Глава 11.

      Глава 11.

1

      Всё ещё немного влажные после хаммама каштановые волосы Лале постоянно выскальзывали из рук её наставницы. Девушка то и дело поворачивалась и вертела головой, осматривая свой новый кафтан из голубого атласа, и разочарованно поджимала губы: оттенок был совсем не тот, а рисунок — красивый, но не похожий. После того, как её любимый небесно-голубой кафтанчик недавно стал ей совсем мал, и пуговки на груди перестали застёгиваться, Лале попросила заказать себе новый, но повторить работу точь-в-точь дворцовые портные не сумели.       — Лале, ну сколько можно!       Девушка замерла, виновато глянула на наставницу через зеркало и потупила глаза, а Шахи-хатун наконец поймала непослушные прядки и принялась заплетать воспитаннице косу. Пару минут Лале послушно терпела и не двигалась, но вскоре не выдержала и снова начала крутиться и дёргаться. Наставница тяжело вздохнула, цокнула языком и покачала головой.       — Что ты всё как маленькая, а?       Лале нахмурилась и обиженно отвела глаза в сторону. Девушка и так знала, что перестала считаться «маленькой» после того, как год назад у неё начались лунные кровотечения. Теперь приходилось каждый месяц по нескольку дней кряду терпеть боли, ходить с хлопковой тряпочкой и воздерживаться от совершения намазов — женщины во время хайда считались нечистыми.       Она присмотрелась к своему лицу. Раньше она никогда не переживала о том, как выглядит, потому что была уверена, в том, что хороша всегда. А теперь её то и дело одолевали тревоги и переживания: то нос казался слишком вздёрнутым, то глаза какими-то несимметричными, то губы кривые, то кожа сухая, то ещё что.       Шахи-хатун закончила с её причёской и головным убором и довольно оглядела девушку с ног до головы.       — Всё-то тебе к лицу! Скоро уже невестой-красавицей будешь.       Лале недоверчиво покосилась на своё отражение и тут же отвернулась: ей вовсе так не казалось. Наставница о чём-то задумалась, по-прежнему рассматривая юную воспитанницу, и пробормотала:       — Вот только дружба твоя с этими прохвостами до добра не доведёт…       Лале тут же вспыхнула и топнула ножкой.       — И ты туда же? Это было недоразумение!       Наставница поджала губы и скрестила руки на груди.       — Ты больше не дитя, Лале, — строго заговорила Шахи-хатун. — А они — взрослые юноши.       — Они-то взрослые?       Девушка насмешливо выгнула брови, но наставница осталась серьёзной.       — Знаешь, какие у них мысли в головах?       — У них в головах только ветер и солома!       Шахи-хатун глубоко вздохнула и приобняла воспитанницу за плечи.       — Не сердись на старуху. Я же тебе только лучшего желаю.       Лале по-прежнему упрямо смотрела в сторону. Наставница мрачно продолжила:       — Рыжий мне твой никогда не нравился, второй вообще гяур! А уж вдвоём-то… Удумают чего — не отбиться не сможешь, не убежать!       — Тебе должно быть стыдно даже за… за мысли такие! — вырвавшись из объятий, дрожащим голосом возмутилась Лале.       Она хотела продолжить негодовать и защищать друзей, но в глазах Шахи-хатун блестели слёзы, а в голосе звучало такое неподдельное беспокойство, что девушка стушевалась.       — Они… Я уверена, они никогда меня не обидят, — твёрдо заявила Лале. — И никому другому не дадут.       Наставница сложила руки перед собой и опустила голову.       — Просто прошу тебя: будь осторожна. Иншаллах, всё обойдётся.       — Иншаллах… — выдохнула Лале. — Я побегу, Шахи-хатун! Времени мало.       Наставница ещё раз потрепала Лале по плечу и кивнула ей на прощание. Лале шустро выскочила из своих покоев и уже не увидела, как Шахи-хатун, качая головой, шептала молитву.       — Бог с тобой, моя девочка, — еле слышно проговорила женщина в пустоту просторной светлой комнаты.       

