Главы 1 - 8

Серпантин Часть перваяГлава 1 - Дети, принесите елочные игрушки, - прозвучало почти как приказ,из этого следовало что наверху у них там осталось мало времени. Трое друзей, которые называли друг-друга Лисом, Филином и Волком столпились у темной и пыльной двери, неуверенно поскрипывая половицами. Еще несколько дней назад, когда приготовления к Новому Году не начались, они собрались у этой двери подстегивая друг-друга войти в темный, мрачный подвал. И, хотя они в своих дружеских разговорах утверждали обратное, каждый из них был всего лишь ребенком, каждый боялся темноты. Больше других боялся Лис; несмотря на то, что он был сыном хозяев дома, то есть и сам был практически хозяином, но он был почти на год младше своих друзей, а такая разница в их возрасте очень значительна, и страстно не хотел остаться позади, боялся еще и того, что его друзья сумеют преодолеть страх, а он должен будет ждать еще некоторое время, прежде чем страх уйдет. Сверху доносился оживленный шум - родители Лиса готовились к празднику, накрывали на стол, только елка оставалась сиротливо голой, и в шуме наверху слышалось нетерпение. Была-небыла. Лис первым шагнул в подвал, толкнув старую дверь в облупившуюся краску. Даже если в подвале и пряталось что-то, что исподволь пугало детей, сейчас его небыло. Подвал был пуст. Лис в луче света, лившегося сквозь открытую дверь, сразу заметил коробку с елочными игрушками. Не теряя времени он и направился к ней. - Там как раз еще две, - сказал он друзьям, продолжавшим неловко топтаться у входа в подвал, когда понес на второй этаж первую коробку. - Вот молодец, - шепнула ему мать, которая все сразу поняла. Это ведь хорошо, что одной вещью из тех, которые ты скрываешь от отца, стало меньше! Лис кивнул. Посреди комнаты возвышалась зеленая красавица. Подоспели и друзья, каждый со своей коробкой. Свет словно струился от новогодних украшений, когда их стали доставать из коробок. Уж что-что, подумал Лис, а наряжать елку я умею. И с радостью приступил к такому любимому, но увы редкому занятию. Глава 2 Говорили, что будет снег, но весь день только ветер шуршал в кронах деревьев, да становилось в воздухе более зябко и неуютно. Елена весь день и провела у окна, ожидая, что пойдет снег - новогоднего настроения как небыло, так и нет. Можно было бы растопить камин, но было лень идти в сарай за дровами. Жаль, огонь был бы сейчас уместен, когда за окном завывает ветер и по стеклу вот-вот застучит дождь. На полу, в своем тряпичном пестром углу, положив мохнатую голову на лапы лежала собака Искра. Она явно разделяла настроение хозяйки. Даже не стала сегодня предлагать ей поиграть, понимая, что хозяйка будет бросать мячик безо всякой радости. Мудрая собака прекрасно усвоила, что жизнь идет полосами, то черная, то белая, и теперь просто ждала, когда же черная полоса кончится. Пора бы уже, что-то долго она уже тянется у хозяйки. А ее хозяйка, Елена, оторвалась от окна и разглядывала теперь комнату. Даже ярко наряженная елка не делала атмосферу праздничной. Во всем доме было пусто, дом словно уже привык к одиночеству и иного не ждал - в один "прекрасный" день гостей на праздник прибыло значительно меньше, в другой раз еще меньше, потом еще и еще... А на этот праздник не придет никто. Чтож, даже в этом есть хорошая сторона - не придется лицемерно улыбаться тем, к кому Елена давно уже не питала теплых чувств. И тем, кто приходил к ней, тоже безо всякой радости, не придется больше притворяться. Теперь же стало и вовсе совершенно ясно - все эти годы лицемерие было повсюду. Славно - осознание поражения есть первый шаг к новой победе, сказал ей однажды кто-то. Поражения, победы - наверняка это был мужчина, женщине такая чушь в голову бы не пришла. Елена разглядывала вещи в комнате, пытаясь теперь придумать, как часто делала, чем бы себе поднять настроение. Взгляд ее вдруг упал на полки. Внутри нее даже что-то словно бы засветилось, и ее подхватило порывом теплого ветра... Ведь к страницам тех книг, что наверху, ее пальцы в последний раз прикасались так давно, наверное, даже еще в школе! А она была тогда совсем другой... Все, решила Елена, пора начинать жить новой жизнью, более глубокой, более духовной. Подставив стул она стала разглядывать корешки книг. А это что? В самом углу, интеллигентно и скромно, стояла себе тонкая синяя книга, на корешке которой ничего написано небыло. Елена вытащила пыльный томик и поняла - это и не книга даже, от книги тут только переплет, в который умелыми руками заключено несколько страниц машинописного текста. Прошло несколько минут, прежде чем Елена окончательно поняла, что держит в руках. Как просто забыть о чем-то, надежно поставив это на дальнюю полку. А ведь она всего раз прочитала ее. Прочитала и тут же поставила ее туда, наверх, в крепкие объятия досок и под присмотр стеклянной дверцы. Синяя книжка вдруг выпала у нее из рук. Искра, как по команде сорвалась со своего места и ринулась к ней. Елена еще никогда не видела, чтобы Искра так азартно обнюхивала что-то. Собака действительно проявила не свойственное ей усердие при знакомстве с книгой, она тыкалась носом во все углы обложки, принюхивалась к мягким страницам и даже предприняла попытку открыть книгу движением морды. - Ну что ты там нашла, дурында? - Спросила Елена, неловко пытаясь слезть со стула. - Пыли наглотаешься... Искра же на момент застыла, а потом, словно почуяв, наконец, то, что искала, уверенно взяла клычками книгу и ринулась к двери. - Стой, ты куда? Фу, к ноге, домой! Собака не послушалась. Елена, удивляясь поведению Искры побежала за ней - собака уже успела открыть лапой дверь и теперь бежала вниз по улице. Искра, пробежав немного, замерла и, не выпуская из зубов книги, повернулась к хозяйке. Елена уже догнала Искру, когда заметила к кому так стремилась ее любимица. На улице, Внимательно изучая витрину киоска стоял человек, которого Елена не видела уже двадцать лет. - Дай сюда, - прошипела она, вырывая из зуб Искры книгу. А когда вырвала, тут же спрятала под свитер - глупо как-то, вот так встретить человека через двадцать лет и размахивать его рукописью... Будто все это время она только и думала что о его рукописи. - Плохая собака, живо домой! - Скомандовала Елена. Искра на этот раз послушалась и затрусила вверх по улице. Человек стоял себе у киоска удачно высвеченный уличным фонарем, и не подозревал что в отдалении замер кто-то и тщательно изучает его. Елена закусила губу - вот ведь... Она каждый день отвоевывает у своего возраста! А этот выглядит на свои тридцать семь и явно вполне доволен жизнью. А ведь когда-то... Все тогда было иначе... Да, Елена почти на год была моложе. И, конечно, как и всех девушек ее возраста, ее окружал ореол "взрослости" и очевидной опытности. И Елена не могла не замечать взглядов, полных отчаяния, исходивших от одного парня. Отношения с этим парнем у нее были, вроде бы, чисто дружеские. Впрочем, как бы Елене не хотелось обратного, было что-то, что никак не могло быть опознано общепринятым алгоритмом общение между полами. Он не раз намекал ей тогда, что считает ее выше других, чище, ярче... Каждый раз она удивленно улыбалась ему в ответ, симулируя смущение... Одним вечером он приволок к ней домой свою рукопись, ту самую, в переплете. Она, конечно, прочитала ее, как он, краснея и смущаясь и просил. И с удивлением обнаружила, что поразительно похожа на главную лирическую героиню романа, а он - на лирического героя. Удивление было неприятным, даже пугающим, ей показалось уродливым, что какой-то сопляк, не имея возможности быть с ней в жизни, поместил ее в свою книжку. Тем более, что в книге они оставались вместе... Тем не менее, она вновь изобразила на лице удивленную улыбку, ответила, что роман ей понравился. Он тогда предупредил ее, что это единственная копия, и что он отдает ее ей... И, наверное, она бы равнодушно закинула ее куда подальше, но вдруг сработало именно то, непонимаемое... Улыбка испуганно брызнула с лица, не выдержав серьезности ситуации, и Елена уже честно повторила, что книга ей понравилась, и она обязательно сбережет ее. Она хотела еще спросить его о чем-то, сама толком не зная о чем... Но вместо этого просто поставила книгу на полку, наверх, туда, где держала те немногие книги, которые любила. А потом она и сама не заметила, как этот человек исчез, и не имела уже ни малейшего понятия где он, и чем занимается. Впрочем, рукопись, в какой-то степени, была не единственным, что ей от него осталось. Давным давно, еще до того вечера, когда он принес ей переплет, они сводили своих собак - ее черная как смоль Партизанка сама проявила интерес к его псу Аптекарю, белому, пушистому и очень интеллигентному кобелю. Партизанка и без того начинала выказывать своим хозяевам, то есть Елене и ее родителям, с которыми она тогда еще жила, что если они не дадут ей исполнить ее долг в этом мире, и она срочно не оставит потомство, то между ними может возникнуть некоторая пропасть. И потомство не заставило себя ждать - "черная" кровь Партизанки почти полностью заглушила кровь Аптекаря - из всех щенков только у одного было одно светлое