ледяной ярости, и даже, казалось, сделалось острее. — Ты недостойная падшая женщина и лживая дрянь… — Обидно, должно быть, что такую лживую и падшую предпочли возвышенной тебе, — ядовито подметила Эва, невесело хмыкнув. Афири ответила похожим выражением лица, сглатывая горькие слезы, а затем вдруг грубо дернула девушку за простой ворот, стремясь притянуть ближе. Эва споткнулась одной ногой и другую, возмущенно шикнула, и хозяйка тут же зашипела в ответ: — О, милая, без большой на то необходимости в грязь сам никто не полезет, так что за возможность стоять передо мной и перед Сетом будь благодарна мамаше, которой не сдалась родная дочь, — Афири сдержанно, холодно и жестоко улыбнулась, рассвирепев. — Она подарила тебе возможность ненадолго отвлечься от лепки кривых горшков. Но если заскучала, не переживай: когда вся надобность здесь в тебе пройдет, тебя вышвырнут на улицу, и ты вернешься к былой жизни. А если же надобность, предположим, вдруг пройдет во мне, то жизнь моя останется хорошей и прежней. В этом-то вся разница между нами. Потому ты так завидуешь мне и желаешь оклеветать. Эвтида плотно поджала губы, враждебно и недоуменно взглянув на госпожу исподлобья. Она отказывалась верить Афири. Сет ведь обещал, что как только развязывающаяся война за престол окончится, он выдаст ее замуж за одного из важных государственных мужей. Она бы больше ни в чем никогда не нуждалась. Если только бог хаоса снова не солгал ей, что вошло у него в привычку. Или все же нет? — Да что ты знаешь?! — с пылом выплюнула Эвтида в ответ, не выдерживая. — Я вольная девица, не рабыня, чтобы тебе так разговаривать со мной. Сет ценит меня, прежде всего, за мою расторопность. Потому вечно молода и красива буду я, а не ты, — она ненадолго многозначительно замолкла, вскинув подбородок. — Ты от своей хорошей жизни без своры служанок и двух овец не сумеешь выпасти. А я Саамона Хемсета убила. — Ах, ну какая гордость! — хозяйка прикрыла рот рукой в наигранном жесте и красиво, мягко склонила голову вбок, отчего светлые шелковые волосы спали с хрупких плеч. Женский голос потяжелел, резанув сталью, стоило ей открыть блеснувшие, совершенно неузнаваемые глаза: — Вся твоя ценность определяется расположением мужчины, ради которого ты готова идти всякие изощренные зверства? Ты барахтаешься в этих зыбучих песках и губишь жизни, стараясь ухватиться за него обеими руками. Чтобы ты там себе ни придумала, все это не от большой любви. Это мелочно. Сет — твоя единственная скупая надежда на то, чтобы дожить свою жалкую жизнь как человек. Как человек, а не как ничтожество, которым ты родилась и которым умрешь во дворце ли или на циновке, потому что ты грязная, грязь и беднота у тебя в крови, а кровь — это тебе не водица. Пусть моя милая Шая замучает тебя кошмарами. — Да ты бы лучше похоронила ее как подобает, не то кошмары замучают именно тебя, — тихо процедила Эвтида в ответ, искренне удивляясь тому, как в девушке, стоящей напротив, вмещается столько спеси, вскрывшейся словно гнойник. — Или рабы теперь не люди? — Какие еще люди? Мне даже умилительно наблюдать за тем, как сильно приободрил тебя… твой дар, — так Афири назвала бессмертие, безразлично махнув рукой с нанизанной на нее браслетами, — потому как, простим тебе твой слабый необразованный ум, ты всерьез считаешь, будто это хоть как-то возвысило тебя. Ты всего-навсего лишь меньшее из того, чем Сет мог позволить себе рискнуть. Твоя исключительность — это твоя удачливость, ничего более. Ты могла умереть, он знал это. Он знал это и пошел на то, на что пошел, просто не решившись втянуть туда меня. Эва неверяще фыркнула, но в голову девушки закрались странные сомнения; звучало все весьма складно. Она нервно полоснула кожу руки ногтем. — Не нравится правда? — с наигранным переживанием поинтересовалась Афири, вскинув брови. — Что поделать, слушай дальше! Сет особенно зачастил ко мне именно после того, как ты возлегла с охотниками. Это были самые прекрасные ночи во всей моей жизни. Он с небывалым пылом дарил мне то, что ему мерзко стало дарить тебе, и его можно понять, потому как… — она замедлилась и покривила лицо, словно собиралась начать говорить о чем-то неприличном, — прости, но даже мне смотреть на тебя с мыслями о том, что с тобой делали, очень гадостно, касаться — должно быть, еще пуще. Прежде у тебя было красивое лицо, и ты влекла его. Что ты собралась делать теперь? Пусть ты и была безродная нищая сиротка, но притом ведь являлась обаятельной женщиной, теперь же — и та наполовину. Эва едва не откусила свой язык, расцарапав в мясо всю ладонь, которую держала за спиной, и, с