Тишина с нами

Деньги с первого боя — вся пачка, толстая, пахнущая потом, табаком и чужими надеждами — ушли в конверт. Риккардо не написал ни слова. Просто купюры, перевязанные резинкой, и клочок бумаги с цифрой «500». Пусть хоть на месяц забудут про долги, про просроченные счета, про вечный страх перед выселением. После этого была череда боев. Раз в три-четыре недели. Борис всегда дозировал риск. Риккардо больше не был «мясом». Он окончательно стал Тенью — тихим, невыразительным парнем, который выигрывал. Чисто, по очкам, через расчет. Его знали в подвалах Бруклина. Не звезда, а крепкий середняк, на которого можно было поставить. Он платил за аренду, за бинты, за еду. И каждый месяц в конверте, уходившем в Испанию, лежало чуть больше. Родители, как он верил, дышали чуть свободнее. Сегодняшний бой был таким же. Парень из Бед-Стай, «Ураган» Леон, быстрый, злой, предсказуемый в своей ярости. Риккардо провел три раунда, отмеряя дистанцию джебом, уворачиваясь, нанося короткие удары в корпус. К концу третьего «Ураган» выдохся. Теперь Риккардо сидел на кривой табуретке в нише за кулисами. Со стены капала вода, образуя темную лужу на цементе. Он вытирал лицо грубым полотенцем, слыша обрывки разговоров. — Видал, как он того мексиканца вчера отправил? Чистый разрез. Глаз вылез, как вареное яйцо. — Вандер хочет устроить турнир, слышал? Приз — десять штук. — Копы нюхом почуют, всех разгонят. Риккардо пропускал разговоры мимо ушей. Адреналин отступал, обнажая усталость в костях и тяжелую пустоту. Он потягивал пиво, наблюдая, как Борис, закурив сигарету, протискивается к нему. — Ну? — Нормально. Легко. — Легко, — фыркнул Борис. — В третьем раунде ты два раза позволил ему зайти с левой. Если бы у него силы были, получил бы апперкот. Расслабился. Это опасно. Самый голодный зверь — раненый. Риккардо кивнул, принимая укор. Борис был прав. Ошибка здесь стоила зубов или треснувшей кости. — Давай, собирайся. Завтра в зале. Разберем твои «заходы с левой». — Борис потушил окурок, хлопнул его по плечу. — И деньги не пропивай. Хотя бы не все. — Не все, — пообещал Риккардо с легкой ухмылкой. Он допил пиво, смял банку. Медленно переоделся в обычную одежду: джинсы, темную футболку, потрепанную кожаную куртку. Пачку денег разделил на две части. Большую, толстую, сунул во внутренний карман куртки, застегнув на молнию. Несколько десятков — в карман джинсов. Вышел на улицу. Воздух промозглого бруклинского вечера был сладок после атмосферы подвала. Было начало одиннадцатого. Он не пошел к метро. Ноги сами понесли его к воде, к той части набережной, что была непарадной: полуразрушенные пирсы, ржавые каркасы складов, темные силуэты грузовых кранов. Запах мазута, водорослей и холодного металла. Свет от редких фонарей тонул в чернильной глади, лишь изредка подсвечивая пену у бетонных опор. Где-то вдалеке сиял Манхэттен, но здесь царил индустриальный полумрак. Риккардо шел вдоль потрескавшегося парапета, курил, смотрел на воду. Внутри — смесь опустошения и покоя. Он выиграл. Он был жив, цел, в кармане лежали деньги для родителей. Все было правильно. Почему же эта тишина внутри казалась такой зыбкой? Мысли прервал резкий звук — сдавленная ругань, переходящая в крик. Эти звуки доносились из узкого переулка между двумя заброшенными фабриками. Риккардо замедлил шаг, анализируя: два голоса. Один — хриплый, агрессивный. Второй — высокий, испуганный, бормочущий на непонятном языке, потом по-английски: «Отстань! У меня и так ничего нет!». Риккардо остановился в тени у стены. Старая часть его зашептала: «Иди своей дорогой. Это не твои проблемы». Но Тень уже оценивала: один грабитель, вероятно, с ножом. Жертва — один парень, молодой, не местный. Риск высокий, выгоды никакой. Он уже собирался развернуться, когда услышал звук удара и приглушенный стон. Ноги понесли его в переулок сами. Оба были видны в тусклом свете. Грабитель — крупный, в засаленной косухе, прижимал к стене тощего парня в легкой ветровке. В одной руке блестело лезвие. — Эй! — голос