2

      Лале рассеянно смотрела в окно, пропуская половину слов учителя мимо ушей. Ходжам Димитрис, преподаватель греческого языка, объяснял одну из прошлых тем по грамматике, которую девушка хорошо понимала, и потому следить за его речью ей было совсем неинтересно, как было неинтересно слушать болтовню Нурай.       — Ну и вот! А потом я ему говорю…       Лале тяжело вздохнула и подставила под щёку кулачок. Сегодня никто не плевал в неё горохом через трубочку, не рисовал украдкой маленьких шайтанчиков в её конспектах и не шептался позади. Влад с Арсланом сидели по разным углам, далеко друг от друга, а от неё и подавно.       — Многоуважаемые студенты, вы можете быть свободны. Жду вас завтра, — по-гречески сказал учитель и прошёл к своему столу.       Ученики засуетились. Кто-то стремительно пролетел мимо, задев Лале и смахнув с мектеба её свиток с заметками. Девушка хотела было возмутиться, но у неё не хватило запала. Её друзья покинули класс незаметно для неё, и Лале совсем расстроилась: прошло уже три дня, а они всё так же боялись к ней подойти.       Лале наклонилась за свитком, рядом с которым под подушкой был припрятан ещё один, и вдруг рядом с ним на полу заметила какой-то клочок льняной бумаги. Она огляделась, затем присела на корточки и быстро подняла с пола свою находку, краем глаза приметив на листочке какие-то буквы. Любопытство взяло верх, и девушка аккуратно развернула бумажку.       Сегодня на вечерних сумерках там же, где обычно.       Д.       Лале вскинула брови и покосилась на приятельницу. Нурай продолжила беспечно щебетать, совсем не замечая того, что никто её не слушает.       — У тебя выпало, — тихо шепнула Лале, сунув Нурай в руки найденную бумажку.       Красавица удивлённо поглядела на записку, взяла её одними пальчиками и медленно развернула. Пробежалась глазами по тексту, легонько улыбнулась и протянула обратно.       — Лале, это не моё, — хитро сверкнув глазами, произнесла Нурай.       Лале опешила и поспешила выдернуть бумажку из рук девушки. Как это — не её? Да кто же, кроме Нурай, будет тайно бегать на свидания? Лале беспокойно огляделась и вдруг увидела в углу Сафие, которая судорожно шарила в складках своего розового одеяния. Лале наклонилась к приятельнице и шикнула на неё:       — Никому ни слова!       Нурай захлопала ресницами и прикрыла рот ладошками. Лале быстро пробежала по классу и протянула бумажку Сафие. Та тихо вскрикнула, выхватила её и подняла на девушку испуганные глаза.       — Сафие-хатун, я никому не скажу, — пообещала девушка.       Дочь великого визиря выдохнула одновременно с удивлением и облегчением. Голос её дрожал.       — Но зачем вам меня покрывать?       — Хотя бы потому, что мне не за чем вас выдавать, — улыбнулась Лале. — Только вот… Наверное, опасно вот так бегать на свидания. То есть, вас ведь могут поймать!       Сафие тяжело вздохнула и прикрыла глаза. Лале легонько тронула её за руку.       — Знаете, есть одно место, — прошептала Лале. — Там тихо и спокойно, бываю только я и...       Девушка осеклась, с грустью подумав о друзьях. Теперь кроме них туда никто не захаживал, даже Хюма-хатун и Мара-хатун, всё время занятые делами гарема.       — В общем, могу вам как-нибудь его показать.       Сафие благодарно улыбнулась и выскользнула из класса. Лале огляделась: здесь не осталось никого, кроме неё и ходжама Димитриса. Она достала свёрток из-под подушки, немного помяла рукава своего кафтана, но всё же решилась и подошла к учителю.       — А, это вы, кирия Лале! У вас ко мне какое-то дело?       Учитель сидел на полу рядом со своим столиком и разбирал какие-то бумаги. Девушка кивнула и аккуратно опустилась рядом.       — Кир Димитрис, я очень хочу кое о чём у вас спросить. Мне… просто интересно.       — Что бы вы хотели узнать? — улыбнулся преподаватель.       Лале нервно сглотнула.       — Скажите, а вы когда-нибудь писали… людей?       Ходжам Димитрис чуть нахмурился и приложил ладонь к подбородку. Лале прикусила губу и исподлобья посмотрела на учителя.       — Людей? Ну, если можно так сказать, — начал преподаватель. — У себя на родине я был иконописцем, изображал лики христианских святых.       Лале поёжилась. Иконы — те самые идолы, которым поклонялись христиане, — вызывали у неё одновременно трепетный страх и жгучий интерес.       — Я слышала о них, да, — сбивчиво забормотала Лале. — Но ведь это не совсем люди, так ведь? Они не похожи на настоящих, как не похожи герои иранских миниатюр.       Ходжам Димитрис удивлённо наклонил голову.       — А что вы тогда имеете в виду? Западное искусство так же, как и восточное, ещё не открыло такую технику изображения человека, которая показала бы его именно таким, каков он есть, — задумчиво проговорил учитель, а потом, понизив голос, добавил: — Тем более, насколько мне известно, ваша вера категорически это запрещает.       — Вы думаете, это правда, что все, кто пишет живых существ, будут страдать в Судный день? — шёпотом спросила ученица.       Учитель пожал плечами.       — В наших канонах об этом ничего не сказано. Однако…       — Я хочу вам кое-что показать!       Лале торопливо вытащила свёрток из-за спины. Она аккуратно развернула его на мектебе и смущённо отодвинулась в сторону, давая учителю рассмотреть изображение.       — Это миниатюра? — удивлённо вскинул брови ходжам Димитрис. — Боюсь, я не разбираюсь в этом так хорошо, как мастер Балиан, вам, наверное, стоило… Постойте-ка!       Учитель внимательно оглядел рисунок. Миниатюра на бытовой сюжет изображала красивого статного наездника верхом на арабском скакуне. Конь гордо поднял правую переднюю ногу, словно собирался вот-вот ударить копытом. Юноша проезжал по лесной тропинке, рядом с ним бежала маленькая рыже-белая собака с чёрными пятнами. Ярко-зелёные деревья кругом подпирали такое же ярко-синее небо, а покрытая позолотой земля казалась отражением солнца. За деревьями скрывалась грациозная фигура молодого оленя, на которого красивый юноша направлял стрелу.       На первый взгляд, в миниатюре не было ничего необычного. Охота — достаточно распространённый сюжет как среди мастеров, так и среди их учеников, а эта работа явно была ученической: линии местами выглядели ломаными, кроны деревьев где-то выползали за контуры, а поза юноши на коне смотрелась чуточку неровной. И только сам юноша, стоило лишь взглянуть на его лицо, накрепко приковывал к себе всё внимание. Бесспорно, это был шехзаде Хасан, трагически погибший два года назад.       — Бог мой, кирия Лале! Это очень похоже на...       — Я знаю, знаю! — взволнованно перебила юная художница. — Понимаете, я так боялась, что забуду лицо Хасана так же, как забыла лицо мамы, что не могла не нарисовать его! Я долго упражнялась, потому что раньше у меня совсем ничего не выходило, а чтобы он был похож — так и подавно. Это первый удачный рисунок, поэтому я его закончила.       