1 Глава: «Не твой дом»

„Du solltest dich schämen (Ты должен стыдиться,)

Zeig nie deine Tränen (Никогда не показывай слёз!)”

1984 год. США

Я появился на свет в крошечной деревушке Феирвью, затерянной среди холмов неподалёку от Шаста-Лейк в Калифорнии. Ничем не примечательное место, если не считать потрясающего вида на озеро, в котором по утрам отражались розовые облака, и горного воздуха, напоённого ароматом сосен. В нескольких километрах от нашего дома высилась гора Эботт — угрюмая, покрытая вечными снегами, словно страж, охраняющий покой этих мест. Местные шептались, будто в её недрах древним заклятием заточены чудовища. Я верил в эти сказки, а родители лишь крутили пальцем у виска, называя мои фантазии глупостью. Меня зовут Чара. Не Чарльз, не Чарли. Это имя выбрали специально — чтобы резало слух. Как и всё в моей жизни. Я был самым обычным ребёнком, если не считать странного имени. Может, чуть более замкнутым, чем другие, но с такими же увлечениями. Не любил шумные компании, избегал людей, зато мог часами рисовать, лепить из пластилина или играть в прятки в одиночестве. Ещё я обожал шоколад, но родители покупали его редко — в нашем доме было только то, что нравилось им, особенно отцу. Мои желания никого не волновали. Рисунки хвалила лишь мать — сквозь зубы, с натянутой улыбкой бросая: «Неплохо». Я обожал боевики. В своих фантазиях я был таким же крутым, как герои Шварценеггера или Сталлоне — сильным, бесстрашным, тем, кого никто не смеет тронуть. В школьных тетрадях я рисовал их — мускулистых, с оружием в руках, готовых дать отпор любому. В свои девять лет я знал слишком много для ребёнка. Увы, это «многое» касалось вовсе не радостных вещей. Я знал, что Санта-Клауса не существует, что деньги на деревьях не растут, а желания исполняются только в сказках. Знал, что мир жесток и делится на тех, кто командует, и тех, кто вынужден подчиняться. В этом сером, прогнившем насквозь мире меня спасали лишь четыре вещи: рисование, мультфильмы, боевики и рок-музыка. Особенно Guns N’ Roses. Их песни уносили меня далеко-далеко, в мир, где не было ни криков, ни унижений. Помню, как впервые услышал «Paradise City» по телевизору. Мелодия впилась в сознание, как обещание лучшей жизни. Там, в той песне, был рай — пальмы, солнце, свобода… Но я не там. Я здесь, в этом доме, с родителями, которые терпят меня лишь из чувства долга. Я должен ходить в школу, делать ненавистную домашку, терпеть насмешки.

Дом.