ухо, да беленький животик. Точнее у одной. Ее нарекли Наивной, одну ее себе и оставили. Потом, когда пришло время "искать жениха" и для Наивной нашелся черный, как и родительница Партизанка, пес. Тут уж, как думала Елена, все щенки будут черные - но нет! Все, кроме одного действительно были черными, но один из них был белым и пушистым, точь в точь каким был когда-то пес Аптекарь. это и была Искра. Она напоминала Аптекаря не только внешне - всех щенков, своих братьев и сестер, она тут же разнимала, стоило им начать ссориться и кусаться. Елена теперь уже жила одна, и, почему-то чувствовала, что воспитывала Аптекаря. Когда-то этот пес клал ей на колени свою тяжелую голову и смотрел на нее такими умными, но от чего-то печальными глазами. Словно хотел передать ей тоску своего хозяина. А может и сам хозяин хотел бы вот так сесть передней и положив свою голову на ее коленки хоть раз суметь прямо и твердо взглянуть в любимые глаза. Потом, спустя некоторое время после того как он объявился, она вновь перечитала его рукопись. И не нашла там ни уродливого, ни стыдного. Только глупому ребенку такое проявление чувств могло бы показаться неловким! Слезы бессильной обиды потекли по ее лицу - не даром все те мужчины, двадцать лет назад, сходили по ней с ума - ведь они держали в объятьях половозрелое дитя. - Что вы там делаете? - прокричала Елена первое, что ей пришло в голову - испугалась, что вот сейчас он повернется и, узнав ее, заговорит первым. Он действительно повернулся, и, раньше чем понял, кто перед ним, ответил: - А что, покупать леденцы здесь теперь запрещено? Елена молчала - понадеялась что сейчас он "первый" узнает ее, и ей останется только расслабленно принять его появление. И тут же подумала - их встреча еще, можно сказать, не состоялась, а она уже начинает лицемерить. А попросту - врать. Но подойти и просто сказать: "Привет, это я, помнишь меня?" она никак не могла. Поэтому взяла, и встала под свет уличного фонаря рядом с ним и сказала: - Извините, мы случайно не знакомы? - Так ты меня все-таки не помнишь? - Разочарованно произнес он. - Ну конечно, помню! - весело ответила она и попыталась изобразить непринужденный смех. - Сдесь никогда и ничего не меняется! - Сказал он. - Меня тут уже сто лет не было, а этот киоск по-прежнему... - Да, - поддержала Елена. - Все по прежнему на месте - куда оно денется со своей прямой? Зато меняются люди, переселяются, кто выше, кто ниже. Кто-то становится общительнее, кто-то, наоборот, гибнет от одиночества. А кто-то, вот, и вовсе исчезает невесть куда - и ни слуху, ни духу! - На меня намекаешь? - Улыбнулся он. - Я в город ненадолго. Нам с моей невестой надо бы где-то остановиться, да нам и посоветовали одну семью, но... Мы задержались в дороге, и сейчас уже поздно, а у этой пары дети, и они, наверное, уже уложили детей спать. Не можем же мы вот так вломиться поздним вечером и всех разбудить! - Да ведь праздник скоро, никто и не спит, все готовятся. Елена почувствовала, как кожаная обложка книги, которую она прижимала к себе под свитером, прилипла к вспотевшему животику. Невеста, вот как... Впрочем, обижаться глупо - ведь она сама когда-то ляпнула ему, мол, не ной, что тебе одиноко - у тебя тоже будет девушка, когда подрастешь. Вот он и подрос, ничего не скажешь. - Мы, конечно, можем на свежем воздухе переночевать, нам не привыкать. Моя девушка стоит внизу, у ворот города. - Эту ночь вы могли бы провести и у меня, - разрешила Елена. - Правда у меня бардак, это как вам, ничего? - Да, конечно! Меня по ветру носит течениями вод и ветрами, моя девушка и вовсе художница, - пожал плечами он. - Бардак - это наша естественная среда обитания. Глава 3 Похоже, беспорядок, как среда обитания, устраивал в этом городе не только Елену и человека из ее прошлого, но и еще кое-кого. Комната, принадлежавшая одному молодому человеку, по имени Ярослав, отнюдь не сияла чистотой. Тут и там, прямо на полу, были расбросаны книги, сверху их покрывали смятые эскизы, которые молодой график выбрасывал сразу, стоило допустить одну ошибку, а еще журналы, фантики от конфет, детские игрушки или их обломки... И все это сверху, в довершение эффекта, изящно присыпано пылью. Когда молодой художник запирался на ключ от своих родных и расхаживал в порыве творческого вдохновения по комнате, мусор под его ногами напоминал пустынные барханы... Этим вечером, впрочем, Ярослав по комнате не расхаживал. Он лежал на диване, опрокинувшись на спину, и исследовал глазами трещины в потолке. Дверь в гостиной хлопнула - это пришла сестра Ярослава. Не нужно было вставать с дивана, открывать запертую дверь и заглядывать в гостиную, чтобы увидеть, что там происходило. Его юная сестра, которая находилась в том славном возрасте, когда на нее таращится любой субъект мужеского пола, но ни один не способен признать этого в устной форме, страх городских законов, играла на скрипке. Она была из тех детей, которых называют одаренными. В любом другом городе все упиралось бы в деньги, которые "одаренное" чадо приносило бы семье, получаемые за право поглазеть на себя. Но в этом городе наличее такого ребенка могло дать семье гораздо большее. Ярослав давно свыкся с мыслью, что многое в городе устроено неправильно. Например, наличие в семье "одаренного" ребенка давало семье не только и не столько деньги, но шаг вверх, на более высокие витки города. В скором времени, думал Ярослав, этот скачок, очевидно, и произойдет. Но только для них, не для меня! Что и говорить, город в котором Ярослав жил, был особенным. Многие его жители могли бы поведать о нем, но так, как о нем мог бы рассказать Ярослав, вряд ли кто-либо еще в городе смог бы. Что можно сказать о Серпантине для начала? Например то, что в этом городе всего одна улица. Серпантин был возведен на горе, и эта улица одной долгой спиралью обнимает гору, от подножия до вершины. Там, наверху, тысячи лет стоял старый, нет, скорее древний храм. Он появился за долго до того, как первые жители серпантина стали заселять гору, и был единственным напоминанием об одной исчезнувшей цивилизации. Даже глядя на гору издали в солнечный день можно было видеть его, сияющего на самой вершине маленькой жемчужиной. Белоснежные стены храма за эти тысячи лет нисколько не померкли, оставали торжественны и прямы, и даже в те дни, когда бушевали грозы, высокий храм блистал не угрожающе, а ясно, и Ярославу казалось, будто храм это человек, высоко в небо взметнувший руку с горящим в ней факелом, чтобы любой, ищущий тепла и заботы видел куда ему идти, где ждет его то, что он ищет. Храм был единственным, что Ярослав любил в своем городе. Увы, ему никогда не суждено ни войти в него, ни даже коснуться рукой его надежных, добрых стен - доступ к нему был настолько ограничен. Все остальное в городе ему давно опротивело. Улица, стиснувшая в своих каменных объятиях гору, была разделена на витки. Началом каждого витка являлось место пересечения улицы и так называемой синей черты, одной прямой бежавшей сверху вниз, от начала последнего витка, предназначенного для правителей серпантина и ученых, работавших в библиотеке и храме, и до самой подошвы горы. Каждый виток сдесь не просто отрезок улицы, но еще и указание на то, кого на этом витке можно найти. Самые нижние витки, самые длинные и густозаселенные предназначались для ничем не выделяющихся из общей массы людей. Тут и проживал Ярослав. Чуть выше располагались несколько витков для тех, кто был выделен из общей массы, но каких либо ощутимых результатов пока не дал. Туда-то и переедут в скором времени мать Ярослава с отчимом и младшая сестра. Он же, Ярослав, так и останется в низших витках - слишком взрослый и сам о себе может позаботиться. Перспектива остаться одному Ярослава не пугала, он даже хотел этого, он не хотел переселяться на более высокие витки - люди, жившие там, мягко говоря не вызывали у него никакой симпатии. Но и оставаться в этом доме, хотя бы и одному ему не хотелось - все сдесь было пропитано их атмосферой. Гул их голосов напрочь разбивал тонкую мелодию его мыслей... Они вообще были шумны и очень активны, словно жили в ритме марша. Вот это им шло! Они все чаще напоминали ему гудящий механизм, ограниченный и эгоистичный. Все, что мимо пользы механизма - прочь! А Ярослав определенно никакой пользы им не приносил. Гул их голосов и тонкие мелодии мыслей... Тоже ложь: в мыслях у Ярослава давно уже небыло никаких мелодий - стараниями сестренки, которая своим профессионализмом угробила его любовь к музыке... Дальше вверх шли витки для тех, кто уже начал приносить пользу городу - люди и их банки, люди, уже способные своим "творчеством" грести деньги, люди, которые своим физическим развитием могли бы отвлечь других от того, насколько их "общаяя" жизнь становится все более и более узконаправленной. И конечно военные люди, которые по идее должны были защищать город, а на деле они просто с миру по нитке собирали все те же деньги. Еще люди науки, при виде которых Ярославу хотелось плеваться, и мелкие чиновники, в обязанности которых входило наблюдать за тем, как на каждом из витков идут дела. Вообщем, это все были "столпы