Как будто мы сами знаем

—Их прошлое? Джину, сидящий рядом с Руми на кровати, очевидно обескуражен ее вопросом, совершенно внезапным, особенно среди их глупых и бессмысленных, но очень приятных в своей расслабленности и, в сути, безинформативности россказней. Игла, сшивающая фетр ещё одной маленькой шляпы, мерки для которой снимала с Дерпи сама Руми, выпадает из его рук, прямо к черной ленте, лежащей на одеяле; даже Дерпи, развлекающийся с неваляшкой, которую они ему купили, оборачивается к ней, когда звучит этот вопрос, словно это действительно было что-то настолько странное. Только лишь Сасси, незаинтересованно читающая какой-то каталог случайного магазина мебели, делающая вид, что она не планирует украсть и эту шляпу заодно, даже не поднимает на нее ни одной пары глаз, делая вид, будто их вообще в этой комнате нет. Джину же, подняв иглу и приложив ее вместе с пальцем к губам, задумывается, через примерно минуту ожидания вздыхая и качая головой. —Никогда не интересовался. Руми даже не пытается скрыть укоризненный взгляд, какой, вслед за ней, изображает и Дерпи, осуждающе глядя на собственного хозяина. Они были его командой и, пусть у них конечно не было таких тепло-сиблингских отношений, как у нее с девочками, неужели он вправду никогда даже не интересовался историями Саджа боев до их знакомства, что уж говорить о спрашивал? За это время она уже достаточно убедилась, что демоны с лёгкостью были не менее человечными, чем сами люди, и это было действительно как минимум странно. Видя то, как на него смотрят, Джину оборачивается в сторону Сасси, ища поддержки, но та лишь взлетает, садясь демоническому тигру на голову, потягивая его за ухо, показывая, что им пора уходить. Не пререкаясь, тот растворяется в полу, весь свой медленный, эффектный уход продолжая насмешливо, почти ехидно глядеть на Джину, что, поняв, что оправданий у него нет никаких, капитулирующе поднимает руки, откладывая их работу в сторону. —Если хочешь, ты можешь спросить их сама. Моментально сориентировавшийся, почти почему-то томный, он, слегка изогнувшись, ухмыляется ей, чуть придвигаясь, словно это была самая низменная шутка на свете, в то время как это, на самом деле, вполне себе рабочая идея! Тот с радостью рассказал ей о своем прошлом когда они виделись раза три, а ещё она хотела его убить, остальные были, конечно, наверняка не настолько открытые, но что мешало ей спросить? —Ты прав! Вскакивая, она отстраняется от Джину, уже почти лежавшего на ней, выбегая в гостиную, пока тот, со все ещё поднятыми руками, падает лицом в постель, под раздающееся из ниоткуда и в то же время отовсюду сорочье стрекотание, подозрительно похожее на истеричный смех. —Чего-то я точно не понимаю в людях… *** Найти других не составляет труда. Нет, даже не так – стоит ей буквально только выйти в гостиную, как она натыкается на то, как Мира, сидя на диване перед огромной плазмой, купленной ими ещё давным-давно, рубится в приставку с Эбби, что, сидя на полу, усердно старается видеть экран из-за ходящего туда-сюда Романса, что с энтузиазмом и жаром, присущим обычно ведущим различных безумных шоу с испытаниями, комментирует их катку в… Это что, Мортал Комбат? —Какой удар! Чести как у жандарма, сила словно Ахиллесово копье! «Как неумелого врача игла – пробьет насквозь и вдруг дыру оставит.»! Эбби даже не пытается слушать его, которому вправду не хватает лишь микрофона, даже выключенного, чтобы окончательно дополнить картину комментатора, с восторгом глядящего на то, как месилово на экране становится все жёстче, Мира – тем более. В конце-концов, когда его фразы становятся совсем уж отстранённым, а сравнения уходят в такие дали, что удивительно, как это умещается у него в голове, она, проводя комбо-удар правой рукой, просто встаёт и, схватив его за шиворот, отбрасывает в сторону, даже не отходя от экрана, а, наоборот, приблизившись к нему почти вплотную, с безжалостным, почти триумфальным выражением глядя на то, как персонаж Эбби рассыпается на куски, пока тот, отбрасывая джойстик, что попадает Романсу в голову, складывает руки на груди, по старым привычкам оголяя впечатляющий пресс. Выглядя так, словно она вдруг создала уже третий по счету хон-мун, Мира, не переставая старательно смотреть исключительно в лицо Эбби, подходит к дивану, вырывая у Бэйби –что все это время, оказывается, лежал на нем, рубясь в какую-то игру на планшете– пачку их фирменной лапши, очевидно доверенной ему на время соревнования, только сейчас вдруг обращая внимание на Руми, что стояла всё это время рядом, решив не мешать. Её злорадно-победоносное выражение мгновенно разглаживается, когда она видит Руми, становясь чуть более жёстким, когда в комнате, выходя из её, появляется