•Гроза и безумие• Дотторе х читательница (часть 1)

Инадзума - страна вечности расположенный среди темно серого моря. Где ветер приносит запах моря и нежных лепестков сакуры. Каменные ступени отполированы веками тысячами шагов. Где среди лесов слышны смех озорных екаев над наивными путниками. А страной правит Сегун - воплощение и идеал вечности.  Сегун - богиня вечности и электро архонт. Чей взмах катаной прорубает целые острова и пространство. А воздух еще веками трещит от напряжения. Она - воплощение неизменности среди хаоса, холодная и прекрасная, как молния, застывшая в вечном мгновении. Боялась. Единствинной слабости всех богов и бессмертных - эрозии. Разрушающий бессмертное тело и разрушающий мудрый разум. Она посягнула на тайное искусство кхемии - древнее ремесло творения, где материя подчиняется воле, а искра становится жизнью.  Из священной ветви мирового древа был соткан прекрасный юноша - словно воплощённая молния в человеческом облике. Его черты отражали чистую энергию Электро и едва уловимое сходство с той, кто дала ему форму. Его тело не знало усталости, его разум не поддавался эрозии времени. Он был создан вечным.  Но вечность не означал силу.  По ночам он плакал. Тихо, что плач затмевался шелестом ветра и звуками грома что по ночам разрывали небо на части. В его груди звучала не громовая пустота, а слишком человеческое сердце. По мнению архонта, такая мягкость не достойна носить сердце бога. Сосуд не должен дрожать. Правитель не должен чувствовать. Сочтя первую марионетку слишком хрупкой для своей цели, она даровала ему жизнь - и отпустила в мир людей. Но для него это было не милосердие. Это было предательство. Он был отвергнут как творение. Эи искала идеальный сосуд для вечности. А он оказался слишком живым, чтобы стать идеалом.  Преданный матерью сын пустился в скитания. Резко выделявшийся среди потрепанных жизнью и бытом жителей инадзумы, своим идеально белой кожей и такими же шелковыми одеяниями Куникузуши быстро находил друзей. Но был предан еще 2 раза. Мир оказался хрупким. И люди - ещё хрупче. Первым был Кацураги - юноша, в котором он увидел искренность. Пал жертвой чужой жестокости, оставив после себя лишь тень утраты. Вторым стал маленький ребёнок, чьи слабые лёгкие не выдержали болезни. Куникузуши смотрел, как жизнь гаснет так же легко, как меркнет огонёк свечи на ветру. И понял: люди ломаются слишком быстро. Слишком легко исчезают. Трижды преданный он уже чувствовал не только боль и разачоравание но и гнев.  Он презирал эту хрупкость. Презирал слёзы. Презирал слабость, которую когда-то сам в себе ненавидел. Вступивший в организацию из снежной, страны холодной как и его сердце.  И веками находившийся на пике развития. Совершенно не похожие технологии инадзумы - стране, застывшей в поклонении вечности в его глазах уже казался отсталым государством.  И однажды он решил так же как и его предательница-мать, посягнуть на запретное искусство - кхемии. Вместе с любопытным доктором, чьё любопытство не знало морали. Дотторе. Человек, которого он презирал за холодную жестокость и бездушные эксперименты... и в то же время терпел ради своих целей. Он смотрел на пока пустую облочку перед собой, в отличии от него тело было создано по технологии Дотторе и не была похожей на него самого. Он хотел создать не сосуд. Он хотел создать силу, что превзойдёт богов. -(Имя)... Он произносил его тихо, проверяя звучание. В этом имени не было дрожи. Не было сомнений. Но он не успел вдохнуть в тело жизнь. Он стал богом. Не по милости. Не по праву рождения. А по дерзости. Но он еще не успевший вкусить чувство бытия богом, был повержен Буэр и путешественником. Божество свергнули. И он сам выбрал стереть себя из истории тейвата. Грехи растворились, словно их никогда не существовало. И он стал заменять их подвигами в качестве Мастера Шляпки. И где-то в тени осталась та самая оболочка — тело, которое он так и не успел оживить. Это был идеальный проект. Чистый лист. Совершенный сосуд, созданный гением, но оставленный без финального шага. - Почему бы не завершить работу? - мог бы сказать он с тем самым холодным любопытством. Не из сострадания. Не из верности. А из интереса. Он подошёл к оболочке как хирург к редчайшему экземпляру.Переписал формулы, добавив в них свою изощрённость. В пустом теле начала зарождаться искра. Не та, что задумывалась изначально. Более холодная. Более точная. И, возможно, куда опаснее. И одержимость росла по мере завершения. И вот долгожданный момент. Твои веки затрепетали.