общества", ясное и чистое зеркало его интересов и целей. И чем выше по виткам, тем только и отличались эти столпы, что требовали больше денег и большего к себе уважения. Ну, про свою семью Ярослав понимал - вот для этих высшие витки и их населяющие люди являются целью всей жизни, и уж конечно глубоко ими уважаемы. Но ему-то за что их уважать, если все их существование Ярославу виделось чередованием лжи и агрессии? Ярослав был художником, в неясных фигурах и полутонах он мог передавать холсту свои мысли и чувства, такие, например, которые не мог описать словами. По счастью, ни первое ни второе дальше холста не уходило, другим людям графика Ярослава была непонятна. Глядя на его эмоции на холсте, те немногие, кому он показывал свои работы, говорили всякий раз одно ( вот и отчим как-то глянул по своей инициативе. Убедился в бесполезности Ярослава как художника. ) - почему бы ему не нарисовать что-нибудь реальное? Чтобы желание надеть всем этим реалистам на голову холст больше в нем не возникало он просто перестал показывать работы людям... Только одному человеку иногда, редко... Можно сказать доверял их. Сегодня он был лишним. В столовую к семье ( написал бы в скобках! ) он не выходил. Там сестренка, уставшая от выступления уселась "папочке" на коленки. А папочка, который вовсе и не папочка, сюсюкал с ней, словно та лет на десять моложе. На все это сквозь пальцы взирала мать семейства. От ужина отказался. Еще разок отчеркнул себя от них, запер дверь и принялся размазывать темные краски поверх карандашного грифеля. За нагромождением очертаний Ярослав спрятал город. Не такой прямой как Серпантин, в нем было много пересекающихся друг с другом улиц, сложно сплетенных. И люди тоже жили очень сложные! А что все темное - это просто значит, что все эти люди строят свои планы. Он уже давно заметил, что картины у него получаются мрачными, только когда он что-то планирует, ждет, готовится к чему-то... Ярослав вздохнул - больше всего на свете ему хотелось сейчас побыть с единственным в мире человеком, который, так же как и он, был не понят людьми. Сегодня уже поздно, завтра - вот новость! - у него есть дело. Значит следующий глоток воздуха только через два дня - очень долго... Краски остались бессильны перед карандашом... Они были темные, но легкие, и когда краски, заполнив все свободное пространство картины высохли, сквозь них четко проступили карандашные линии и грифельная пыль, угрожающе сверкая металлическим блеском. Глава 4 Приготовления к Новому году были в самом разгаре, когда прозвучал звонок в дверь. Мать Лиса подозвала его вместе с друзьями. Дети очень не любят, когда с ними говорят как с детьми. Мать с самым серьезным лицом, как равному, сказала сыну и его друзьям - для нее было очень важно донести до них: - Так уж случилось, - говорила она трем друзьям. - Что скоро, быть может даже завтра, у нас в доме произойдет нечто важное. Очень важное! Сюда придут люди, им нужно поговорить наедине. Я знаю, что вы считаете своим долгом подслушать и разведать все, что можно. Так вот, пожалуйста, дайте мне слово, что подслушивать этот разговор вы не станете! - Хорошо, не станем, - ответил за всех Лис. - Нет, так не пойдет. Потом вы скажете, что слова не давали. Скажите так: я даю тебе слово, что этот разговор я подслушивать не буду. И пусть каждый из вас скажет это по отдельности. Лис вздохнул. О том, что в его доме скоро произойдет нечто такое, им троим стало известно очень давно. - Ладно, мы не будем подслушивать, - сдался он, и двое его друзей кивнули. - И даже если вы наткнетесь на этих людей случайно, вы тут же развернетесь и уйдете. Друзья вновь замолчали - мать Лиса попала в точку. - Немедля. Развернемся и уйдем. Мать Лиса хотела еще что-то сказать им, но тут раздался тот самый звонок в дверь. - Я с вами еще не закончила, - ткнула в них пальцем молодая мать, покидая комнату, где кипели праздничные приготовления. Ни здоровье, ни силы не покидали молодую женщину, на улице все постоянно называли ее девушкой. Она легко пролетела над лестницей, едва касаясь ногами ступеней, и подбежала к двери. Звонок раздался еще раз, и она открыла. За дверью стоял человек в форме посыльного. Вид у него был мрачный. - Добрый вечер, - поздоровался он, не добавив лицу обычной улыбки посыльного. - Добрый, - откликнулась молодая мать, которой тут же передалось настроение гостя. - Входите, пожалуйста... - Нет, спасибо... - Замялся тот. - Меня просили только передать... К вам ведь сегодня должны были прийти двое... - Должны были, но не пришли. - Они, видимо, задержались в пути... - Давайте я позову мужа, - сказала молодая мать. - Нет-нет, не стоит, - заверил ее посыльный. - Меня просили передать устно любому взрослому... У вас ведь сейчас живут двое чужих детей, не так ли? Она кивнула. - Тогда вам наверное стоит передать им, что их родители в ближайшее время вернуться не смогут. Посыльный, наконец, выдал то, ради чего пришел и теперь мялся у дверного косяка, выжидательно глядя на хозяйку дома. Хозяйка дома же изменилась в лице. И явно ждала еще какой-нибудь информации. И пусть она хотя бы будет сказана не так сухо и по-деловому. - Это то, о чем я думаю? - Просто спросила она. - Боюсь, что так. То, куда они попали можно смело называть пленом. Я не знаю как вы скажете об этом детям, да и стоит ли говорить. Впрочем, это вам решать. Сверху послышался смех. - Ну, я пойду? - Идите, - сказала молодая мать и закрыла за недобрым вестником дверь. Обратно на верх она поднималась тяжело и медленно. В комнате царил все тот же радостный бедлам. - Мам, ты хотела еще что-то нам сказать? - вежливо спросил Лис. Мать мягко поглядела на двоих друзей своего сына, которые скоро, возможно, превратятся в сирот. И не имела ни малейшего представления, как сказать им об этом. О том, о чем она еще хотела их предупредить она и вовсе забыла. - Нет, все хорошо. Идите, развлекайтесь. Дети, пожав плечами, влились обратно в толпу людей у новогодней елки. Но сами переглянулись - пришли вести, прекрасно поняли они, и вести эти могут быть только об одном. Праздничная суматоха наполняла собой комнату. Глава 5 Елена вошла в распахнутый дом. На коврике возле книжных полок уже благополучно дремала Искра. Собака, почуяв появление хозяйки, встрепенулся и виновато глянул на нее. Елена хотела уже сказать ей что-то вроде "Плохая собака", но передумала. Вместо этого она вынула, наконец, из-под свитера синюю книжку и положила на стол, где обычно пила чай. Человек из ее прошлого должен был придти с минуты на минуту, и за это время необходимо успеть хоть чуть-чуть прибраться, чтобы не стыдно было. Елена позадергивала шторы во всем доме, чтобы прикрыть зияющую синюю пустоту за окнами, именуемую неодинокими вечером. Летом она обычно оставляла окна в доме открытыми, и штор не трогала - свежий ночной воздух тихо гладил их, и Елене становилось спокойнее. Книга лежала себе на столике, там куда ее и положили, и щекотала ей нервы. Не отдавая себе отчета ( или прекрасно все понимая? ), сознательно или нет, Елена положила ее туда с умыслом - узнает? Человек из прошлого, наконец, пришел, и пришел не один. - Знакомься, это Наоко. Она художница. Наоко, это Елена, она... Повисло молчание. В кого время превратило Елену он и не знал, а за ту короткую беседу, состоявшуюся на улице, так и не удосужился поинтересоваться. -...Она моя бывшая одноклассница. Елена улыбнулась Наоко, не зная что сказать. Наоко тоже улыбнулась, а затем и легонько поклонилась хозяйке. Не долго думая Елена поклонилась в ответ. За те несколько минут, что Елена провела дома, она успела "одомашниться" уборкой и упругим собачьим теплом Искры. А от пришедших разило уличной свежестью и холодом ( он стряхивал с волос Наоко снежинки ), и ей казалось, что она впускает в дом что-то чужое, и немного агрессивное. Вместе с человеком из прошлого вернулось ощущение, которое она испытывала, когда была ребенком и подростком - свежесть от людей всегда ей казалась признаком взрослости, так пахло только от взрослых. И он, запах, приходил с двойным чувством - завистью, вполне очевидной для некоторых тогда, но совершенно неуместной теперь, и ничем не объяснимым отвращением. Едва она почуяла это, как понадобилось уйти, просто уйти. И передернуло, захотелось в противовес чего-то теплого ( где-то в доме лежат плюшевые игрушки, посаженные как в тюрьму - в ящик ). - Как хозяйка, я должна угостить вас чаем, - сказала она и повела их на кухню. Гости расселись за кухонным столиком, на котором лежала синяя книга. Елена украдкой поглядывала на Человека из прошлого - не выдаст ли себя чем-либо? Не выдал. Зато оживилась Искра - она вдруг поднялась со своей подстилки и упругой молодецкой походкой ( при Елене давно уже так не ходила! Двигалась почти всегда лениво и мягко, чем напоминала ей большую лохматую кошку ) направилась к гостю и села перед ним, гордо вытянувшись. На какой-то момент он застыл, глядя на собаку. - Ну вылитый Аптекарь! - Удивленно сказал он. - Это его внучка, - улыбнулась Елена. Внучка Аптекаря вдруг положила морду гостю на колени. Елена почувствовала, что ревнует - раньше Искра ни с кем таких