трудом держа на лице маску безразличия, едва слышно переспросила, прошептав: — Наполовину? — Наполовину-наполовину, — не без удовольствия повторила госпожа, не пряча улыбку и даже делая ее шире, точно вспомнив что-то. — Ты женщина наполовину. И ты еще умудряешься надеется на что-то? Ты даже не сможешь родить Сету ребенка, хотя это то единственное, что могло бы помочь тебе остаться при нем, — Афири усмехнулась, вслед и вовсе звонко рассмеялась, озвучив пришедшую на ум мысль: — Мой полубрат сделал тебя полуженщиной. Шутки у Сешат впрямь хороши. Эва вытянулась и теперь казалась неестественно спокойной; ни один мускул в ее бесстрастном лице не дрогнул. — Так ты еще и сестра Амена? — Лишь по матери, — пренебрежительно и быстро бросила Афири, словно желая этими словами стереть и обесценить все родство. — Ты убила моего брата и племянника. — Я бы сделала это и во второй, и в третий раз, — медленно протянула Эвтида, очень странно, почти задумчиво улыбаясь; уголки губ продолжали тянуться к низу, когда она стала покачивать головой. — Жаль, что человек способен умереть лишь единожды, не находишь? — Я… я злюсь на тебя не из-за этого. Я их не любила и стыдилась их, — быстро проговорила Афири, стушевавшись, но тут же пришла в себя, обретая прежнюю твердость в голосе: — Отдай мне письмо, отступи в сторону и не путайся под ногами. Тогда, обещаю, впредь я стану помогать тебе, хорошо говорить с тобой и обеспечу всем. — Помощь твоя и твое снисхождение нужны мне были прежде, в поселении. Всем, о чем я могла мечтать, было бегство обратно в Гермополь… — она помедлила и тихо, с нежностью и особым чувством прибавила: — …домой. А теперь любой дом мой там, где Сет. Иного у меня нет. И, хочешь ли ты того или нет, я буду во всех из них хозяйкой. — Плевать, просто отдай мне письмо!— нервно потребовала Афири, продолжая стоять на своем; в ее глазах коротко отразилась растерянность, постепенно уступающая место мрачной решительности. — Это мой тебе приказ, приказы господ должны исполнять. — Мне казалось, слуги приказы других слуг не исполняют, на то они все и слуги, — язвительно заметила Эва, склонившись вперед с хитрой улыбкой и заведя руки за спину. — Или у вас здесь иные порядки? — Как ты смеешь?! — повысила голос госпожа, порывисто и грубо вытянув руку, пытаясь ухватиться за свиток. — Отдай! Дай сюда! Я не собираюсь умереть из-за тебя! — А вот попробуй отними, гадина! Эва крутанулась и вцепилась в папирус до побеления костяшек, когда Афири снова подалась вперед, нечаянно или с умыслом пройдясь по ее предплечью острыми ногтями. В ответ девушка в один миг схватила госпожу за длинный, свисающий до полов рукавов и дернула дорогую ткань, порвав красивое нежно-голубое одеяния. Афири, однако, не собиралась отступать. Она, не обращая никакого внимания на обнажившееся плечо, перехватила запястье Эвы, вдавив ногти в уже расцарапанную кожу. Потянула девушку на себя, заглядывая ей в лицо и заставляя выпрямиться. — Отдай, — процедила госпожа вновь, тряхнув Эвтиду, и в голосе ее звенело что-то отчаянное, почти дикое. — Сумасшедшая женщина. — Кто бы говорил, — выдохнула Эва, скалясь от боли, но упрямо держа папирус за спиной онемевшими от силы захвата пальцами.  — Да никто бы не говорил! Я сейчас вырву твой язык! — голос Афири сорвался на крик, когда она толкнула Эвтиду, по-змеиному ловко увернувшуюся от цепких рук, но перевернувшую стол. — Гадюка! Эва зарычала от злости, схватив Афири за волосы. Та взвыла, разжав хватку, и Эва выскользнула из-под неё, поскользнувшись на масле, разлитому из опрокинутой амфоры. Девушка зашипела от боли, проехавшись по полу подбородком, и вскочила на четвереньки, но не успела подняться — Афири налетела сбоку, сбивая её плечом. Они тут же, осыпая друг друга всеми возможными и невозможными проклятиями, неистово сцепились, словно две дворовые кошки. Делили девушка на деле вовсе не письмо, которое вылетело из рук Эвтиды еще в тот самый момент, когда она упала. Папирус теперь, всеми оставленный и забытый, преспокойно лежал чуть поодаль от катающегося по полу комка, от которого, казалось, чудом не начали отлетать искры. — Дрянь! — А ты и дрянь, и распутница! Афири навалилась сверху внезапно, проявив неожиданную для изнеженной госпожи силу; прежде всего ей придавал уйму сил страх за собственную жизнь. Она перехватила запястья Эвы, впечатав их в холодный пол над головой, и нависла, тяжело и рвано дыша. Госпожа дважды ударила девушку по лицу наотмашь, с хлестким звуком, прежде чем Эвтида широко издевательски ухмыльнулась, слизывая кровь с разбитой губы кончиком языка. — Да-да, ты все правильно