— ЧАРА! — Грубый окрик вырвал меня из грёз. Я вздрогнул и, как ошпаренный, выскочил из комнаты. Дом, как всегда, давил на глаза своим унылым убранством. Большие, но запущенные комнаты с голыми стенами — ни картин, ни намёка на уют. Лишь необходимый минимум мебели: потертый диван, столы, стулья с облупившейся краской. Даже пыль на подоконниках казалась частью интерьера — её никто не стирал, будто это было своеобразным украшением. В углу гостиной тускло мерцал экран старого телевизора — единственный признак жизни в этом склепе. В дверях кухни стоял отец — Раймонд, отставной военный, с проседью в волосах, напоминающей пепел. Он был на девять лет старше матери. Не строгий воспитатель, а озлобленный на весь мир неудачник. Да, после армии он устроился строителем, но это не оправдывало его жестокости. Почему он был таким? Я часто задумывался об этом, но спрашивать не решался. — Это что?! — Он тыкал пальцем в банку арахисового масла с криво закрытой крышкой и грязный нож рядом. Я молчал, стиснув зубы. — Я спросил, это что?! — его голос прогремел, как взрыв. — Масло… — тихо отпустил я, опуская глаза. — Масло! А где оно должно стоять?! — Риторический вопрос, но он ждал ответа. — На полке… — пробормотал я, едва сдерживая раздражение. — Тогда почему оно здесь?! — Его кулак обрушился на стол с такой силой, что задрожали тарелки в шкафу. — Тебе запрещено брать масло после завтрака! Вещи должны быть на своих местах! — Его серые, впалые глаза горели яростью, словно готовые выскочить из орбит. «Зачем орать из-за такой ерунды?» — пронеслось у меня в голове. Я никогда не понимал этой злобы из-за мелочей. Конечно, на самом деле ему просто жалко было масла, хотя он прикрывался ложной «заботой». А я обожал его — этот жирный, ореховый вкус, который без хлеба казался слаще мёда. — Уберу. Хватит орать. — Ещё и дерзишь?! Отец редко поднимал на меня руку. Но его методы были куда изощрённее: крики, унижения, уничтожение моих вещей. Как-то раз он сжёг все мои рисунки после того, как я осмелился ответить. С того дня я возненавидел его ещё сильнее. Взрослый мужчина, который самоутверждается за счёт того, кто слабее его в десятки раз. Все мои детские надежды сгорели в тот день. Осталась только злоба. Моя мать, Рейчел никогда не заступалась за меня — лишь холодно наблюдала со стороны и ворчала: «А я тебе говорила». Её губы были вечно поджаты, а тёмно-рыжие волосы, словно застывшая кровь, аккуратно лежали на плечах ровным каре. Она напоминала живого мертвеца: по вечерам пила вино, уставившись в стену, будто искала в трещинах штукатурки ответ на вопрос «зачем всё это?». Когда мать пила она становилась очень непредказуемой, либо она была агрессивной, либо через чур ласковой. Один раз в таком состоянии она подошла ко мне, ласково потрепала за голову как она обычно делала в моём раннем детстве, сказала: «—Чара, мой любимый сыночек» и после этого выдала то что я не хотел бы когда либо услышать. —Знаешь… Твой папуля очень хотел сына. Он сказал что если он узнает что родиться дочь, то я должна буду сделать аборт, и я должна буду рожать пока не получится сын. Но когда я в больнице узнала что у меня будет девочка… Мне пришлось сделать это… Два раза. Я опал в осадок. У меня могли быть сёстры? Отец заставил их убить. —В конце концов родился ты, как твой отец и хотел. Но я хотела девочку, и хотела я её называть её Сара, а отец хотел назвать тебя Чарльз. Поэтому мы нашли с твоим отцом компромисс и назвали тебя Чара. С тех пор я знаю почему меня назвали женским именем. А ведь и без того меня часто подкалывают в школе. Дети очень жестокие, им только найди причину. А отец. Иногда отец, вернувшись с работы, садился рядом и клал руку ей на колено… Нет. Фу! Даже думать об этом противно. В тот момент меня чуть не вырвало. Отец лишь брезгливо бросал: «Убирайся, взрослые разговаривают». Им было плевать на мои чувства. Их волновали только оценки, только моё будущее «успешного человека». Их наследника. А то, что у меня попросту не было детства — их не касалось. Моя комната ничем не отличалась от остальных: голые стены, узкая кровать, стол с трещиной. Ни плакатов, ни игрушек — только коробка под кроватью, где я прятал рисунки и пару дешёвых машинок. Даже штор не было. Порой я закрывал глаза и представлял, будто стены — это огромный экран, на котором я создаю свои миры. Но стоило открыть их — и передо мной вновь представала та же серая реальность: пыль, облупившаяся краска, пустота. Я ненавидел их. Особенно — необходимость называть их «мамой» и «папой», эти слова вызывали рвотный рефлекс. Свои истинные мысли я доверял только дневнику, тщательно спрятанному под матрасом. Это было единственное место, где я мог быть собой. --- Раннее воспоминание Нет, они не всегда были такими. В раннем детстве я, как и все дети, любил их, хоть и боялся. На людях они вели себя как идеальная семья, особенно мать. Иногда покупали мороженое, шоколад, другие сладости. Но с возрастом всё изменилось. Я больше не был тем маленьким, наивным ребёнком, который слепо верил каждому их слову. Я взрослел, начинал отвечать, и им это, конечно, не нравилось. С пелёнок мне вбивали «дисциплину». «Будь тише воды, ниже травы». За плач, капризы, истерики — немедленный крик. Если в магазине я ревел, выпрашивая игрушку, мать хватала меня за руку и тащила прочь, шипя: «Не позорь меня!» Не купив ничего, она волокла меня обратно, игнорируя мои слёзы и боль в животе. «Не ной», — рычала она. Но теперь, даже под их гнётом, я научился огрызаться. Может, я бесстрашный? Вряд ли. В школе я был трусом. Я с силой тряхнул головой, возвращаясь в реальность. Пришлось убрать масло под пристальным взглядом отца. Затем я поплёлся в комнату, едва переставляя ноги. — Уроки сделай! — крикнул он мне вдогонку. — Сделаю, — бросил я через плечо. Вечером я достал из-под матраса нож. Не кухонный — боевой, с клинком, который точил каждую неделю. «Такой же, как у Рэмбо в «Первой крови». Я провёл пальцем по лезвию. Острое, как бритва. Представил, как… Нет. Не сейчас. Внизу отец орал на мать из-за счёта за электричество. «— 75 долларов! Ты хоть понимаешь, сколько я вкалываю?!» - отдалённо слышалось внизу. Я убрал нож. Но мысль засела. Как заноза. Как обещание.