вольностей себе не позволяла. - Искра, как тебе не стыдно! - Наставительно возмутилась хозяйка. - Она же тебе мешает, давай уберу ее... - Да ладно! - Сказал гость. - Пусть останется... Давно он уже не чувствовал искреннего собачьего тепла - Аптекарь остался в городе, с родителями гостя. И теперь с детской радостью он потрепал теплые искрины ушки. Наоко, которой он много рассказывал о своем псе, тоже решила погладить Искру. Беседа, начинавшаяся неловко и надолго замершая, стала теплее и дружественней. Только гости не замечали, что хозяйку дома явно гложут какие-то волнения... За окном уже все было белым-бело - хлопья снега густым одеялом накрыли улицу Серпантина. Звуки с улицы стали приглушеннее. Елене и гость из ее прошлого сидели теперь одни - Наоко устала в пути и легла спать. Теплая и мягкая постель, которую хозяйка заботливо расстелила для нее, приняла ее в обьятья и девушка сразу уснула. На столе между Еленой и ее гостем горячими потоками оплавлялась свеча, расплавленный воск ручьями лился на пол, но двое не замечали этого. Гость все рассказывал где он был, что видел, а Елена молча смотрела на его лицо и пыталась разглядеть на нем прежние черты, те, которые видела на нем, тогда еще не предавая им особого значения. Увы, время безжалостно стерло все те наивные черточки влюбленного семнадцатилетнего парня. Лоб, раньше гладкий, теперь покрывали хмурые морщины. Все остальное вроде бы не изменилось, конечно повзрослело, но... Не хватало чего-то. Вот, он реже улыбается. И смотрит теперь по другому - раньше-то и глаза на нее поднять боялся, а теперь глядит ровно, твердо и равнодушно. - А ты изменилась, - улыбнулся наконец он. Наверное Елена одарила его очень выразительным взглядом, мол, удивил тоже, не неделю не виделись все таки, что он поспешил добавить: - Взгляд изменился. - Да? И что же в моем взгляде не так? - Почему сразу и не так? Просто я тебя помню совсем другой. "Так и скажи - молодой" - подумала Елена. - Она молодовата для тебя, не находишь? - Поинтересовалась Елена. Гость промолчал. - Это, конечно, глупо, - после долгой паузы произнес он. - И ты, наверное, не помнишь уже... Перед тем как уехать... - Не попрощавшись... - ...Я оставил тебе одну вещь. Не то чтобы она была мне нужна, хотя да, нужна... Мне просто интересно - как она? "Она лежит перед тобой! Говоришь, нужна тебе, а даже не можешь вспомнить, как она выглядела." - С ней все в порядке. - Хорошо! - Просто сказал он. - Знаешь, я ведь тоже устал в пути, и глаза слипаются, щипет... - Намек поняла, - улыбнулась Елена. Глава 6 Утром гости торопливо ушли. Отблагодарили за ночлег, что-то еще говорили на прощание... Сейчас уже утро ( считай - день ) и уже вежливо прийти в дом, где дети... Дом вновь опустел, но Елена надеялась - ненадолго. На своем законном месте стыдливо притихла Искра. По взгляду собаки хозяйке сразу стало ясно, что питомице стыдно за вчерашнее. Елена усмехнулась про себя, но виду не показала - постыдится, вернее будет. Делать вновь было решительно нечего. Елена открыла окно - с улицы пахнуло мокрым снегом. Почти как весной. Вот тут-то Елена и открыла вновь синюю книгу. Впервые, за прошедшие двадцать лет. Все это время она думала, что обретет и любимого человека, и новых друзей. Друзей она растеряла, и ни один из тех, на чьей шее она смыкала запястья, как оказалось, не любил ее. А семнадцатилетний юнец, не мужественный, не красивый, не ловкий - любил. Хоть и не мог поднять на нее толком глаз. Елена сидела на полу и уже долистывала последние страницы книги. Долгий бой, в котором Елена атаковала, поддавалась, вела переговоры, перевоспитывала, убеждала, убеждалась, пыталась даже программировать словами поведение окружавших ее людей - проигран. Надо отдать Елене должное - поражение она приняла сразу и безоговорочно. И многолетний камень, наконец, упал с сердца - иллюзия кончилась. Стало легче. Елена поставила синюю книгу обратно на полку. Закрыла окно ( по коже уже бегали мурашки ) и закатала штанины брюк до колен. Этим же утром Ярослав неторопливо шел вниз по улице, скрипя талым снегом. Он покинул свой дом с радостью, не забыв запереть дверь своей комнаты. Мрачное изображение города, нарисованного этой ночью, с собой не взял. Он и так шел прощаться. На встречу ему поднимаясь вверх, медленно, тихо беседуя, шли двое - мужчина и девушка. Было еще утро, кроме них троих на улице никого небыло. Мужчина обратился к Ярославу и спросил, как найти дом, если они забыли его номер. Назвал фамилию жильцов. - Вам порядочно вверх, - пожал плечами Ярослав. - На несколько витков вверх, и через ворота. Ярослав назвал им номер дома и пошел себе дальше. Хоть их семьи отделали ворота витков, в свое время он ходил в одну школу со старшей дочерью хозяина указанного дома. Потом же он стал откровенно плевать на учебу и его выгнали из школы. А эта девушка наоборот, едва достигла восемнадцати сразу и сильно прыгнула вверх, оставив семью на более нижнем витке. Надо же, когда-то его взяли в школу для более высоких семей. Не за статус, за возможности. Но Ярослав принялся отделять свои возможности и способности - те, те которые считал благородными от тех, которые в нем упорно пытались развить, но он их считал низкими. Такого самоуправства со своим материалом - учеником - не прощает ни один учитель... Самый гостеприимный дом на свете встретил Ярослава открытой дверью. Искра завиляла хвостом давнему другу, не удостоив его, впрочем, более горячим приветствием - лежа на своей подстилке, она раздумчиво наблюдала с нее за миром. - Привет, - улыбнулась ему Елена. - Чаю хочешь? - Привет, - откликнулся Ярослав. - Не откажусь. - Как там твои? - Поинтересовалась хозяйка, не поворачивая к нему головы. Неторопливо, тихо и как-то мерно она хлопотала себе на кухне, превращая обычное приготовление чая в маленькое творчество. Что бы там нибыло этой ночью, кто бы ни приходил, незачем было обращать на это внимание молодого друга. Елена говорила просто, просто улыбалась, все стараясь делать "как ни в чем не бывало". - Дело движется к логической развязке, - ответил Ярослав. - Скоро, должно быть, меня настигнет твоя участь. - Ты чем-то недоволен? - Да вроде бы нечем. Хозяйка поставила на столик две чашки чая, села за стол боком к столу и положила ступни на стоявшее рядом кресло. Был у них такой молчаливый секрет - Ярослав часто любовался ее ногами. Елена прекрасно знала об этом, и каждый раз к приходу друга старалась обнажать их. Просто однажды, два лета назад, сидели они так же как и сейчас за столиком и пили чай, беседовали ни о чем, Ярослав вдруг вытащил блокнот и, замолчав, принялся рисовать ее. Елена тоже замолчала и замерла, не шевелясь, словно боялась спугнуть художника. А когда он закончил рисовать прерванная беседа продолжилась вновь, словно и не прекращалась. Время от времени, навещая ее, он вновь замолкал и начинал рисовать. Все чаще он изображал ее ноги, оттачивая на бумаге гладкие линии ее икр и щиколоток. Сегодняшняя пауза, повисшая над столом, была напряженной. Елена немного подождала, не достанет ли он блокнот. Но мысли художника были сегодня где-то далеко. - Тебе ведь уже есть семнадцать? - Спросила хозяйка. Ярослав молча кивнул. - Значит ты получишь дом, когда твои переберуться наверх. И будешь жить один-одинешенек, как и я. - Не думаю, что останусь в городе. Ты ведь уже знаешь об этом собрании? - Весь город знает, - кивнула Елена. - Знает и молчит об этом. А ты, значит, пойдешь туда? И думаешь, они возьмут тебя с собой? - Возьмут-невозьмут - значения не имеет. Сам пойду, прибьюсь к ним как-нибудь. Елена молча поглядела на него. Не шутит ведь. - Зачем? - Мне здесь не место, - пожал плечами Ярослав и уставился в окно. Елене вдруг пришла в голову странная мысль: если бы они жили в каком-нибудь портовом городе за окном бы блестело утреннее море, и Ярослав, выглянув в окно, смотрел бы сейчас на него. Ярослав поставил опустевшую чашку на блюдце и прищурил глаза - снег этим утром был бел и ярок, принимая в себя солнце. - В этом городе есть ты, и ты - единственный человек в мире, что меня понимает. Но пойми меня правильно - мне одиноко. И терпеть здешних людей я больше не в состоянии. - Значит, ты прощаешься? - Тихо произнесла Елена. - Значит, прощаюсь. И, уже подходя ко входной двери, добавил: - Я оставлю тебе ключи от своей комнаты. После того как мои переселятся можешь зайти и взять картины. Если, конечно, хоть одна из них тебе и вправду понравилась. "И что у них за мания?..." Елена торопливо поднялась и окрикнула Ярослава. - Знаешь, сегодня ночью ко мне приходил человек, которого я не видела двадцать лет. Я знаю что он когда-то любил меня. Он рассказывал о себе, он очень изменился. Я, видимо, тоже. У него есть девушка, молодая... Ярослав, не снимая ладони с дверной ручки, произнес: - Ты его любишь? - Не знаю. Я теперь понимаю, как я его недооценивала. Но мы оба... Он приехал на это ваше собрание. - Как его зовут? Елена назвала имя. Оба они недолго постояли у выхода на улицу, затем Ярослав кивнул и вышел. Прощание, неловкое, неправильное, наконец завершилось - входная дверь захлопнулась и дом опустел. Елена поднялась на второй этаж. Она редко бывала там.