поняла. Сет прижимал меня к постели вот прямо так же, пока ты ждала его в своем дворце одна, считая звездочки на небе, — язвительно и сипло заметила она. — И что только заставляло его покидать такое красивое место, отправляясь в какое-то чахоточное поселение? — Эвтида притворно ненадолго задумалась и наконец с невинным состраданием вздохнула: — Ох, мой бедный и необразованный ум что-то никак не найдет ответа. Может, поразмышляем вместе, госпожа? Афири замерла, и её лицо медленно перекосило от гнева. Она схватила Эву за подбородок, вдавив пальцы в скулы так сильно, что девушка почувствовала, как захрустели кости. — Закрой наконец свой поганый рот, — прошипела Афири, и голос её дрожал от едва сдерживаемого бешенства. — Из него вечно льется один яд. Как тебя можно терпеть?… Ты ничего не знаешь. Ни о нём, ни обо мне, ни о том, что между нами было. — А что между вами было? — Эва прищурилась, искренне интересуясь, пока ее губы стали медленно изгибаться в кривой насмешке, удовлетворяясь звенящей тишиной. Она снисходительно взглянула на недоуменную Афири снизу вверх; в ее алых глазах плескалась злое, торжествующее любопытство. — Вы делили ложе, но и то лишь благодаря богине любви, с помощью которой ты чем-то прельстила его. Я ведь права? И кто здесь тогда женщина наполовину? Афири, глотнув сгущенного воздуха, захлебнулась возмущением. Эвтида же, ненадолго застав госпожу вопросом врасплох, сумела быстро сориентироваться, пользуясь коротким замешательством; она привстала на локтях, а затем резко рванулась телом вперед, перевернувшись и сменив позу, благодаря чему оказалась сидящей сверху на хозяйке покоев, которую подмяла под себя бедрами. — Ах! — воскликнула Афири, после чего с налетом презрения процедила, пытаясь столкнуть ее с себя: — Моей руки просил едва ли не весь царский двор… И главный черномаг из закрытого общества, которого отвадил сам бог хаоса! А вот ты разве сдалась кому-то, что смеешь пытаться унизить меня подобным образом?! Эва хищно нависла над ней, склонилась к уху, расставив руки по обе стороны от женской головы, и ласково прошептала: — Бедная ты, несчастная женщина. Все тешишь себя пустыми надеждами… — прохладные кончики пальцев невесомо коснулись щеки, плавно сместившись к шее; Эву почувствовала, почти услышала, как бешено заколотилось чужое загнанное сердце под ней, и ее улыбка стала довольнее, шире. — Все женишки только лишь и делают, что охотятся за твоими богатствами. А Сет, ради которого ты из кожи вон лезла, взял и после стольких лет стараний привел в твой дом бессмертную любовницу. Теперь ты умрешь молодой, в своих же покоях, да еще и от ее рук. Какая, должно быть, жестокая, вопиющая несправедливость… Эвтида, не размыкая губ, не прекращала тихо и жестоко подсмеиваться; чувство вседозволенности опьяняюще кружило женскую голову, и она наслаждалась приятным, темным ликованием, не собираясь никуда торопиться. Разум усердно вытеснял всякие здравые пробегающие мысли; хотя здравыми и их удавалось назвать с трудом: ничего, кроме редких размышлений о возможных губительных последствиях, не занимало ее голову. Внутри говорила уже не столько ревность, сколько пробудившаяся жажда запечатлеть предсмертную агонию на лице госпожи, хоть и для ревности, признаться, в женском сердце было обыденно много места, как бы Эва не пыталась обмануть себя. Ей хотелось перестать обманывать себя вовсе, потому она призналась себе еще и в том, что если бы перед ней была не Афири, а любой другой человек, то она задушила бы и его. Видеть постепенно ускользающую из тела жизнь стало для нее чем-то вроде… нового витка интереса. Это приносило ей удовольствие; это было все равно что увлечением, позволяющим расслаблять себя. Каждое ее убийство из последнего превращалось в крайнее — она не была властна над этим. Она не могла остановиться. Пусть бы кто-то ужасался этому, пусть осуждал — единственным, чьи слова имели для девушки вес, был Сет; она как бы за него на прощание мазнула губами по щеке Афири, оставив поцелуй, и с мягкой улыбкой обвалилась обеими ладонями на хрупкую шею, не давая сделать ни вдоха, ни выдоха. Афири затрепетала, забилась всем телом, словно пойманная в клетку птица, вскоре захрипев. Эва не сменяла выражения лица. Ей казалось, будто она выполняет нечто сродни врожденному предназначению. Афири по-своему любил Сет; Афири была мила Амену, к которой он прислушался в Гермополе; Афири уважали охотники; Руки Афири просил черномаг из высшего закрытого общества; Афири была желанной гостьей при дворе фараона, племянницей его дражайшей кормильцы и лучом света, озаряющим Фивы; Афири всегда