Часть 1

      Небо подëрнулось топлёным молоком рассвета. Над полем разлилась мягкая, хрупкая тишина, какая бывает в те моменты, когда утро ещё растеряно оглядывается, входя в свои права. Тихо всхрапывали кони, щипая траву. Морды их были покрыты утренней росой. Сослуживцы просыпались, сонно протирая глаза, как малые дети, только что разбуженные матерью. Максим смотрел на них с лёгкой усмешкой. Бравые войны.              Он лежал на расстеленном кителе, опираясь на локоть, и смотрел на горизонт. Через несколько часов им выдвигаться в путь, а Левин всё никак не может собрать себя. Ворочается что-то внутри, тянет, никак не встаёт на место. Во рту горько от табака. Но хороший, собака, крепкий, турецкий. Левин затягивается трубкой и плотный синеватый дым на пару секунд заволакивает глаза. Завихрения собираются в смутный силуэт, точнее, Максим во всём видит только его. Дурак. Взрослый мужик, на коне в огонь влетал, шрам на полголовы заработал, в рукопашную вступал с теми, кто выше его на голову. А бабу забыть не может. Максим раздраженно сплёвывает и затягивается глубже. Он в Ангелину влюбился как мальчишка. Смотрит ночью в небо, а видит её волосы. Всматривается в зелень леса, а вспоминает её глаза. И спасу нет от этого наваждения. Завлекла она его, околдовала. Смех её до сих пор в голове звучит переливами. И Левин готов был за неё сражаться. Он и сражался. А Ангелина, когда он был в очередном походе, верность ему не сохранила. И Левин с тех пор изнутри пылал яростью. Потому что это он понимал лучше, чем боль предательства. Вот и замаскировал одно другим. Да только кроме ярости в нём ничего не осталось — выхолощенный совсем, потерянный. Особенно тоска на него на рассвете нападает. Одно хорошо — врага он бьёт с ещё большим ожесточением, ему на поле боя равных почти нет. А сам за топотом копыт прислушивается — не летит ли в него пуля. Он бы её принял. Потому что понимает — только так он от вражды с Ангелиной и от вражды с самим собой избавится. Да только везучий он, чëрт побери. И каждый раз он рвётся в бой, не в силах понять только одного: почему не дождалась?              Ангелина любила его когда-то, любила сильно и души в нëм не чаяла. Взял он её совсем молодой ещё девушкой, лет шестнадцать ей было от роду. Максим её любил и лелеял пуще самого дорогого, подарки дарил, к родителям свататься ходил. Жить сразу начали, Ангелина хозяйкой хорошей стала — всё за мужем, словно ниточка за иголочкой, следовала по пятам, обхаживала его. И жили бы они дальше в согласии, коли не случилось бы беды, да коли у Максимушки её характер таким рьяным не был.              Уехал её суженый воевать, а она солдаткой осталась, всё с другими бабами на селе подружиться пыталась, да не приняли они её, осталась одна одинëшенька. А тут, как на грех-на беду, появился у неё молодой повеса: очи чëрные бесовские, улыбка шальная да речи красивые. И некому было Ангелину от этого молодца спасти. Сдалась она своему греху, согрешила с молодым человеком и жить с ним стала, да только по Максиму своему всё слëзы ночами в подушку пускала, да сердце по нëм обливалось.              Максим тогда на побывку приехал и сиял как начищенный пятак — врагов откинули подальше от родных земель, коня ему хорошего отдали, а на самом Левине почти не царапинки. И всё, чего ему хотелось — обнять свою Ангелину и постоять с ней так пару минут. Максим приехал на рассвете, спешился у родного дома, вдохнул полной грудью прохладный воздух и шагнул на крыльцо.              — Встречай мужа, душа моя.              Но никто ему не ответил. А потом до Максима донеслись какие-то шорохи, приглушённые голоса, один из которых совершенно точно принадлежал его жене, а второй — незнакомому мужчине. Максим в спальню зашёл и замер на пороге. Его родная Ангелина, заспанная и испуганная, смотрела ему в глаза, а рядом с ней лежал какой-то юнец. Максим тогда лютовал так, что двоим мужикам соседям его пришлось держать. Он этого беса проклятого чуть не убил. Кулаки у Максима были огромные, силы в них немерено, а этот юнец — доходяга почти. Левин его бы в землю вогнал, если бы не соседи. Ангелину Максим не тронул только потому, что в последний момент заглянул ей в глаза. Уже руку занёс для удара, уже зубами скрипнул, а посмотрел как зелень тучами страха заволакивает — и не смог. И с тех пор Максим дома больше не был — рванул в бой.              Когда Ангелина увидела его тогда на пороге, живого и здорового, душа запела, а потом резко рухнула и опустилась в пятки, словно с обрыва упала. Максим… Её Максим вернулся, а она… А она не дождалась, бросилась в объятия какого-то мальчишки, который сейчас уже лежал на полу, избитый до полусмерти и бездыханный. Муж родной уже повернулся к ней да руку поднял, как они встретились глазами.              