Спальня родителей, ее детская и пара других комнат теперь либо пустовали, либо наоборот были забиты ненужными вещами. Самой Елене для жизни было достаточно первого этажа дома, с кухней и гостиной, в которой спала. Елена вряд ли могла бы толком сказать, зачем она вдруг пришла в свою старенькую детскую. Быть может, она в первый раз за долгое время слепо послушалась веления сердца. Елена открыла старый шкаф и на нее глянул оттуда большой ящик из грубого серого картона. Вытащила, открыла. Положила на пол и сама, как ребенок за игрой, села рядом, заглянув внутрь. Там сидели ее старые мягкие игрушки. Они не выцвели, не покрылись пылью. Картонный плен надежно сохранил их внешний облик. Игрушки смотрели на нее большими пластмассовыми глазами. Мягкие, теплые, наивные - они были похожи на детей, которых кто-то злодейски посадил в тюрьму. На двадцать лет. Только если человек на двадцать лет угодив за решетку, вышел бы оттуда изменившимся до неузнаваемости, то игрушек время не тронуло. Они не выросли, никого не предали, никем не крутили. Какими их создали, такими и остались. Только какой-то детской обидой повеяло из коробки. Большие глаза их тоже были совсем детскими, смотрели на нее снизу вверх, с ее колен, и осуждающе, и с надеждой, и с непониманием. Дети ведь не понимают и не принимают несправедливости. А злодеем, заточившим игрушек в ящик, была, конечно, сама Елена. Прекрасно помнила это. Ее тогда охватила какая-то мания - она прятала, либо просто истребляла все, что могло бы продемонстрировать ее детскость. Была почему-то очень уверенна - без революции в себе во взрослый мир не войдешь. Елена достала из ящика одну мягкую игрушку, и приложила к груди. Ее подарила когда-то мама. Маленькой Елене тогда было пять лет, она впервые в жизни подхватила ангину и никак не могла смириться с этим фактом. Но стоило маме принести ей эту игрушку, она тут же пошла на поправку - просто забыла об ангине, целиком погрузившись в нового друга. За коробкой с игрушками обнаружилось другое сокровище. Елена дрожащими руками вытащила из шкафа стопку школьных тетрадей. Открыла первую попавшуюся - это была тетрадь по истории. Медленно Елена листала страницы и понемногу вспоминала это ощущение - как сидела за партой, как болтала с подругами, как со скуки разрисовывала листы тетради вместо того, чтобы конспектировать. Школьный запах, шум, по-дурацки огромные школьные стены. Елена смотрела на строчки, незнакомые, и с трудом верила в то, что все это написано ее руками. Словно в прошлой жизни... Елена, наверное, долго еще листала бы тетради, но снизу вдруг послышался грохот и лай. Хозяйка с шумом скатилась по лестнице и увидела как ее любимица бросается на входную дверь, непривычно запертую. Глава 7 У самых первых ворот Серпантина, там, где гора уже перетекла в подножие, расположился небольшой палаточный городок. Тут жили и посланники из других городов ( чтобы пообщаться с управленцами Серпантина им пришлось бы довольно долго топать вверх, ведь в городе небыло транспорта, так что городские начальники сами спускались к ним вниз; к тому же Серпантин был закрытым городом, без сотен бумажек никого выше четвертого витка не пустили бы ), те, кого готовили в послы, да и те, кто уже был состоявшимся дипломатом, но по каким-то своим причинам предпочитал дожидаться командировок не дома, в Серпантине, а в палаточном городке. Жили в этом городке и такие люди, которых предпочитали как бы и не замечать. И уж точно общаясь люди никогда не говорили о них. Не то чтобы боялись, но просто мало ли что... Это были те, кому жизнь в Серпантине опостылила. Кто быльше не мог жить на одной прямой с другими, пусть и прямая эта была изогнута, подстраиваясь по силуэт города. С ними не говорили - не потому что брезговали, нелюбили или боялись. Нет, просто боялись признать факт их существования, а заговорить с ними и означало признать их. Когда такие люди приходили всем и все сразу становилось понятно. Молча, им просто отдавали новую палатку. Сами они тихонько общались между собой, рассказывали друг другу как и почему оказались тут, за воротами города. Те, кто живут здесь "по долгу службы" иногда близко подходят к ним, прислушиваются. И, как бы нибыло им близко то, о чем говорят бросившие все, они молчали. Всегда. Наверное, сдесь и часа не проходило, чтобы кто-то из дипломатов не задумывался - а сам бы он, не будь он вне города "по долгу службы", вот так бросить всех и вся... Угрюмее прочих был тот, кто уже десяток лет служил привратником. Он открывал и закрывал главные ворота города. Он открывал ворота и тогда, когда кто-то молча, опустив голову, подходил к ним. Вопросов не задавали. Даже не смотрели в их сторону. На привратнике почти зримая висела тяжелая кулиса - это все были тяжелые, ощутимые взгляды, из тех, которые и надо бы бросить куда-то в сторону, но почти некуда. Привратник каждый раз находил, куда. Он лицемерил десятилетиями, и все эти десятилетия упругими и душными, как подушка, тучами, громоздились вокруг него. А ворота всегда отворялись с тяжелым скрипом; шаги того, кто покидал город звучали мерно и гулко, как биение спокойного сердца. Когда жизнь в палаточном городке начинала по-своему кипеть ( туда-сюда сновали молчаливые послы с картонными папками ) тишина убегала и отсюда. Никто из этих людей, находящихся сдесь "по делу" ни днем, ни ночью не мог ни на минуту присесть и просто поразмыслить, какими ветрами его сюда занесло. Люди и днем и ночью были заняты серьезными делами. Именно поэтому они все время ходили с кислыми лицами. Они с легкостью сжигали свое время сутками, того требовали правила, правила общения, например, в подобном обществе. Сдесь однажды собрались трое старых друзей, которых изрядно пошвыряло по миру, кто-то из них постарел, кто-то только повзрослел сильнее, но все трое, собравшись, вновь помолодели. И, конечно, тут же принялись вспоминать. Вспоминали все подряд: улицу, дома, школу, родителей, смешное, грустное - все. Прошло много времени, прочие "поселенцы" уже успели сделать немало важных дел, а эти трое сидели кружком у котелка и болтали. Вдруг, тот из них, кто первым стал отцем, чтобы направить разговор в новое русло сказал, мол, какие странные игры занимают теперь детей. Решили припомнить, во что играли сами. И припомнили, почему бы и нет. Они втроем тогда собрались во дворе одного из их домов, уже никто не мог вспомнить, у кого. Постепенно подтянулись и другие дети, поскольку все собравшиеся были мальчиками, решили поиграть в войну. Дети разделились на две команды и, разобрав игрушечное оружие, разбежались кто куда. Играли так недолго, потом решили, что если с обеих сторон будет предоставлен хоть какой-нибудь приз, станет азартнее. Покопались в ненужных вещах. Так уж случилось, что то, что ненужно одному человеку, может быть страстно необходимо другому... Игра стала жестче. Дети теперь чаще бросали игрушечное оружие и разбирались, кто прав, а кто нет банально, кулаками. Как это часто бывает, одного из мальчиков довели таки до слез. Чтобы замаскировать данное упущение ( чтобы игра не кончилась! ) юные воители из чужой команды решили взять плаксу в "плен". Проще говоря, запихнули упирающегося парня в старый шкаф, валявшийся во дворе. Через некоторое время союзники пленника ( трех друзей среди них небыло, как небыло их и среди тех, кто обидел парня ) решили узнать, куда дезертировал их воин. И услышали всхлипы из шкафа. Игра моментально остановилась и обе стороны принялись выяснять, кто прав, кто виноват. Переговоры, постоянно перемежаясь потасовками, переросли в ссору. Дети дрались друг с другом за обиженного товарища; никто, впрочем, самого товарища из шкафа вытащить так и не удосужился. Трое друзей смотрели на них, и понимали - их сверстники получают искреннее удовольствие от ссоры. Они отперли старый шкаф и погнали всех прочь. И очень радовались, что эта глупая игра кончилась. Вечером каждый из них рассказал о случившемся отцу. Один отец написал гневное письмо в школу - куда смотрят преподаватели и чем дети заняты во время занятий. Другой просто дал сыну денег и посоветовал "завести больше друзей". А третий решил разучить с сыном пару-тройку боевых приемов, чтобы в следующий раз вопросов о правоте просто не возникало. Кстати тот, кого учили драться и сам стал в последствии отцем первым... Вдруг каждый из них замолчал. Так молчат те, кто неожиданно получил сильный и злой удар от родного человека. Тот, кому отец вручил письмо в школу, сейчас вез в город дипломатическое послание из другого города, с просьбой помочь разобраться в охватившем его конфликте. Тот, кому отец дал денег, вез важные бумаги с бюджетом, сметами, планами... А тот, кого учили драться - документы, содержащие сведения о разработке нового оружия... Молчание, нависшее внезапно над этими тремя было таким упругим и болезненным, что все в палаточном городке стали невольно оборачиваться в их сторону... А главное - все тут было очевидно и просто. На поверхность и цели, и мысли людей, их мнения, сколько не скрывай их вылезали наружу. Отношение друг к другу тоже было по-трущебному