жила в достатке и не столкнулась ни с одной тяготой, с которой пришлось столкнуться Эве, чтобы хоть на шаг приблизиться к той жизни, которую преподнесли госпоже по праву рождения. И она все равно умудрялась отнимать то единственное, что ободряло Эвтиду в нелегкую пору. И почему только все несчастные всегда были несчастны, а счастливые — счастливы? — Тебе не следовало вставать у меня на пути, — равнодушно проронила Эва, не опуская вниз глаза и не ослабляя хватку. — Могла бы закончить и лучше. Видят боги, делать этого я не хотела. Если бы Эвтида была хоть на толику менее самодовольна и не предавалась размышлениям так самозабвенно, то могла бы заметить, как дрожащая ладонь Афири медленно пытается дотянуться до литого подсвечника, сброшенного с перевернутого стола. Впрочем, через короткий миг она итак ощутила на себе и на всей своей голове силу удара, прежде всего пришедшегося по носу; госпожа пыталась попасть в висок, но, к собственному счастью или сожалению, промазала, потому как перед глазами у нее уже все расплывалось. Боль пришла гораздо раньше осознания случившегося; когда металл с влажным хрустом обжег кожу холодом, все сознание словно ссыпалось осколками к носу, пронзив и его, и глаза, ослепленные яркой белой вспышкой. Пальцы, прежде с тисками сдавливающие бледную шею, бессильно разжались, соскальзывая вниз по нежной коже. Эва с туманным взором и легкой недоуменной улыбкой на губах качнулась, пытаясь опереться на ладонь, но не удержалась и завалилась набок, потому как рука ее не сумела выдержать тяжести тела, вмиг налившегося свинцом. Уши охватила звонкая глухота. Из носа хлынула обжигающе горячая кровь, которую девушка заметила на своих пальцах, рассредоточено, с неверием промаргиваясь, прежде чем окончательно обмякла, безвольно свалившись на пол. Стоило только ворвавшемуся в рот и нос воздуху болезненно обжечь грудь Афири, как та зашлась громким судорожным кашлем. Госпожа сдавленно всхлипывала, всхрипывала, приходя в себя, и привстала на локтях, когда зрение наконец стало мало-помалу проясняться, позволив высмотреть очертания предметов вокруг. Ее пока еще мутноватый взгляд совершенно неосознанно забродил по покоям, вдруг застыв на теле девушки подле себя. Афири резко поднялась, сев на колени; в оглушительной тишине, давящей на стены, ей сейчас удавалось различать лишь бешеный стук сердца и собственное тяжелое, свистящее дыхание. Она оцепенела, желая утереть пелену слез на глазах и приподнимая руку, но в один миг осознала, что мертвой хваткой все это время крепко-накрепко сжимала что-то ладонью. Расширившиеся от животного ужаса глаза нерешительно скользнули вниз. — Я ведь не… — дрожащим голосом прошептала Афири, резко вскочив на ноги и выронив подсвечник, который с глухим грохотом обрушился на пол. А затем, точно по кровавому следу, покатился в сторону Эвтиды. Перепуганный до смерти взгляд вновь влип в неподвижное тело, под которым стремительно натекала черная лужа. Афири всхлипнула, зажала рот поначалу обеими руками, затем — одной, и едва слышно жалобно проскулила: — Эва?… Госпожа вздрогнула и застыла, не в силах отнять ладонь от губ, словно пытаясь протолкнуть обратно вырвавшийся из нее звук и не дать вырваться крику. Девушка сделала крошечный, нерешительный полушажок вперед, но необъяснимо быстро отскочила обратно, стоило носку кожаной сандалии коснуться кровавой лужи. Афири затрясло и, сдавленно зарыдав, она растерянно кинулась в сторону, обратно, после чего обессилела, осела вниз по стене, обнимая себя руками в попытке унять лихорадочную дрожь, пробравшую тело. Невесть откуда госпожа достала платочек, цветом точь-в-точь похожий на изодранное одеяние, и принялась до красных пятен тереть перепачканные кровью пальцы непослушной, ходящей ходуном рукой, стремясь отвлечься. — Эва, вставай… — вскоре взмолила она, не в силах думать ни о чем, кроме свершенного. — Поднимайся! Зачем ты заставила меня пойти на такое? Она ведь еще и послала служанок на рынок, так что помочь раненой девушке было некому; вернуться, однако, они могли в любой момент. Госпоже бы даже не удалось ничего предпринять. Слух бы слишком быстро разошелся по дворцу. — О, боги… — вдруг поразило ту неутешительное осознание, заставив перепуганно вскочить на ноги и ринуться вперед. — Сет… Он же убьет меня!… Эва, живо вставай! Афири, сорвавшись с места, подлетела к ней, и, присев, до побеления костяшек вцепилась пальцами мягкую ткань, став судорожно трясти девушку за плечи. Стремясь избавить ее от этой пугающей, мертвенной неподвижности, она еще и попутно хлопала Эвтиду по щекам, закусав свои полные губы до крови. — Проклятая девчонка! Проклятый Сет! — бессильно захлебывалась слезами госпожа, выпустив тело из рук, после чего помрачнела и с явным укором, обращенным и к себе же, и к Эве, едва слышно спросила: — Разве так можно?