Ходжам Димитрис невесомо провёл пальцами по изображению, словно не верил, что оно настоящее. Юноша в золотисто-бежевом одеянии и в высоком тюрбане с чёрным павлиньим пером приветливо улыбался с картины, словно бросил на зрителей мимолётный взгляд и уже готов был развернуться и пустить в свою добычу смертоносную стрелу. Каждая черта его лица, пусть изображённая в миниатюре, казалась именно такой, какой была при жизни: большие серые глаза, прямой нос, высокие точёные скулы. Даже его обращённый вполоборота корпус и манера держать лук — всё выглядело именно таким, как если бы принадлежало живому человеку, а не абстрактному стилизованному изображению.       — Невероятно! — поражённо воскликнул учитель. — Он словно живой…       — Поэтому я и боюсь, кир Димитрис! — чуть не плача, ответила девушка. — Вдруг призрак Хасана и правда явится ко мне? Он потребует у меня свою душу, а я ничем не смогу ему помочь, и он утащит меня в ад…       Учитель мягко улыбнулся и посмотрел ей в глаза.       — Кирия Лале, не бойтесь. Я думаю, такой светлый и чистый человек, как шехзаде Хасан, давно вознёсся на небеса к вашему Богу, а потому ад вам не грозит.       Лале тяжело вздохнула.       — Надеюсь, вы правы... Ах, мне было так страшно, что я сожгла все свои наброски! Но саму картину не могу.       — Сожгли? Как жаль... — разочарованно протянул ходжам Димитрис и восторженно зашептал: — Вы ведь открываете неведомые прежде грани техники иллюстрации! Это настоящий прорыв не только для исламской миниатюры, но и для всего изобразительного искусства! Я мог только воображать, что такое станет возможно через столетия, но вы создали настоящее чудо уже сейчас!       Лале облегчённо выдохнула и закивала головой.       — Я знала, что вы цените искусство и сможете меня понять! Покажи я это кому-нибудь другому, мне наверняка сказали бы, что я возомнила себя выше Аллаха, что в меня вселился шайтан или что я захотела создать идола, и потому иллюстрацию следует уничтожить. Но я ведь всего лишь хочу помнить моего кузена, разве это плохо?       — Конечно, нет! Вы ни в коем случае не должны уничтожать эту прекрасную миниатюру. Более того, вы должны продолжать! — пламенно воскликнул ходжам Димитрис.       — Продолжать писать людей? — изумилась Лале. — Вы думаете, у меня есть для этого талант?       — Я думаю, у вас не просто талант, кирия Лале. Это дар, дар свыше! — запричитал учитель, разглядывая миниатюру в солнечных лучах. — Обязательно развивайте свои способности дальше и не беспокойтесь о том, что ваши творения могут быть не признаны. Подумайте, какими значимыми они станут спустя века!       Лале нахмурилась и поджала губы: ей вовсе не хотелось стараться для каких-то там потомков, в глубине души она мечтала, что её работами будут восторгаться уже сейчас. Но и мысль бездумно копировать манеру старых мастеров Тебриза и даже новых мастеров Герата ей претила. Она хотела не просто отражать мир таким, каким он был, или делать стилизованные изображения — мир из памяти Аллаха, но вносить в миниатюру частичку чувств и души, пусть она и не могла дать её своему рисунку по-настоящему.       Учитель бросил ещё один восторженный взгляд на миниатюру и завязал узел на последнем свитке.       — Прошу меня извинить, кирия Лале, но я вынужден вас покинуть, — ходжам Димитрис поднялся на ноги. — Удачи вам. Будьте отважной, и у вас всё получится.       Лале свернула своё творение, встала, распрощалась с учителем и на крыльях вдохновения выпорхнула из класса.       