простым. Казалось бы, что тут может быть непонятным? Если даже тот, кто с трудом выучился читать и писать понимает подобные правила жизни... Но был один человек, который не понимал решительно ничего. Глава 8 В просторной комнате, превращенной на один раз в маленький зал, резко стало как-то душно и неуютно, когда в нее вошли двое. Один был маленького роста, лыс, немного толстоват. Двигался он, тем не менее, быстро и стремительно, немного деловито. Глаза его защищали прямоугольные очки, в синих глазах, если бы кто-то мог поймать его взгляд, увидел бы отсутствие какой-либо агрессии, ненависти или презрения. Небыло в них и особой заботы о чем-либо, ни лишней теплоты, ни особой заинтересованности в чем-то. Его взгляд мог бы сообщить, что он пришел на работу, сегодня его работа ему немного претит, но он все равно справится с ней. Но почти никто его глаз и не разглядел. Как только он сел за общий стол, он тут же принялся тщательно протирать очки, со всей возможной обстоятельностью подходя к этому занятию. Эту процедуру он повторил несколько раз, затем она ему, видимо, все-таки наскучила. Тогда его внимание привлекла ручка, и он основательно ее изучил. Так за все заседание он ни разу толком и не взглянул на собравшихся. Второй был молод, высок, его волосы свисали до плеч. В отличее от первого, этот, как только сел за стол, предварительно с какой-то изнеженной леностью расположив себя на стуле, тут же принялся разглядывать собравшихся. Его глаза смотрели на всех равнодушно. Он внимательно разглядел всех, потом, видимо, так и не найдя для себя ничего интересного, лениво отвернулся в сторону. Он действительно был очень высок, даже сидя он был намного выше своего коллеги, и при этом очень худ. За глаза его наверняка называли жердью. Сдесь так же присутствовал и хозяин дома. Он смиренно сидел за столом, сложив на нем руки как школьник. Он был глубоко погружен в себя, закрыл глаза, тихо размышляя себе о чем-то. Иногда глаза открывал и просто смотрел в пространство перед собой, где никого не было. И пока заседание не началось, в тишине, он так и просидел ни разу не пошевелившись. Может быть, он думал о детях, занимавших себя чем-то в глубине его дома; о детях, которые дали обещание не подслушивать этого разговора... Человек из прошлого Елены вальяжно развалился на стуле и то и дело тихонько переговаривался со своей девушкой. В этот момент он всегда улыбался ей, смотрел на нее весело и игриво. Но время от времени, в те моменты, когда и перешептывания утихали, он отворачивался и смотрел куда-то вперед. Глаза его были мутными, в них читалось и напряжение, и усталость. Потом он, словно накопив в себе сил, вновь поворачивался к своей девушке, вновь улыбался ей, и смотрел на нее с теплотой. Сюда пришел Ярослав, хоть его никто и не звал. Он просто уселся на стул, и внимательно оглядел людей. И его почти никто из этих людей не привлек. Лишь на Наоко он задержал взгляд, отметив, что был бы не против нарисовать ее. Пока Человек из прошлого хмуро глядел в воздух, Наоко, поймав взгляд Ярослава, лукаво улыбнулась ему, и подмигнула. Еще в зале присутствовали пустые стулья. Тощий глянул на часы и, вздохнув, сказал: - Это все? Не густо. - Но в принципе, достаточно, - произнес лысый, оторвавшись от протирания очков и полюбовавшись задернутыми шторами. - Нам хватит. Этими словами двое открыли собрание. Все повернулись к ним, ожидая объяснений. Ярослав с отвращением поглядел на тощего. Высший виток, значит? И это оно каждый день может видеть Храм, и уж наверняка заходил в него. Вот ведь... Человек из прошлого был к двоим председателям равнодушен. Ни он, ни уж тем более Наоко уже давно не жили в Серпантине, он обзавелся гражданствами в других городах, она в Серпантине и не была никогда. Поэтому он, как он считал, мог позволить себе свысока смотреть даже на тех, кто жил на высших витках. Наоко и вовсе явно относилась к происходящему как к забавному приключению. Интереснее всего на начало собрания, отреагировал хозяин дома ( Ярослав отметил это и сразу почувствовал уважение к этому человеку ). Он воззрился на заседателля с нескрываемым отвращением. Даже очкарик успел отметить это, не говоря уже про тощего. Очкарик равнодушно разглядывал стол, а вот глазенки тощего сощурились. - Вы уже что-то имеете против? - Что вы, что вы, - сдержано ответил хозяин дома, прямо гладя на тощего. - Против - ничего, - добавил он, своим голосом давая понять что и "за", чтобы это не значило, он тоже быть явно не собирается. - Я бы на вашем месте не был бы столь колюч. Это нелогично - у вас жена, дети... Да еще и чужие дети в доме, и неизвестно, сколько это еще продлится... Тощий не смог сдержать неприятной улыбки. Потом все-таки стерел ее с лица ( крайне неприятно видеть, как улыбка, пусть даже и оскал, так быстро покидает свое законное место ). Он опять заговорил, силясь придать голосу хоть какие-то теплые нотки. - Ладно. Как бы там ни было, время огласить цель собрания. Больше людей, видимо, уже не будет. Вам, наверное, известно об Архитекте? Город к юго-востоку от нашего. Город, выше нас развитый технически. Город, с которым мы только-только начали налаживать отношения. Лысый вздохнул, и продолжил речь коллеги. - Видете ли, Архитекта долгое время была закрытым городом. Люди там зажаты, скованы... Давно там небыло приезжих, десятилетия... Прежде, чем начнутся официальные церемонии, рукопожатия, ленты... Чтобы небыло лжи, нам хотелось бы направить туда несколько горожан, просто для того, чтобы люди, не имеющие ничего общего с официозом, с этими всеми отношениями, сами наладили отношения друг с другом. Подружились, рассказали друг другу о жизни каждый в своем городе... Вот, собственно и все. - И все? - Удивленно спросил Ярослав. - Как видите, все очень просто, на первый взгляд, - сказал с расстановкой тощий. - Только сложности все равно есть. Мы могли бы послать туда особых людей, но боимся, что жители Архитекты могут неправильно понять это... Неделя пути туда, неделя обратно, и две недели там - месяц. Тишина наполнила зал. Каждый думал о чем-то своем - Ярослав, например, хотел покинуть Серпантин, а вот возвращаться... Время шло. Люди перебирали события жизни, которые могли бы связать их с городом настолько, что покинуть его стало бы решительно невозможно. Время двигалось вперед, как-то даже равнодушно: все меньше оставалось таких воспоминаний, которые бы выдержали критику, а те немногие, которые все таки ее выдержали, были, быть может, раз и навсегда стерты временем. Ветер взвыл вдруг, взметнув в воздух снежные хлопья. В зале потянуло морозной свежестью. Кое-кто из собравшихся зябко обнял себя. Тишина и задумчивость брали свое до тех пор... Пока, сквозь порывы ветра, холод и сонную, задумчивую усталость, от слабой освещенности, в глазах, сквозь густые потоки мыслей, сквозь тяжелые, грузные думы, окутавшие некоторые головы, не послышался громкий собачий лай. Он доносился из-за окна. Затем все услышали решительные шаги ( грубоватое и бодрое похрумкивание снега ). Дверь распахнулась и в зал быстро и громко вошла Елена. Вслед за ней, пьяноватая от мороза, пошатываясь, ввалилась Искра. - Не опоздала, я надеюсь? - Спросила Елена, занимая свободное место. Искра устроилась рядом, и по традиции задумчиво положила свою голову на колени хозяйке. Люди отряхнули с себя сонность, и с интересом уставились на нее. Все они немного знали Елену, не говор уже о Человеке из прошлого и Ярославе. Но сейчас Елена едва ли походила на себя обычную. Лишь Ярослав распознал перемены в Елене: глаза ее сияли решительно и страстно. Она вдруг стала похожа на натянутую струну. И лишь Человек из прошлого узнал это состояние - такой он любил ее видеть когда-то, лет двадцать назад... Появление Елены полностью разбило создавшуюся здесь атмосферу. Все собравшиеся тут по важному делу, каковым они его считали, враз забыли о своих думах и мыслях, о холоде, о усталых глазах. Тишина рванула отсюда прочь. Ярослав поймал взгляд Елены. Ее глаза были теплыми и умными, когда она посмотрела на него, в них лишь стало больше чем обычно жизни и блеска, исчезла ее обычная сонность. Это была все та же Елена, которая всегда позволяла ему рисовать себя. Ярослав посмотрел на Человека из прошлого - он узнал его, "выдала" Наоко - в его глазах был страх. Лысый вздохнул. Не желая начинать ознакомительную речь заново, он просто бросил Елене: - Не опоздали. Намечена только основная задача. Если же необходимое число согласившихся на эту экспедицию не наберется, она, само собой, не состоится. Пока остальные думают ( тут тощий позволил себе тихонько хмыкнуть ) я коротко сообщу вам о цели похода. Слышали о городе Архитекта? Вот. Нам бы хотелось набрать небольшую группу простых жителей Серпантина для того, чтобы они попытались найти общий язык с такими же простыми жителями Архитекты. Вот и все. Это займет всего месяц. - На мое согласие даже не надейтесь, - негромко, но уверенно сказал хозяин дома. - У меня дети... - Мы и не надеялись, - пожал плечами тощий. - Дети так дети. - А вот мы, пожалуй, съездим, - легко и дружественно сообщил всем Человек из прошлого, таким тоном, словно