… Из-за мужчины?… Она прикрыла глаза с горьким выдохом, распахнула их, взглянув на бледную Эвтиду, пряди на бесстрастном лице которой слиплись от крови, и снова принялась что есть силы трясти ее. — Поднимайся! Эва, ты должна жить, я не могла убить тебя!… Я ведь не такая, как ты! До того момента притворяться мертвой Эве казалось весьма увлекательным делом; не то чтобы девушке не было было больно, но она могла поклясться, что за всю жизнь ничего так еще не ласкало ей слух, как рыдания Афири. Внезапная «смерть» уняла бешенство госпожи, и Эвтиде, перекатываясь на пол, удалось незаметно подмять себе под папирус, скрытый под сухими тканями одеяния. Эва, отдыхая, успела понять, что все, кто связывался с богом хаоса, неминуемо сходили с ума. Он оставлял в нежных сердцах глубокие, уродливые и неизгладимые рытвины, а затем, смакуя, выедал трепещущую во любви плоть кусками, приправляя излюбленное лакомство солеными женскими слезами; в пору ему было пить эти слезы кубками. Он мог быть по-настоящему ласков и обольстителен, и в том крылась самая главная его зверская жестокость, ведь Сет даже не притирался — втирался внутрь, расползался заразой под кожей и рвал по живому, забавы ради играясь с трепанными нервами, словно когтистый дикий кот. Он возносил к самим небесам и тут же топтал; топтал как-то филигранно, ведь там, в низах у его ног, ухищрялся заставить уверовать в то, будто возможность поднять себя обратно есть величайшее жизненное счастье. Он толкал на грехи, поощрял всяческое проявление пороков и намеренно раздувал, разращивал их до ломоты в груди, вытравляя все обыденно-человеческое. А затем ему особое удовольствие доставляло наблюдать маленькую внутреннюю смерть; гниль от разложения ведь вскоре начинала бить ключом наружу, и, быть может, была тем единственным, на что он мог обратить внимание в смертном человеке. Все-то это было для него всего-навсего несуразной забавой, составляющей ничтожно малую часть тысячелетнего существования, а для кого-то — целой жизнью. Кап-кап. Эвтида, раздумывая о мужской способности виртуозно доводить людей до крайней степени отчаяния, нешуточно восхитилась. Коварству Сета оставалось позавидовать: если же она собиралась побороться с ним и когда-нибудь перехитрить его — вовсе взять в пример такое потрясающее умение сплетать в нужные узорчатые паутины нити человеческих судеб. Ей до сих пор было стыдно за убийство Шаи, как и стало стыдно за попытку задушить Афири; она не умела в моменте думать о последствиях так, как это делал он, даже не поразмыслив над тем, как следовало бы избавиться от тел. Эва считала, что стала непозволительно вспыльчивой в последнее время. Кап-кап. Хотя и природа бога хаоса говорила сама за себя; примостив однажды от безысходности голову к крепкой жаркой груди, у девушке безвозвратно воспалился ум. Чем глубже Сету удавалось проникать в нее жаркими поселенческими ночами, тем сильнее вилась она под ним змеей то от боли в голове, то от неописуемого, неповторимого, грешного удовольствия во всем теле. Обучение черной магии выдалось у них… чудаковатым, но определено действенным. Если бы бог хаоса так долго не препарировал женское сознание, бывшей шезму не удалось бы понять, что не существует ничего страшнее внутреннего раздрая и душевных терзаний. Как и не удалось бы принять знание о том, что самое жестокое наказание — вовсе не смерть, а возможность заставить человека молить о ней при жизни. Она вынесла множество самых разных уроков; даже в самых истоках было глупо полагать, что все ограничится одним лишь изучением черной магии. Кап-кап. Лишь благодаря своей завидной усердности и способности схватывать слова божества на лету, Эвтида не совершила роковую ошибку, просчитывая судьбу Афири. Теперь уж смерть стала бы для фиванской госпожи слишком щедрым подарком. Её наверняка нельзя было просто отпустить, дав безграничную свободу в лучшем мире. Афири не имела права почить в своей нынешней красоте; сначала ей предстояло собственной болью искупить всё сказанное. Кап-кап. Эва все же испачкала из-за нее полы. Это тоже стоило расплаты. Девушка с широкой плотоядной улыбкой зажмурилась, вжавшись носом в рукав. Она, по правде говоря, лишь только увидев папирус, сразу отмела мысль о том, что покажет письмо Сету. Все же остальное время всего-навсего бесцеремонно раздразнивала хозяйку дворца. Как же глупо было бы вот так собственноручно