Риккардо прозвучал тихо, но твердо. Оба вздрогнули. Грабитель оглядел его: невысокий, худощавый. Не коп. Не гангстер. — Катись отсюда, умник, пока цел. – процедил мужчина через стиснутые зубы, не отпуская паренька. Риккардо не двинулся. Вынул сигарету, прикурил. Движения были максимально расслабленные. — У него в рюкзаке только грязное белье и книги, — сказал Риккардо, глядя на жертву. Парень выглядел как бродячий студент: каштановые вьющиеся волосы, большие бегающие глаза, ветровка не по погоде. — Не стоит оно того. — Я тебе сейчас пошучу… — начал грабитель, но в голосе уже не было уверенности. — У меня двадцать долларов, — выдохнул кудрявый парень, вытаскивая смятую банкноту. — Берите и оставьте нас. Грабитель посмотрел на деньги, на Риккардо, на жертву. Выхватил купюру, плюнул к их ногам и сунул нож в карман. — Встретитесь еще — поговорим по-другому. — он бросил злой взгляд и скрылся в темноте. Риккардо выдохнул дым. Адреналин начал отступать. — Спасибо, — прошептал парень, прижимая рюкзак. Руки дрожали. — Не за что. Сильно досталось? — Нет, все в порядке. Просто… Он был с ножом. Испугался. Акцент был явным. Мягкий, певучий. — Ты не отсюда, — констатировал Риккардо, начиная двигаться к набережной. Парень поспешил за ним. — Нет. Я… турист. Немного. — “Немного турист” в таком районе в такое время? — Риккардо поднял бровь. На лице — следы боя: пластырь на брови, синяк под глазом. — Заблудился. Искал дешевое жилье. Ошибка, видимо – огляделся по сторонам. Они вышли на набережную. Ветер с реки стал сильнее. — Из Франции? — спросил Риккардо. — Да, Париж. — Красивый город. — Да, — парень оживился. Его голос стал глубже, задумчивее, страх куда-то отступил. — Как красивая женщина с тяжёлым прошлым. У него есть свои тайны. Очень глубокие. — О чём ты? — Город мертвых прямо под городом живых. Мили тоннелей, костей… Я там был подростком. Это неописуемо. Говорил он без прежней дрожи, почти монотонно, но с какой-то завораживающей интенсивностью, даже восторгом. — Забрал кое-что, — продолжил он и улыбнулся — Настоящий череп. Чистый, красивый. Притащил домой в рюкзаке. Риккардо поморщился. — Жутковато. — Это напоминание о том, что все мы там будем. И что красота — только на поверхности. В этот момент Риккардо заметил движение в тени у выхода из переулка. Крупная фигура в косухе. Он не ушел. «Жадный. И злопамятный». — Слушай, идем быстрее, — тихо сказал он Франциско. Но было поздно. Грабитель выскочил из тени с гаечным ключом в руке. Целился в спину Франциско. Риккардо не думал, тело сработало само. Он толкнул Франциско в сторону, приняв импульс атаки на себя. Ключ просвистел в сантиметре от головы. Риккардо контратаковал. Короткий, резкий правый хук. В висок. Глухой, костяной щелчок. Грабитель отшатнулся. И случилось то, что не предусмотрели расчеты. Пошатываясь, мужчина споткнулся о арматуру, потерял равновесие, и во время падения ударился затылком об острый, ржавый угол чугунного перила. Звук был страшным. Он осел на землю и замер. Ключ выпал из его руки. Тишина. Только ветер и далекий гудок парома. Франциско поднялся с колен. Он не плакал и не кричал. Он стоял неподвижно, впиваясь взглядом в тело. Его лицо в полумраке было бледным. Он медленно вытер ладонью подбородок. — Dieu ne plaise, — прошептал он слегка дрожащим голосом и перекрестился. Риккардо опустился на колено. Проверил пульс. Ничего. Только тихое гудение в его собственных ушах. Перевернул голову. На затылке — темное, маслянистое пятно. На асфальте — черная, почти невидимая лужа. Медный, сладковатый запах уже витал в воздухе. — Он… — начал Франциско. — Мертв, — глухо закончил Риккардо. Он встал, огляделся. Набережная пустынна. Темные окна, далекие огни. Но это сейчас. Через десять минут здесь может появиться кто угодно. — Надо его убрать, — сказал Риккардо. Голос прозвучал чужим, спокойным до бесчувствия, в то время как внутри бушевали эмоции. — Убрать? — переспросил Франциско. Его вопрос был испуганным, но сдавленным где-то глубоко