соглашался на прогулку. Наоко коротко кивнула в знак согласия. - Я поеду, - бросил в пространство Ярослав. - Вам бы стоило рассказать где мы остановимся, дадут ли нам проводника и гида, как там обстановка вообще? - Громко сказала Елена, вальяжно закинув ногу на ногу. В ее голосе слышался жесткий и бескомпромиссный сарказм. Всем и так было очевидно, что на эти вопросы можно дать положительные, даже любезные ответы, но это и будут только ответы. Зато теперь всем стало ясно, что Елене эти двое с верхних витков так же ненавистны, как и прочим собравшимся, не причастным к управление городом. Елена задала эти вопросы, и теперь очень внимательно, подчеркнуто внимательно смотрела на двоих. С интересом. Хотела узнать, что эти будут там блеять в ответ. Первым заблеял толстый. - Вы будете поражены, но вам дадут проводника. Если установите приятные отношения с местными, то получите и гида. Обстановка там не такая уж и неблагоприятная. Теперь к власти пришли грамотные управленцы, которые не скупятся... Елена прервала его. Про управленцев ей было неинтересно. - Это мне не надо. Насчет ночлега? - Старый вопрос, - пожал плечами тощий. - До недавнего времени Архитекта была закрыта на въезд и выезд, гостиниц там не троили. Но, думаю, вам место найдется. - Тогда вот вам еще вопросик. Почему вместе с простыми горожанами не едет никто из более высоких витков? Это могло бы создать благоприятное впечатление, - с наивным видом спросила она. И прибавила, уже не скупясь на иронию: - хотя бы видимость, впечатление-то создать вы способны? Лысый вздохнул. Тощего же передернуло. - Могли бы, - сквозь зубы ответил он. - Мы могли бы... Надо же, сколько у вас вопросов! - А что, есть лимит? - Лимита нет. А насчет посланников с более высоких витков - честно скажу, не знаем. Нам сказали просто ознакомить вас с деталями. - Но ведь вы же попросили нас задавать вопросы, из этого следует, что вы способны давать ответы. А "не знаю" - это все-таки не ответ. - И тем не менее, - скривил губы высокий, - прыгнуть выше головы мы не можем. - Какая бездарность наших управленцев! - Почти восторженно воскликнула Елена. - Уж не собираетесь ли вы давать советы? - худой побагровел и скрипел зубами. Видно было, что он, конечно, пытается себя сдерживать... - Пейте чай с ромашкой! Успокаивает нервы, - засмеялась Елена. - Вот вам мой совет... Остальные "путешественники" молча праздновали победу. Высокий был в бешенстве. Большего в их положении "снизу" они и достигнуть не могли. - Еще вопросы есть? - Ядовито спросил тощий. - Ой, куча! - Жизнерадостно сообщила Елена. - Но я их, так и быть, задавать не буду, пожалею вас, бедненьких. А то еще хлопнитесь в обморок, как нежная барышня... Тишина, возвратившаяся вновь, звенела. И в этой тишине раздался равнодушный, деловой голос толстого. - Мне кажется, собрание стало каким-то несерьезным. - Мне кажется, - прошипел худой, - оно и небыло серьезным изначально. - Ладно, вернемся к вопросам, - сказал толстый, внимательно разглядывая вазу, стоявшую в углу импровизированного зала. - Так вы идете? Елена придала себе героический вид, прижала руки к груди и закатила глаза... И стала выдерживать паузу. Долго держала. Очень долго. И все молчали. Даже худой подавил в себе желание сказать "ну?!". - Ох, так и быть... Мы с Искрой поедем. - Тогда все, - решил подвести итог Лысый. - Всем на сборы даются сутки. Завтра в это же время вы должны будете прибить в палаточный городок у подножия горы. Двое с верхних витков молча смотрели, как люди тихо встают со своих мест и покидают собрание. Первыми вышли дамы ( включая Искру ). Последним собрание покидал хозяин дома. Он неуверенно посмотрел на двоих, которые внимательно смотрели на него. Наконец вышел. - Ну и как? Приятно тебе? - Угрюмо спросил Лысый. - Мне - нет. Но они делают это на благо города, - ответил худой. - Города... Никакого города нет, а есть лишь люди, которые в нем живут. - Люди и есть город. - Все равно. Жертвовать одними ради других - мерзость. - Они сами хотят уйти отсюда, это же видно, - хмуро сказал худой. - Мы им делаем своеобразный подарок, ведь в ближайшее время других "путешествий" не предвидится. - Тебе что-то уже известно? - внимательно посмотрел на него лысый. - Ничего. Но ведь тенденция... - Ладно, молчи уж. Тенденцию он заметил. Люди непредсказуемы, да и в мире царят законы, которые мы не понимаем, и хорошо... - Хватит. Разговор был окончен. Двое покинули зал. Глава 9 Утро встретило палаточный городок ледяной росой. Такой влажной зари не помнили даже старожилы. Едва рассвет встряхнул людей, в городке началась такая суета, какой давно уже небыло - кто-то вытряхивал палатку - она была вся мокрая, хотя даже в дожль оставалась сухой, хотя бы изнутри. Кто-то торопливо искал место потеплей для своих вещей - по дурости вытащил их на ночь на просушку. Кто-то занялся посудой, вся она теперь была полна ледяной воды. Когда солнце полностью показалось из-за горизонта в городке послышались первые чихи, кашель, у кого-то уже обнаружилась температура. Ничего этого он уже не видел - как только понял,что утро будет громким, что люди сегодня не на шутку решили демонстрировать друг другу свою "занятость", серьезность, он тут же взял свою ( сегодня не только интересную, но и очень мокрую ) книгу, которая основательно "потолстела" за ночь, и направился в единственное в лесу место, куда не ходили люди. Сегодня уж точно... Сдесь словно все четыре времени года встретились разом - кругом стояли зеленые, летние, деревья, но камни, покрытые желтоватым мхом, напоминали и об осени. Иногда сюда с гор спускался мороз, одевая желтые листья в иней. Сдесь бежала не то речушка, не то ручей, которая часто несла талые воды, льдинки, снег, дышала свежестью. Это приятно напоминало о весне. Именно сдесь он часто сидел, в дали ото всех. Мечтал, читал редкие в палаточном городке книги, просто думал о своем. Замирал, убивая в себе сожаление. Просто он однажды решил бросить все и всех. Но с нуля жить не начнешь, а в будущее взять оказалось нечего. Отчеркнул. Этакий человек без прошлого. Ему было девятнадцать лет, усмехнуться про себя есть повод - вот так, потеряв всех людей ( все живы, успокойтесь. Но ведь можно потерять и живых ), он мог смело сказать что ему всего-то несколько месяцев. И что сегодня случилось с миром? Словно зная о чем-то таком, о чем сами люди друг другу еще не рассказали, небо сощурилось, как обиженное дитя, безнадежно пытающееся скрыть набегающие слезы. Вот-вот должен был пойти дождь. Даже речка сегодня бежала как-то торопливее и по-городскому, словно стараясь унести как можно больше своих волн подальше. Люди в палаточном городке были раздражительны и друг на друга обижены, вели себя так, будто бы каждый знал про другого что-то такое, о чем молчал лишь из вежливости. Совсем зашкалили случаи намеков, которые и так в любую погоду царили в палаточном городке. Участились случаи вежливости. Люди старались быть более официальными. И ему, даже в тишине, даже под шум воды, читалось как-то тоскливо. Он стал невнимателен, мысли то и дело улетали куда-то прочь. Потом и вовсе закрыл книгу - наступал кульминационный момент действия, и ему не хотелось увидеть его "сегодняшними" глазами. Он сидел на камне, на который, для мягкости, подстелил старый, рваный почти во всех местах, свитер, который уже давно только для этого и использовал. Отклонился спиной на ствол дерева, как на спинку кресла, положил книгу на колени, закрыл глаза. Странно... Глаза слипались, словно устали. Не выспался? Или действительно устал? Глубоко вздохнул. И, наверное, действительно немного задремал... А точнее откровенно уснул. Глаза открыл не сразу - сначала долго соображал, что его сморило. Потом - что такого спокойного и доброго сна у него давно не было. И уже после этого почувствовал, что рядом кто-то есть.