лишить себя возможности распоряжаться жизнью госпожи, словно псина слепо потащив донесение хозяину… Ей ведь и самой вполне хватало ума, чтобы понять, что делать с обнаруженным доказательством вероломного предательства. Перво-наперво, Эва бы договорилась с Афири, ведь ей следовало выжать из богатой состоятельной фиванки все соки. Она бы выставила госпожу за порог собственного дома, став во дворце полноправной хозяйкой, и присвоила себе все пахоты вместе с рабами, чего с легкостью бы добилась, потому как люди были весьма и весьма уступчивы перед страхом смерти. А страх смерти в Афири был, и он затмевал ей всякий разум; госпожа в своем животном ужасе не понимала того, что Сет, невзирая на измену, мог смиловаться, ведь был далеко не в том положении, чтобы лишать себя провидицы. Но теперь уже все шло как шло! Заполучив чужой двор и имущество, Эва не собиралась останавливаться и двинулась бы в своих планах дальше: продала Афири в брак удачно пришедшему на ум господину Сехиру. Он наверняка все еще с прежним пылом жаждал обладать первой красавицей. Раз Сет тратил на господина время — тот был важен; будь иначе, давно кормил бы разложившейся плотью червей. Именно исходя из этих размышлений, Эва решила, что Сехир может многое дать ей, охотно пойдя на сделку во имя женитьбы. Девушка могла бы попытаться обзавестись еще одним имуществом и, кроме того, потребовать с него сундуки золота. Они бы заключили долговое обязательство, и Сехир при помощи суфтаджа законно передал ко двору Афири богатства, которое, разумеется, она сама бы уже не увидела. Когда Эвтида вдоволь насладилась бы страданиями девушки в браке, который наверняка лихо развязал руки ее новоиспеченному мужу, то выдала Афири Сету, нарушив свое слово даже после добросовестного выполнения всех выдвинутых требований. Положение бога хаоса могло к тому моменту успеть сделаться крепче — ценность Афири в глазах Сета упала бы. Он бы сам убил ее. А если бы в положении его вдруг никаких изменений не случилось, то Эвтида сдала и Афири, и ее мужа дворцовым сановникам, имея все доказательства их причастности к убийству глав отрядов. «Золото Афири», значащееся в долговом обязательстве, покрывало бы все траты на проведение ужина, а вот подаренное имущества Сехира, — было местом его проведения. Если господин, к тому же, все же состоял в закрытом обществе шезму, картина и вовсе выглядела совершенно складно; «поползновение» слуги Сета в сторону сожженых слуг Гора выглядело вполне оправданно, закономерно и было тем, во что каждый бы охотно поверил. Власть не упустила бы ни единой возможности очернить шезму в глазах народа. Да и это бы нанесло тройной удар по самому Сету, ведь повлекло бы за собой казнь Афири, казнь Сехира и, как следствие, значительное ослабление положения дворцовых черномагов. Бог хаоса бы не слишком опечалился смертями, узнав о том, чета последователей оказалась предателями. Вины Сехира пока еще не было ни в чем, но для того, чтобы избавиться от Афири, Эвтиде требовалось опорочить в глазах Сета и самого черномага, ввязав мужчину в интриги девушки. Это было не слишком трудно, пока господин пылал большой любовью, а сама его любовь, Афири, делала то, что ей велят взамен на молчание, стремясь сохранить себе жизнь. Эва сдержала рвущийся из груди ядовитый смешок, после чего болезненно поморщилась; госпожа что-то нескончаемо обеспокоено щебетала, но все эти слова пролетали мимо женских ушей. Роящийся клубок мыслей же все поболее раскалял голову, набатом отбиваясь о виски и создавая звенящий шум в ушах. Кровь, пульсируя, бежала по жилам и обжигала ноющий изнутри нос, вжатый в рукав. Эва быстро зашарилась плывущим взглядом по перевернутому столу, выглядывая тряпку, после чего сдалась и снова прикрыла глаза. Огрели ее знатно; прямо с той силой, с какой она заслужила. — Эва, почему ты не отвечаешь мне?! — почти взвизгнула перепуганная госпожа, места себе не находя и мечась из стороны в сторону. В ней читалось кроткое желание помочь, но оно меркло в потоке слепой панической растерянности. Афири тяжело, загнанно дышала и на ее бледной шее от переживания даже выступили красные пятна, блекло поползшие к лицу. — Прошу тебя, ответь мне… Я видела, ты только что шевельнулась! Тебе сильно плохо? — Ударь себя литым подсвечником по голове и узнаешь, — сипло прошелестела Эва, прокашлявшись, и небрежно отмахнулась, задрав голову. — Блестящее образование не всегда говорит о наличии предприимчивого ума, правда? В моих руках твоя жизни, а ты, зная это, берешь и набрасываешься, словно бешеная. В глазах Афири на миг отразилась радость, когда девушка наконец