Часть 1

Руки связаны крепко, свалить с ног стреляющего? Что это даст без револьвера — три дополнительные секунды жизни. Тарас был прав, у меня всего одна жизнь.  Где же Тарас?  «Анастасия Андревна, Вы… берегите себя. Если с Вами что-то случится, я себе этого не прощу». Настя не сдается и внимательно следит за шагами Казимира, в поисках хоть единой возможности выбраться живыми. Тарас даже не узнает, что я нашла папу. Он был бы рад.  Тарас. Каждый раз он был рядом именно в ту минуту, когда казалось, что жизнь закончится; каждый раз она была уверена, что он успеет. Забота, которая переходила в мягкое покровительство.  — Тарас. У нас мало времени. — звучит жестокий приговор. Знакомое имя чуть почти вызвает ухмылку: столько раз Тарас спасал, но погибнуть от рук Тараса!  Это была форменная насмешка судьбы. Настя закрыла глаза. Пора признать — шанс выжить ничтожен. Со смертью ее разделяет мгновение и один взведенный курок. И вот в могильной тишине раздается этот фатальный звук— щелк. В детстве, когда егоза Настенька ждала какого-то события, которое могло не произойти, (но непременно хотелось, чтобы произошло) она любила играть в игру: если—тогда. У игры было лишь одно правило: выполнить обещанное «тогда».  Иногда то, что она обещала сделать в случае удачи, было практически невозможным и трудным. — Если мадам Шпиньен не найдет меня у тайника на дубе — я выучу сразу 3 урока латыни за день.  Иногда презабавным и глупым. — Если папа придет будить меня песенкой про лодочника на именины — я подарю Володе на ужине свою Габриэль. Жаль, что это так и не произошло. Иногда желанным — таким, на что нужно долго решаться.  Обещание это выполнить, в случае удачи придавало смелости действовать. В минуты таких обещаний казалось, что все обещанное обязательно должно подстегнуть Бога выполнить первую часть уговора. «Если Тарас спасет нас, я буду его женой» —  вдруг выдает испуганный мозг. От это детской невинной забавы становится чуть менее страшно. Две практически невозможные ситуации переплелись в одной фразе. Щелк. Второй курок напомнил о себе над ее макушкой. «Венчаться вы с ним не будете, где вы — где он, один блуд на уме» «Я, например. Вы ? Ну допустим, пусть будет»  «Только поговорим об этом ни здесь, ни сейчас. Не время и не место.  Не время и не место» — повторил мозг его голосом. Выстрел. Действительно, чего я ждала? Вниз. Убили отца? Падая вниз, шансов, что преступник попадет в голову, меньше. Еще выстрел. Еще и еще. 5,9,15. Но она не чувствует боли. Значит стреляют по душегубам сзади. Стреляют из  трех револьверов, не меньше. Шаги.  Секунда тянется вечность. И вместо мыслей в висках шумно пульсирует кровь. Взгляд падает на сапоги. Крепкие руки подхватывают ее тело так уверенно, так по-хозяйски. Еще мгновение. Мимо глаз скользит знакомый темно-зеленый мундир. Она не видит, но уже знает, кто пришел за ней.  —Анастасия Андреевна, жива? — взволнованный взгляд пристава очарователен. Она еще сама не верит в утвердительный ответ и, кажется, он тоже. — Тарас Петрович, — произносит растерянно девушка, постепенно чувствуя облегчение. И улыбается. Улыбается тому, что он не опоздал, тому, что она снова знает чуть больше его: Тарас не представляет, что на полу лежит не каторжник Кузьмин, а ее живой отец и его свекр в одном лице. — Ты чего весь мокрый такой? — не осознанно она вдруг переходит на ты , принимая с улыбкой и благодарностью свою маленькую шалость. Перед ней больше нет пристава Смолокурова. Перед ней, выходит, жених? Муж? Мокрый, счастливый, немного напуганный. —Зато счастливый,— подтверждает ее мысли мужчина, притягивая ее всем телом к себе. Настя смеется от облегчения, и не стесняясь, прижимается крепче, втираясь в мокрую шею пристава своей щекой со всей нежностью и преданностью. От мокрого мундира пахнет шерстью, в воздухе — порохом. Это потом она подумает: возможно ли реализовать то, что она обещала перед смертью, но сейчас ее тело, прощаясь с непомерным переживанием, размякает в сильных руках мужчины, она вдыхает свободу. И это острое блаженство жить и дышать, обрести живого отца, освобождение от обмана — сливаются в эйфорию и песню.  — Я такая счастливая, Тарас, — звучит дивная мелодия в ушах пристава. — Я не мог опоздать, Настя, я бы не простил себе, — тихо шепчет взволнованный Тарас на ее нежность, совмещая поцелуй в щеку и слова, неприлично долго не размыкая объятия. — Давай, поднимайся, развяжу. Ну-ну, чего пялишься на господ, уши развесил. Любовь у них,  — слышит Настя удалой голос Перетрухина и заливисто смеется в грудь Тараса, представляя, как растеряно будет извиняться Филимон перед господином Ардашниковым под тяжелым взглядом пристава. Это все мелочи. Это все не важно. Все живы.