Патока

Пока мы умывались, в громкоговорителях пикнуло. Оказалось, общий сбор будет после завтрака, а не до. Это, наверное, из-за дождя. Ну, нам-то что, нам хоть в столовую, хоть на пятачок — всё равно по дождю тащиться. На завтрак была манка с комочками и с утопленным в тарелке куском серого хлеба, а ещё — подгорелая оладушка с ложкой то ли сиропа, то ли патоки и стакан какого-то бежевого пойла. На бидоне было написано, что это кофе, но пахло оно чем-то другим. (Оно — это я про пойло, я знаю, что кофе мужского рода, я не дебил.) Дежурил на завтраке Добрыня. Он что-то молча черкал в блокноте, и я поднапрягся. Вдруг тоже нарушает! Насочиняет там себе всякого — и тайком на общую доску. Но Авдотьин внёс ясность, пока мы рассаживались. — Это, — говорит, — он дежурства распределяет, самую говноработу даёт тем, кто уже налажал. Ну, думаю, опять мне толчок драить. Ну и пусть, если Гвидон до сих пор там. Про кофе Авдотьин тоже прояснил, но уже совсем шёпотом, потому что когда я глух, я ем и нем, как он выразился. Оказывается, это цикорий, жуткая дрянь, но вроде как полезно. Пока мы давились кашей, Добрыня не обращал на нас внимания. Навалился на стойку раздачи и черкает в блокноте с таким упоением, что я аж усомнился в правоте Авдотьина. — Там, — говорю Колоску, — наверное, никакие не дежурства, а розги. Колосок только поёжился. Оладушки у них вышли съедобные. Если бы ещё не подгорели, было бы вообще здорово. Правда, патока оказалась омерзительная, какая-то как сироп от кашля. Я свою кое-как доел, а Колосок оставил, только по тарелке размазал. Я ему говорю, ешь, а он головой мотает и шепчет: — Не могу, вырвет! Я Авдотьина глазами нашёл, жестикулирую на тарелку Колоска и на Добрыню: прокатит, мол? Авдотьин плечами пожимает. Там той патоки было где-то с ложку, вроде как и нормально столько оставить, типа просто размазалось по тарелке. Бедный Колосок и так вон весь кофе выхлебал, пока давился оладушкой, а ведь насколько мог, настолько и соскрёб с неё патоку. У него реально несовместимость с ней оказалась. Я всё на Добрыню исподтишка оглядывался, но он ничего, даже вокруг стола не прошёлся ни разу. В блокноте дописал — и давай с поварихой любезничать. Оба такие томные, локти свои мощные на стойку поставили, пересмеиваются. Она в руках локон крутит, он — карандаш. Я аж представил, что они поженятся, но вслух об этом говорить не решился. Потом, как будет свободное время, в коконе над этим поржём. А то ещё услышит и обидится, по жопе назначит. Закончился завтрак, Добрыня наконец от поварихи отлип и командует: — Посуду сдаём! Мы построились, Колосок передо мной со своей патокой размазанной. Дошла до него очередь, Добрыня говорит: — А что тарелка грязная? Колосок весь скукожился, шепчет: — Патока размазалась. Добрыня ка-ак фыркнет! — Оближи, — говорит. И вы знаете, Колосок честно попытался, шею свою тонкую вытянул, но как к тарелке приблизился, так и отдёрнулся, головой мотает. — Та-ак, — говорит Добрыня. — Фамилия? У Колоска плечи затряслись, молчит. А Курдюк сзади услужливо: — Колосов он. Я Курдюка локтем под дых двинул, а толку! — Колосов, точно, — говорит Добрыня. — После сбора к Святогору, Колосов. Возьмёшь с собой ремень широкий мягкий и ракетку для настольного тенниса. Ясно? Колосок молчит, только слёзы в тарелку капают. — Посуду на поднос, следующий, — говорит Добрыня. И тут я сделал единственное, что мог сделать для Колоска: взял свою посуду и бросил её Добрыне под ноги.