подала голос; впрочем, по мере осознания сказанного она тут же бесследно испарилась. Госпожа растерянно увела взгляд. — Меня тебе нельзя отправлять на верную смерть! Как же ты не поймешь? — вдруг отчаянно выкрикнула она, замотав головой, отчего из безупречной прически на лоб выпала очередная белесая прядь. — Эва, пожалей меня! Мне слишком рано умирать. — Ну, предположим, я впрямь буду молчать… — Эвтида замолкла, давая словам осесть в воздухе, и тут же уничтожила мелькнувшую в глазах госпожи надежду, негромко насмешливо хмыкнув. — … но как же я смогу нести с тобой бремя такого предательства? Я глупая и мелочная, так что не купи ты меня чем-то, я обязательно ненароком проболтаюсь. У меня это в крови, понимаешь? Губы Афири дрогнули, госпожа сглотнула ком. — О чем ты… чего ты хочешь? — едва слышно поинтересовалась девушка. — Прежде расскажи, для чего пишешь письма в храм Хатхор, — потребовала Эва, морщась и поднимаясь на ноги. Заметив сомнения, мельком пробежавшие по бледному лицу, она оперлась о стол и процедила жестче: — Хочешь жить — говори. — Богиня любви благословила меня, когда я стала воздавать ей молитвы с просьбами… — нерешительно, но торопливо начала Афири, сдавшись. — Мне хотелось, чтобы Сет замечал меня, мою красоту и узнал, какой полезной я могу быть. Вместе с милостью Хатхор, благодаря капле солнечной крови внутри меня, ко мне пришел и дар провидения. Я была счастлива и пообещала моей госпоже, что отныне стану для нее полезной во всем. Те слова в купели — ее повеление… Эвтида тяжело вздохнула и, не удержавшись, закатила глаза, прерывая рассказ. — Но ты не дослушала! Хатхор Сету не враг, она никогда ничем не вредила ему. Я лишь о том с ней говорю, что происходит вокруг, но он может не понять этого. Да и дар мой губителен, ведь безвозмездно получить что-то, что противоречит природе человека, невозможно! Я стараюсь ради него и терплю все эти ужасные головные боли, потому что… Я люблю его. Я бы никогда не сделала ничего, что могло бы навредить ему. Разве это предательство? Эвтида долго не сводила с девушки пытливого взгляда, смутив ее и заставив поверить в худший исход; она не собиралась пытаться понять Афири и лишь глубоко, разочарованно вздохнула. — Взамен на молчание ты сперва уедешь отсюда, оставив дворец мне, — наконец беспристрастно сказала Эва, и, видя слезы, собравшиеся в женских глазах, коварно усмехнулась: — Верно, ты обеспечишь меня безбедным существованием, окружишь своими рабами и больше сюда не сунешься. Чтобы, знаешь ли, уже никто не смел говорить о том, что я вскоре окажусь нищенкой. — Я все это в гневе тебе сказала! Не всерьез! Эва хмыкнула и решительно двинулась вперед, не обращая внимания на тупую боль в голове, а затем приятельски похлопала госпожу по плечу. Афири до боли закусила нижнюю губу, понимая, что от нее требуется незамедлительно дать ответ. Долго не думая, госпожа нехотя, с большим сожалением в глазах едва заметно кивнула. — Чудно, ты просто умница, — понизила голос Эвтида, похвалив ее, после чего ловко пододвинулась ближе, скользнув плечом вперед, и заговорщически, растянуто зашептала в ухо: — Но чтобы тебе доказать свою преданность, да еще и загладить вину передо мной, одних богатств мало. Выйди замуж за Сехира. Черномаг засыпает и просыпается с мечтами о тебе, смилуйся над страждущим. Ты женщина видная, способная родить дитя… А это, Афири, как помнишь, великое счастье. Так осчастливь себя и своего мужа, роди детей: двух за меня, троих за себя. Раз уж я больше не могу. Хозяйка содрогнулась всем телом. — Нет! Только не это! Я прошу тебя, не нужно! — вдруг истошно завопила она и с немой мольбой вцепилась в женские локти. — Я поняла, что наговорила лишнего, но, молю, не припоминай мне этих слов… Мне мерзок Сехир. Он прилипчив, все равно что одержим и вдвое старше меня… Даже его дочь старше меня! Эва придержала девушку, несмотря на то что ей было неприятно. — Перестань рыдать, — попросила она легко, беззаботно, едва сдерживая смех, будто пыталась разубедить госпожу в том, что надвигающаяся беда в самом деле беда. — Это мелочно, ты должна жертвовать чем-то на благо своего господина. Нам с Сетом нужно больше слуг, в иной же раз тебя никто бы изводить не стал. — Ты хочешь, чтобы он отвернулся от меня, — пролепетала Афири жалобно, несчастно, с детской обидой, после чего размазала кистями слезы по своим щекам. — Я могу… м-могу сама, но не подкладывай меня под старика, пускающего слюни… Ты ведь сама женщина, ты должна понять меня. — Разумеется, я все понимаю, несмотря на то что лишь полуженщина, но ведь одно не мешает другому. Что за вздор? — с