внутри. Он сделал шаг назад, окинул взглядом реку, пирсы, вернулся к Риккардо. — В воду? Да. Да, наверное… Он не спрашивал «как». Он уже понял. И в этой его понятливости было что-то безмерно жуткое. Риккардо схватил тело под мышки. Оно было тяжелым, безвольным, еще теплым. — Хватай за ноги. Франциско кивнул. Его лицо исказила гримаса — не отвращения, а крайнего, почти физического усилия, чтобы сдержать что-то рвущееся наружу. Он схватил ноги. Вместе они потащили тело к парапету. Двигались молча, урывчато, спотыкаясь. Они перевалили ношу через борт. Тело кувыркнулось и упало в воду с глухим, невыразительным плеском. На поверхности на секунду показалось что-то темное, затем его унесло течением под сень пирсов. Они стояли, тяжело дыша. Вода нехотя приняла ношу и забыла. Франциско вытер руки о брюки, быстрыми, нервными движениями. Он не смотрел на Риккардо. Его взгляд блуждал по воде, по пятну на асфальте, по своим ладоням. — Ключ, — хрипло сказал Риккардо. Он поднял его, сунул в карман. Затем снял куртку, стал стирать ею темное пятно. Получалось плохо. — Помоги. Франциско, не глядя, сорвал со стены клок грязной бумаги, упал на колени рядом и принялся тереть асфальт. Его движения были яростными, методичными. Он не говорил ни слова, только дышал часто и поверхностно. Пятно стало размазанным, менее заметным. С перил стереть кровь было невозможно — она впиталась в шероховатую ржавчину. — Пойдем, — сказал Риккардо. Они быстрым шагом двинулись прочь. Риккардо вел их глубже в лабиринт заброшенных пирсов, подальше от глаз. Они наткнулись на полуразрушенную будку сторожа, притулились в ее темном углу. Только теперь Риккардо позволил себе дрожать. Он вытащил сигареты, руки тряслись. Предложил Франциско. Тот взял и глубоко затянулся. Дым выходил ровной струей. Он сидел, прислонившись головой к гнилой стене, и смотрел в потолок. Его глаза блестели в темноте, но слез не было. — Его глаза были открыты, — тихо, без интонации, сказал Франциско. — Когда мы кидали. — Замолчи, — резко оборвал Риккардо. Ему не нужно было это слышать. — Просто сказал… Они замолчали. В будке пахло плесенью и теперь их общим страхом. Снаружи скрипели железные листы, шуршал мусор. Каждый звук заставлял их замирать. Однажды мимо прошла бродячая собака, шаркая лапами. Франциско даже не вздрогнул. Он лишь прикрыл глаза, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Прошли часы. Риккардо курил. Франциско сидел неподвижно, только пальцы его левой руки медленно терли большой палец правой. — Самое страшное в катакомбах, — заговорил Франциско вдруг, не открывая глаз, — не кости. А тишина. Абсолютная. Ты слышишь, как кровь движется у тебя в висках. Как скрипят твои собственные кости. Там понимаешь, насколько все хрупко. И насколько все это на самом деле … близко. Риккардо смотрел на него. Этот парень, с его тихими словами о грани, казался теперь не жертвой, а кем-то иным. Кем-то, кто стоял на краю еще до того, как они оба упали. — Зачем ты мне это говоришь? — Чтобы ты понимал… — Франциско открыл глаза — Мы перешли ее. Они просидели так несколько часов. Тишина снаружи была гнетущей, но внутри, после долгого молчания, прорвалась странная, надрывная потребность говорить. Не о том, что только что произошло — это было пока слишком сырым, слишком чудовищным, — а обо всем остальном. О жизни до. Риккардо, закуривая последнюю сигарету из пачки, вдруг начал рассказывать. Сначала медленно, с запинками, потом все быстрее. Об Испании, где солнце было таким ярким, что ему постоянно нужно было искать тень. О том, как его отец, гордый, как скала, но с изношенными до дыр ладонями, учил его не драться, а считать — каждый удар, каждую потраченную песету, каждый шанс. О матери, чьи руки всегда пахли домашней выпечкой, и чьи глаза стали слишком усталыми, чтобы по-настоящему смеяться. О том, как они продали последнее ценное — старую бабушкину брошь, — чтобы купить ему билет в один конец, в «землю возможностей». И как этот билет оказался билетом в клетку