Этот кто-то сначала мягко примкнул к нему с правого бока, но теперь, почувствовав, что он больше не спит, стремительно отбежал в сторону. Он поспешил открыть глаза. Та, которая была рядом, когда он спал, испуганно смотрела на него большими синезелеными глазами, выглядывая из-за дерева. Волосы цвета лазури мягко прикрывали ее наготу как длинный свитер безрукавка, до талии. - Ты была со мной тут, рядом? - Тихо спросил он, почему-то боясь ее напугать. - И зачем ты только очухался, - с укором в голосе произнесла она. Голос у нее был тихий и мягкий, как и река, звеневшая рядом. - Что ты тут делала? - Спросил он, не зная что сказать. - Ничего, не бойся. Тебе тут не холодно? - Мне-то нет, - сказал он, и в его голосе впервые за долгое время заскользила ирония. - Мне тоже, мы привыкли жить наедине с природой. Ты тут так часто бываешь! - С моими... соплеменниками... Мне с ними тоскливо и скучно. Мне с ними говорить не о чем, равно как и им со мною. Потому и прихожу сюда. Они сюда не ходят, далеко. Шелест ручья, или речушки, мягко и вкрадчиво проникал повсюду - он спрятался между листьев деревьев, он холодной дымкой льнул к камням, он невидимыми нитями звенел в воздухе. У нее голос был такой-же, и мягкий, и ласковый, и по-девичьи звонкий, и очень живой. Она медленно, осторожно показалась из-за дерева. Уставший от своих отвернулся, покраснев. - Можно, я рядом? Он пожал плечами. Тихим лазурным облаком она приблизилась к нему. Пахнуло свежестью и, почему-то, мятой. - Почему ты отвернулся? Молодой человек промолчал. Он был очень устал, он был слишком затюкан той толпою, которая день и ночь... Он был слишком одинок, чтобы взять и сказать себе - бред. - Почему отвернулся? - А ты меня не стесняешься? - Нет. Хотел спросить еще, кто она, откуда, почему обратилась к нему? Потом вдруг передумал, и спросил: - А ты от своих что ли прячешься? Потом украдкою посмотрел ей в глаза, и с удивлением увидел ( такое человеческое, немного испуганное... ) что она его понимает. И рада тому, что он понимает ее. Хоть Чуть-чуть. С ними обоими... Быть может потому, что сегодня, сейчас, никто из них никуда не торопился, потому, что они так медленно, неторопливо, вдумчиво и непринужденно перекидывались фразами, потому, что стесняться друг друга было уже глупо и бесполезно, они плавно, и совершенно "не больно" нашли общий язык. Время от времени из леса долетали обрывки свежести, а за ними дуло как-то массивно и грандиозно, как бывает только перед праздниками или когда ждешь с волнением что-то, очень хочешь этого и идешь себе по дороге, мечтая, а тебя подхватывает и несет, словно воздух понимает твои эмоции и разделяет их. Тогда, когда такая свежесть начинала бить им в лицо, он силился накинуть, или даже надеть на нее свой свитер ( не тот, на котором сидел, конечно, а она все упорствовала, говорила что ей одежда не нужна, что она прекрасно перенесет любой холод, в отличие от него, кстати. И пыталась одеть его на него обратно. Потом сдалась, не потому, что замерзла, конечно, просто это было его тепло, и пахло оно им. Девушка впервые в жизни как-то очень зябко обняла себя ). Вот что напоминает это чувство, подумал он, обнимая ее укрытые шерстью свитера плечи. И этот ветер... То же чувство, как когда ты торопишься домой, на улице прохладно а до дома уже чуть-чуть, и ты подзадориваешь себя, думая как там сейчас тепло и уютно, думая как спрячешься дома от ночи и холода, хотя бы до утра... А если в доме тебя ждет такое вот создание любой мороз тебе нипочем. В палаточный городок прибыли те, кто собирался оставить Серпантин и ненадолго, с дружеским визитом, посетить другой город. Весьма известный... Ярослав накануне торжественно ознакомил своих с желанием покинуть город. Реакция, к его удивлению, была никакой - мать пожала плечами, сестренка как сидела на коленях у псевдопапочки, так и осталась сидеть. Сам псевдопапочка промолчал, но его физиономию едва-едва перекосила довольная усмешка - наконец-то этот лишний покидает их междусобойчик. Ярослав так же молча пошел к себе, собираться. Елена взяла с собой только самое необходимое. она вообще впервые в жизни покидала город, поэтому ее представления о необходимом были довольно смутными. Например, она неприменно решила захватить с собой шарф, длинный, цветастый и очень теплый. Никаких компасов, карт, атласов, веревок и специальных спичек в ее доме не водилось. В конце концов, трезво рассудила она, все это захватят с собой мужчины, а заодно и что-нибудь, о чем она, небось, позабыла. Зато обнаружила дома кухонную утварь, легкую и складывающуюся. Еще - множество теплых вещей, несмотря на то, что они собирались на юго-восток, ей, почему-то,казалось что в дороге они порядочно померзнут. Еще много чего захватила. Колебалась только чуть-чуть. Когда посмотрела вверх - там на полке стояла синяя книга. Взять или не взять? Сердце настоятельно советовало взять. Но что-то ( не разум, точно )подсказало ей, что не стоит... Человек из прошлого и Наоко вообще не собирались - они ведь были в этом городе гостями. На улице все они, как ни странно, встретились. И молчали. Никто просто не знал, что сказать. К воротам подошли все еще молча. Привратник был в ужасе - всякое повидал, но чтобы сразу четверо? Двоих он, правда, узнал - не местные. Значит пришли, и уводят с собой? Один совсем молодой ведь. Как бы то нибыло, ворота он открыл молча, и так, словно собирался не четверых человек выпустить, а просто приоткрыл форточку, проветрить. Для воздуху просто. Четверо вошли в палаточный городок. Реакция постоянных жителей городка была никакой - то ли просто знали, кто и зачем, то ли перестали чему-либо удивляться. Ну целых четверо, ну собака... Нас тут таких... Один из людей, впрочем, увидев, что четверо каких-то новеньких болтаются без дела подошел и просветил их - проводника еще нет, ушел, когда вернется не сказал, с ним такое бывает, привыкайте. Как вернется, тогда и поговорите. Оставалось только ждать. Речушка тихо журчала. Двое, рассказавших друг-другу все, теперь сидели тихо и задумчиво. Теперь обоим лишь сильнее казалось - вот разорвут сегодняшний день, и никогда больше не увидятся, потеряются. Значит, необходимо тянуть время. До последнего. В сердце у обоих щемило - одна встреча - это так хрупко. И так безнадежно неповторимо. И нужно бы кому-то что-то сказать, но молчали. А ведь знали же - чем дольше они пробудут вместе, пусть и молча, пусть и даже не глядя друг на друга - им хватит и одного ощущения, одного чувства, говорившего что он, что она рядом - тем сильнее будет боль при расставании. А расставание неизбежно. Молчание звенело, река звенела. Воздух был прохладен и влажен. Книга сильнее разбухла. Девушка вздохнула. Он набрался смелости, и решил просто коснуться ее ладони. Девушка с криком отбежала от него в сторону;копна лазурных волос легким ветром пролетела мимо него, обдав каким-то новым ароматом. В нем небыло уже не свежести, ни холодка, зато на него пахнуло чем-то теплым, как будто фруктовым... С трудом очухавшись от охватившей его эйфории, он посмотрел на девушку, и, видя как она испуганно держится ха руку, к которой он только что прикоснулся, спросил: - Ты что? - Тихо, вполголоса. А затем шепнул: "Извини..." - Нельзя касаться, - обиженно сказала девушка. Она перестала держать ладонь, и из глаз ее боль уже ушла, но испуганная дрожь все еще била ее. - Прости... - Я не о том, - выдавила улыбку она. - просто так уж исстари повелось... Это древнее.. Тебе не стоило, разве ты не знаешь? - Не знаю. - Мужчине нельзя любить русалку. Иначе на него ляжет древнее проклятье. А если коснется ее, то любое прикосновение причинит ей боль. - Какое? - Тебе лучше не знать... - отвечала она. Он медленно подошел к ней, и обнял за плечи. - Я просто больше не буду впрямую прикасаться к тебе, - спокойно сказал он. Девушка почти поверила его спокойствию. Но было в ней что-то, что говорило - нельзя. Это надо оставить... - Ничего не получится, разве не видишь? Она вновь замолчала. Парень сам был удивлен тому, что отчего-то радовался. Отсутствие прикосновений, быть может, думал он, сделает все более чистым. Что до проклятья - страха не было. Он просто чувствовал - пока она рядом - ничто не страшно, а все что против них - и вовсе мелко. Он поглядел ей в глаза и увидел - в свое " не получится " она, как и он, верить не хочет. Дети есть дети. Взрослые могут до посинения придумывать запреты, умный ребенок всегда знает как их обойти.Лису и друзьям не нужно было подслушивать беседы,тем более что это вроде как запрещено. Они так и не стали бы этого делать, как они сами решили. Подобные речи всегда грешат обилием воды, намеками, ухмылками. Как и новость о собрании быстро разлетелась по "прямой" города, так и само содержание собрания уже через час небыло новостью для нижних витков. Вот это-то содержание, выраженное самым простым и доступным языком, дети и узнали уже через час после окончания беседы. Новости вообще очень быстро распространялись в городе... Те, кто умеет слушать, всегда узнают их первыми. Лис и компания отличались поразительно пронырливостью, эта пронырливость была и поводом для гордости, и простым средством к существованию. Дети давно уже поняли, что нерасторопность и скованность родителей никак их жизни не улучшит, что родня угробит любой подвернувшийся им шанс. Время самим улучшать свое существование. Победить страхи ( в том числе и боязнь темноты ), преодолеть препятствия, двигаться к назначенной цели... Беда в том, что дети давно уже поняли - причиной скованности и степенности родителей являются они сами. Слухи в городе летят еще быстрее. Двое друзей Лиса гостили у него, пока их родители были в отъезде. Они состояли в дальнем родстве, поэтому Лис с друзьями называли свои семьи, когда те собирались вместе, просто родней. Родня теперь разделилась, и требовалось узнать, что сталось с оставшимися двумя третями семейства. Узнали. Что две пары дипломатов семейства находятся в Архитекте. Что их положение неизвестно. Что Архитекта город опасный, и дороги туда так просто не найдешь. Что сегодня туда собирается посольство. Сложно сказать, смогли бы дети принять какое0нибудь другое решение. И уж точно совсем не подумали, чем они смогут омочь родным. Но они и не ставили себе задачу помочь. Они хотели узнать. Все ли хорошо... И из совершенно недетского стремления возникло недетское решение. Там - дорога, опыт, развитие... А не жизнь в этом стоячем болоте.