покровительскими нотками спросила Эвтида, покачав головой, которую тут же решительно вскинула. — Этот брак все и покончит между вами. А прежде всего письмо, которое ты сегодня же напишешь, запечатаешь и передашь гонцу. Он незамедлительно выдвинется в Аббидос. Там ты попросишь благословения на скорый предстоящий союз. Сет и сам все прекрасно растолкует. Эва, не услышав ответа, приобняла Афири крепче, не давая осесть на пол, и тихо, полуласково продолжила, наседая: — Да, всей вашей связи ты положишь конец своей рукой, оставив ее позади и наконец вступив в семейную жизнь. Чего же ты ожидала? — алые глаза налились жестоким, мстительным огнем, наконец выдав истинную суть. Эвтида перекривила лицо: — Прости, но после смерти твоего мужа даже мне смотреть на тебя с мыслями о том, что он с тобой делал после стольких лет ожидания, станет очень гадостно, касаться — должно быть, будет еще пуще, не говоря о Сете. Он не станет ничего подбирать за другим мужчиной, но вот с твоими детками мы еще обязательно поиграемся. Когда-нибудь я похороню их с той же радостью, что и тебя. Афири снова зарыдала; Эва расцепила ладони, позволив потерянной девушке свалиться на пол. — Вот только я советую тебе стараться как можно дольше поддерживать Сехира в добром здравии, потому как, если он внезапно умрет от отравления, ты в тот же день отправишься вслед за ним, — с презрением процедила Эвтида, бросив вниз полный неприязни и отвращения взгляд. — Второе письмо, которое ты сегодня напишешь, будет обращено именно к нему. Ты примешь давнее предложение. Затем же, когда из Аббидоса последует ответ от Сета, отдашь оба свитка мне. Я сама встречусь с Сехиром и обо всем договорюсь. Будь добра похлопотать до полудня. Это цена твоей жизни. — Тебе все так просто с рук не сойдет, — задушено, с ненавистью прошептала Афири, вдруг вскинув красное от слез лицо. — Будь проклят тот день, когда ты вошла в мой дом. — Это отныне мой дом, своим называть его впредь не смей. А с рук мне все уже сошло, потому что тот, кто убедил тебя в том, будто ты способна тягаться со мной — твой враг, — прошипела Эвтида в ответ. — Приступила бы лучше к делу, прогоню ведь скоро тебя. Афири, несмотря на дрожащие бледные губы, гордо вскинула голову, вцепившись в свою юбку. Девушка взглянула на госпожу сверху вниз, заслонив своей тенью, после чего коротко желчно улыбнулась, сполна удовлетворившись увиденным. Эвтида плавно развернулась на пятках и уже было собралась уходить, как вдруг за спиной раздался голос. — Орлица, ударившая носом в грязь, орлицей навсегда останется и крылья когда-то расправит… а вот с курицей, вдруг взмывшей до небес, больше ничего не станется, — отрезала Афири, глядя на возвышающийся силуэт исподлобья. Эва, не поворачивая головы, безразлично бросила: — Хорошего полета, смотри не расшибись. Крылышки-то тебе подрезали. Хозяйка возмущенно ахнула. — Я не забуду тебе этого всего, так и знай! — повысила голос Афири. — Ты нажила себе врага, хотя прежде зла тебе я не желала. — Чудесно, любая победа ведь на том и завязана, что наживаешь врага. Но тебе не до того должно быть, милая. Лучше побереги нервы. Тебе еще рожать и рожать, рожать и рожать… Прямо не могу дождаться, когда ты округлишься. Афири стиснула зубы; по ее щекам, не переставая, текли слезы. Эвтида же, не без удовольствия съязив, почти дошла до дверей, как вдруг остановилось. — Сехир, должно быть, тоже, — прошептала она вдогонку, добивая госпожу и слегка поворачивая на нее голову. По бледному лицу девушки, задетой за живое, поначалу пробежало что-то неявное, а затем она и вовсе обессилено уронила голову в ладони, задрожав. Афири снова навзрыд заплакала. — Мне следовало убить тебя, — сквозь всхлипы невнятно промямлила она. — Я ведь могла… — Страшное упущение. Всех нас губит доброта. Эвтида наконец оставила Афири одну и, стоило ей выйти, столкнулась с толпой сбежавшихся на звуки перепалки слуг, которые вмиг отшатнулись от дверей так, словно она была прокаженной. Все рабы застыли, замерли с недоуменными лицами, и она решительно, бесцеремонно растолкала их, слыша как за спиной с перепуганными причитаниями пару девушек бросились к хозяйке, сидящей на полу. — Признайся, ты бы поступил также, будь на моем месте, Сет, — нежно проворковала Эвтида и особенно нежно выделила мужское имя, равнодушно и стремительно оставляя за спиной и гомон, и захлебывающуюся рыданиями Афири. Она думала мыслями Сета; смотрела на все его взглядами. И, как бы далеко бог хаоса не был, образ его всегда неумолимо даже не то чтобы настигал ее, а произрастал изнутри. Потому никакая разлука между ними не была возможна.