Ангелина до сих пор понять не может, почему Максим передумал её убивать, только супруг, заглянув в глаза, что наполнялись слезами, обессиленно опустил руку и пошёл куда глаза глядят, не оборачиваясь, не говоря ни слова. Больше Ангелина его не видела. И беса своего молодого тоже не видела какое-то время, полгода он провалялся в лечебнице, врачи его выхаживали всё.              А Левин всё воевал. Куда его только не заносило, по каким только болотам и лесами он не пробирался на своём вороном коне. Медалей насобирал, новые шрамы заработал, от боли ночами стонал. И всё видел свою неверную. Всё думал о ней. Ненавидел себя лютой ненавистью, а засыпал с её образом на изнанках век. И потом сбивал кулаки в мясо.              От него даже командование уже устало. Мудрый командир, уже практически пожилой, поджарый мужчина с длинной бородой и жёлтыми от табака усами, смотрел на Левина цепким взглядом и качал головой. А потом в один момент без права отказаться отправил его на побывку домой. Левин сопротивлялся. Просто потому что дома у него не было. Не для него это всё — дом, праздники, любовь. Для него — куски свинца, летящие на расстоянии пары метров.              Но с командиром спорить себе дороже. И Максим уехал. С каждым километром, который приближал его к родному селу, сердце в груди всё сильнее сжималось, тяжелело, билось труднее. А вокруг всё будто издевалось — май цвел как влюблённый юноша, тёплый ветер всё хотел обнять ласковыми руками, солнце осыпало золотом. А Максиму на это всё тошно было смотреть.              Левин добрался до села и ещё какое-то время стоял возле самого первого дома, не решаясь ехать дальше. Конь под ним уже бить копытом начал. Максим сжал зубы и двинулся вглубь села. Он ожидал чего угодно — слез, равнодушия, злобы. Но он надеялся, что Ангелина его хотя бы встретит. А встретили его смех, гвалт, звон рюмок. На всю улицу слышно. Гармонь играет, ленты развеваются. И из дома слышно постоянно “горько!”. Максим остановился как вкопанный. Сердце окаменело совсем, сжалось и ссыпалось мелким крошевом под ноги. Свадьба… Свадьба, черт побери! Вышла замуж за этого чёрта! Дождалась его, а не Максима. Левин помнил, в каком состоянии оставил юнца, тот явно провалялся в лечебнице не пару дней. И Ангелина его дождалась… Максим перестал слышать окружающий мир, перестал чувствовать запахи, перестал видеть хоть что-то. Всё заволок туман боли и ненависти. Максим соскочил с коня, рванул во двор, начал срывать ленты, рыча сквозь зубы. На шум кто-то выбежал, хватал его за плечи, за руки, а Левин отталкивал, не разбирая лиц и не слышала голосов. Что-то разбил, кого-то, кажется, ударил. Руку чем-то порезал, капал кровью на затоптанные и разорванные ленты. А потом ярость резко исчезла, вытекла из него чернотой. Но мир он по-прежнему видеть не желал. А потому ушёл, не обращая внимания на то, что всё не совсем так в доме, как помнил он.              В доме всё действительно всё было давно не так. В хате их поселились новые хозяева — молодые, что играли сейчас свадьбу. А куда же делась Ангелинушка его? А его Ангелинушка жила теперь в лесной землянке, да доживала свой бабский век одна-одинёшенька.              Как только Максим уехал, Ангелина по-новому взглянула на всё, поняла, что наделала. Ещё и люди за спиной шептаться, смеяться начали, осуждали её всячески. А женишок недоделанный только выздоровел да посватался к молодухе какой-то из соседней деревни. Так и осталась Ангелина наедине со стыдом своим, пересудами людскими да с болью, что разрывала сердце напополам.              Теперь Ангелина совсем другой стала — она не смеялась звонко, как раньше, не заигрывала взглядами. Теперь она кротко и безропотно молилась за себя, за суженного своего, что носится на коне, словно ветер в поле, и под пули бросается. Она Максима своего до сих пор любила, но знала, что не простит он её, не простит никогда…              И Максим действительно не простил. Разбираться больше ни в чëм не пожелал, заполнил себя ненавистью до краёв, ожесточился ещё больше. В село он не вернулся. Нашёл себе какой-то полузаброшенный дом как можно дальше от родной земли, выкупил его за гроши и жил грубо, бессмысленно, пусто. Ни хозяйства, ни жены, ни чувств. Ходил как ожившая окаменелость. Соседи его побаивались, а Максима устраивало. Про Ангелину он себе думать запретил под страхом смерти. И наконец-то свой запрет исполнил. А связывало их теперь одно — беспросветное, глухое, тёмное одиночество.