офиса-аквариума, где он считал чужие деньги, чувствуя, как медленно задыхается. — Я писал им, что у меня все хорошо. Что я работаю в солидной фирме. Что скоро заберу их, — голос его сорвался. — А сам по ночам учился бить по груше. И теперь эти конверты с деньгами это моя единственная правда. Франциско слушал, не перебивая. Его испуг, казалось, отступил, растворившись в глубоком, почти братском внимании. Когда Риккардо замолчал, француз достал из рюкзака неожиданную вещь — маленькую, потертую фляжку. Отвинтил крышку и протянул Рикку. — Коньяк. Плохой, — сказал он просто. — Но греет. Они передавали фляжку туда-обратно. И тогда заговорил Франциско. Он рассказывал не о романтичном Париже, а о своем — о кривых, темных переулках Бельвиля, где пахло не круассанами, а тмином и выхлопами. О своем отце, которого он почти не помнил, и о матери-цветочнице, которая умерла от болезни. О том, как он сбежал из приюта в шестнадцать. О том, что в те самые катакомбы он отправился не по своей воле, а на спор, и череп был доказательством. — Ты говорил — череп как сувенир, — тихо сказал Риккардо. — Это не сувенир, — поправил Франциско, и в его голосе впервые прозвучала горечь. — Это был мой… собеседник. Я разговаривал с ним. Спрашивал, каково это — ничего не чувствовать. Ни страха, ни стыда, ни этой вечной тоски. Я хотел понять границу. Подойти к ней как можно ближе. Он посмотрел прямо на Риккардо в полутьме, и в его взгляде была страшная ясность. — А сегодня мы не подошли. Мы перешагнули. Вместе. Они говорили еще о многом. О первой любви, которая закончились больно. О музыке (Риккардо — о грустном фламенко, Франциско — о мрачном электронном парижском андерграунде). О книгах. Об ощущении, что ты вечный чужак, где бы ты ни был. Слова лились легко, как будто они знали друг друга всю жизнь. Шок и ужас выжгли все социальные ширмы, все притворства. Остались только голые, израненные души, и они узнавали свою боль в боли другого. В какой-то момент Франциско, смеясь над каким-то своим неудачным приключением, положил руку Риккардо на плечо, а он в свою очередь не отстранился. Напротив, он почувствовал странное облегчение. В этой леденящей душу ночи, рядом с черной водой, хранившей их страшную тайну, он нашел понимание, которого не было даже с самыми близкими. Они были сообщниками, связанными не только страхом, но теперь и этой внезапной, глубокой близостью. Они стали ближе, чем родные братья, потому что братьев связывает прошлое, а их — настоящее и будущее, выжженное одним и тем же огнем. Когда под утро Риккардо вышел проверить обстановку и вернулся, Франциско был уже другим. Не сломленным, а собранным. Страх не исчез — он ушел глубже, превратился в холодную решимость. — Я не могу ждать, пока оно всплывет, — повторил он, но теперь это звучало не как жалоба, а как констатация общего плана. — Придётся жить с этим. Но мы не будем одни. Ты понял? Риккардо кивнул. Он понял. Франциско больше не был случайным прохожим, обузой. Он стал тем, кто по какой-то негласной клятве будет хранить их общий секрет и, в конце концов, унесет эту тайну в могилу. — Поищу жильё в другом районе. И обязательно свяжемся. — Франциско вытащил из рюкзака не только клочок для номера Риккардо, но и свой, написанный на обороте билета в музей. — Если тебе будет тяжело. Пиши. Звони. Мы теперь в одной лодке. Они обменялись бумажками. Пожали руки друг друга, взглянули в глаза. *** Риккардо добрался до квартиры, запер дверь на все замки. Тишина дома была теперь иной — настороженной, выжидающей. Он скинул куртку, повесил в шкаф. Пятно на рукаве было почти невидимым, но он видел его. Он всегда будет его видеть. Затем вытащил ключ, долго смотрел на него. Не выбросил. Завернул в тряпку, засунул на дальнюю полку в кладовке. Еще один секрет. Еще один груз. Он рухнул на кровать. Тело ныло, но сон не шел. Перед глазами — плеск темной воды. Пустой взгляд в небо. И лицо Франциско — не искаженное страхом, а застывшее в странном, понимающем спокойствии. «Тишина теперь с нами».