3

      Скрываясь среди длинных послеполуденных теней, Лале шустро перебегала от куста к кусту, утягивая за собой в рощу испуганную дочь великого визиря. Сафие постоянно оборачивалась, а потому спотыкалась, и Лале приходилось дёргать нерасторопную девушку за длинный рукав и почти тащить за собой. Она и так кое-как уговорила её обмануть служанку, и им не стоило терять драгоценное время.       Вскоре дубовая роща закончилась, и Лале, оглядевшись, потянула Сафие прямо в буйные заросли дикой ярко-оранжевой лантаны — она нарочно вела её не той тропкой, которой обычно ходила с друзьями, чтобы те случайно не пересеклись однажды с Сафие. Дочь великого визиря охала и тихонько вскрикивала, пока девушки продирались сквозь кусты, но Лале крепко сжимала её запястье и решительно шагала вперёд.       Показался маленький задний дворик старого дома — Лале приоткрыла скрипучую калитку и пропустила Сафие внутрь. Та, удивлённо задрав голову, осматривала окрестности.       — Что это за место? — протянула дочь великого визиря.       Лале закрыла калитку и подошла ближе.       — Старый домик моей мамы. Мы тут жили, пока я была маленькой.       Сафие рассеянно кивнула. Халиль-паша, пусть и имел собственный дом за пределами резиденции, так много времени проводил во дворце, что вся его семья перебралась сюда же. Скромная и послушная Сафие, должно быть, редко покидала стены дворца, и уж тем более не исследовала заброшенные уголки резиденции, а сестру бывшего султана Айше-хатун вряд ли помнила.       — В общем, можете приходить сюда. Правда, должна вам сказать…       Но договорить Лале не успела: из кустов уже с грозным лаем выпрыгнула Гюзалик, превратившаяся из озорного щенка в большую собаку. Сафие взвизгнула, отскочила в сторону и споткнулась, Лале поймала её за локоть и загородила собой.       — Тише, девочка, тише! Сафие хорошая, она наш друг!       Гюзалик ещё немного порычала, но строгий взгляд хозяйки заставил её успокоиться и виновато прижать уши. Сафие мелко дрожала, крепко стиснув Лале за плечо.       — От-ткуда здесь собака?       — Она тут… живёт, — пожала плечами Лале. — Вы только не бойтесь, Сафие-хатун! Гюзалик очень добрая, просто приняла вас за чужака. Вам надо подружиться!       Сафие опасливо высунулась из-за спины своей защитницы и осторожно протянула руку гончей, та тщательно обнюхала ладонь девушки и тут же лизнула её. Сафие рассмеялась и погладила собаку по загривку. Лале широко улыбнулась, но утренний разговор с наставницей всё не шёл у неё из головы, и улыбка пропала.       — Сафие-хатун, простите меня, но… Зачем вам сюда приходить? — неловко кашлянув, промямлила Лале. — Я в том смысле… Вы же не будете делать ничего, ну… плохого?       Дочь великого визиря покраснела и спрятала руки за спину.       — О Всевышний, конечно нет! — смущённо забормотала Сафие. — Просто иногда очень хочется посидеть где-нибудь вдвоём, поговорить. Знаете, мне достаточно просто побыть рядом с ним, посмотреть на него, послушать его голос, и жизнь уже не кажется такой бессмысленной. Понимаете меня?       Сафие с надеждой посмотрела на Лале, но та только растерянно пожала плечами.       — Ах, вы, наверное, ещё слишком юны, — Сафие всплеснула руками и принялась ходить взад-вперёд. — Право, я не знаю, какая пытка мучительнее: жить без любви вовсе или понимать, что твоей любви отпущен до смешного короткий срок! Милый мой Дамет…       Лале прикусила губу. Дамет был одним из старших учеников школы и так же, как Арслан относился к ич-огланам. Он тоже участвовал в показательных выступлениях и видимо надеялся пройти в особую гвардию. Любовь их явно была обречена: любому юноше из ич-огланов придётся невероятно долго подниматься по службе, чтобы достигнуть титула паши и получить разрешение жениться, не говоря уже о том, чтобы взять в жёны благородную девушку. А со свадьбой Сафие тянуть так долго точно не станут: год-другой, и она волей-неволей должна будет выйти замуж. Семья уже наверняка выбирает ей жениха.       — Вы бы слышали, какие прекрасные стихи он мне пишет! — разгорячившись, лепетала Сафие. — У меня сердце останавливается, а потом начинает биться быстро-быстро! И слёзы на глазах выступают. Ах, Лале-хатун, наверное, всё-таки жить без любви гораздо хуже! Настоящая любовь — это такое чудо! Как я была бы несчастна, если бы не узнала её. Так и зачахла бы в этих четырёх стенах. А так я буду счастливая! И неважно, как долго…       Сафие вдруг всхлипнула раз, другой, а потом совсем разрыдалась. Лале заботливо обняла её за плечи и усадила на каменный выступ.       — Полно вам, милая Сафие-хатун! Может, всё ещё образуется, — тихо приговаривала Лале, гладя расстроенную девушку по спине, и сама не верила в собственные слова.       Дочь великого визиря, выплакавшись вдоволь, утёрла остатки слёз белоснежным кружевным платочком и тяжело вздохнула.       — Увы мне! Может, потом я об это пожалею, но то будет потом, — запричитала Сафие. — Счастье ведь проходит так быстро! Когда оно есть — ты его не замечаешь, а когда оно ушло, тебе остаётся только оплакивать потерю. Вы простите меня, Лале-хатун, что я вам так нещадно изливаю душу! Меня переполняют чувства, а поговорить о них совсем не с кем. Признаться, я сперва очень испугалась, когда потеряла записку, но теперь я рада, что её нашли именно вы…       Лале только кивала головой и иногда тихонько поддакивала — она видела, что Сафие просто нужен преданный слушатель. Та всё говорила и говорила, а Лале смотрела то на её раскрасневшиеся щёки, то на дрожащие ресницы, то на красивые розовые губы и невольно представляла себя на её месте. Лале столько читала о любви — в основном, конечно, о трагической, вроде историй Лейли и Меджнуна или Хосрова и Ширин, — и каждый раз ловила себя на том, что следит за метаниями влюблённых с замиранием сердца и перехваченным дыханием.       Ей вдруг вспомнился шехзаде Хасан. Тогда, два года назад, как раз накануне той злополучной охоты, он, такой взрослый и рассудительный, позвал свою маленькую капризную кузину на прогулку в сад. Они долго беседовали о чём-то отвлечённом — может, о миниатюрах, а может, о погоде, — пока шехзаде вдруг не посерьёзнел и не взял её за руку. Лале уже не помнила его точных слов — только своё бьющееся от волнения сердце и ватные ноги. Хасан долго, с нескрываемой нежностью признавался ей в том, чего она от него совсем никак не ожидала, даже подумать о таком не могла. Шехзаде просил её стать его женой, но Лале тогда ничего ему не ответила. Она прекрасно знала, что султаны и их наследники никогда не женятся по любви — только ради династической выгоды, но Хасан обещал серьёзно поговорить с отцом. Разговору их, однако, состояться было не суждено.       Была ли она влюблена тогда? После смерти кузена она так плакала, что ей даже показалось, будто так и есть, но потом она поняла, что заблуждалась. А сейчас ей явно не стоило влюбляться. Да и в кого? В Арслана, что ли? Он её засмеёт за такие глупости, и она сама о нём так никогда не думала. Ну нет, уж лучше поберечься и посвятить себя искусству, чем поступать настолько опрометчиво. Ничем хорошим это явно не кончится — слёзы Сафие тому подтверждение. Во всех книгах пишут, что любовь — это сплошные страдания, зачем они ей? Уж лучше и правда никогда не выходить замуж.       — Лале-хатун, вы о чём-то задумались?       Лале тряхнула головой. Она не заметила, что Сафие перестала говорить и уже с минуту молча разглядывала её нахмуренное лицо.       — Да так, о пустяках всяких, — отмахнулась девушка. — Нам, пожалуй, уже пора.       Сафие согласно кивнула. Девушки поднялись на ноги и заторопились прочь, оставляя тайны сердца пустым стенам старого дома.