Джину, слабо взмахивающий им в качестве приветствия. Фыркнув на него, словно лисица на проходимца, та снова переводит взгляд на Руми, выгибая свою тонкую бровь. —Ты хотела что-то спросить? Она лишь кивает, понимая что Мира, как всегда, безошибочно права. После того, как они решили этот… Кхм, “самодемонический конфликт”, недопонимания между ними окончательно развеялись, оставляя место лишь годам, проведенным вместе, а от этого и безупречному угадыванию эмоций и желаний по одному лишь мельчайшему изменению в мимике, пусть даже не у всех из них очень выразительной. В общем, в том, что Мира моментально догадалась нет ровным счётом ничего удивительного, как и в том, что она выжидательно молчит, не в незаинтересованности, а просто позволяя ей сказать. —Ты знаешь что-нибудь о их прошлом? Эбби, обиженно глядящий в пол и Романс, потирающий ушибленное место, оба переводят взгляд на нее, так удивлённо, что Руми и вправду начинает казаться, что она спрашивает что-то неприличное, вместо совершенно обыденного вопроса. Нормальный он, нормальный! Наверное… В любом случае, Мира только безразлично пожимает плечами, слабо качая головой. —Почему я должна была интересоваться их прошлым? В комнате –с отличной акустикой между прочим– синхронно разносится печальное “Ну Миииира”, от Руми, Романса и, неожиданно, Эбби. Ну и ещё и от Зои, что, словно блестящая стрекоза, резво и неожиданно входит в комнату из кухни, с чайником для заварки в одной руке и нежно-розовой силиконовой лопаткой для готовки в другой. Вся в креме, словно ее уронили в миску, она без вопросов, пусть и с трагичным выражением, отдает чайник Мире, что заливает свою лапшу, а после оборачивается к Мистери, не менее грязному, что хвостиком идёт за ней, делая вид, что его здесь нет и безучастно облизывая венчики от миксера – единственное чистое из всего того, что они принесли. —Ты мне тоже никогда не говорил! Ничего не рассказывал! Тот только издает неясный рокочущий звук, то ли пытаясь оправдаться, то ли показывая, что он и не собирался и вообще остаётся с ней только чтобы мешать каждый раз, как она вертится на кухне, пытаясь восполнить полное отсутствие умения в готовке с момента ее переезда из Америки. Романс же, все ещё потирающий лоб, но скорее нытья ради, чем из реального удара, действует диаметрально противоположно – вскакивает, выходя в середину комнаты и, совершенно не реагируя на недоуменные взгляды, словно рассказчик на спектакле, проводит рукой по горизонту, будто моряк, ищущий заветную землю после долгих лет скитания или, скорее, актер, неумело играющий подобную сцену. —И это правильный вопрос, на который мы с радостью ответим! Поняв, что буквально все в комнате смотрят на него –даже Бэйби, поднимающий на него взгляд с таким видом, будто его разбудили, хотя он определенно точно не спал–, тот прижимает руку к сердцу, определенно не похожему на те сердечки, что появляются рядом с ним, витающие рядом, будто осенние листья, нагоняющие атмосферу. —Историю Джину вы все знаете, пересказал это уже каждый, но как насчёт нас, остальных участников Саджа? Никем не замеченных, не приголубленных! Маленьких, крошечных в колесе жизни, сюжета, чт–!... Потирая переносицу, Джину прерывает его. Где-то на фоне Мистери слабо рычит на Эбби, сказавшего что-то не то. Зои, заинтересованно смотря на разворачивающееся действие, будто они находятся в кинотеатре, тихонько потягивает лапшу у Миры, ни капли не возражающей. —Начни уже. Вся пафосная атмосфера мгновенно слетает с Романса, что готов был уже уйти в историю о зарождении времён, сердечки рядом с ним разбиваются и сыпятся на пол, испаряясь там же. Эбби на фоне, за попытку поступить так же, как Зои, получает по руке. Бэйби утыкается обратно в планшет. —Ты злой, Джину, очень злой. Бобби мне нравится больше. Вот уйдем к нему от тебя и… На этом моменте Джину уже просто кладет ему ладонь на губы, откровенно затыкая. В чем-то Романс был прав – не то чтобы тот был плохим человеком, но управляющим Джину явно был не лучшим. Особенно по сравнению с Бобби. —Твое прошлое. Облизывая ладонь Джину, на что тот брезгливо ее отдергивает, держа так, будто собирается отрезать, Романс смеётся, но тело его напрягается, словно он прикидывает через сколько ему начинать бежать. —Да-да, конечно. И, на всякий случай юркая за диван, подальше от чужого гнева, тот добавляет: —Эбби проиграл, поэтому начнет! Не ожидавший такого выбора, Эбби несколько секунд хлопает глазами, пытаясь переварить информацию, а после вскидывается, заставляя Романса истерично пискнуть и броситься обратно к Джину, что, прекрасно зная, что тот просто придуривается, лишь закатывая глаза, бормоча что-то про наказание за грехи. —Эй! Грозясь ему кулаком, Эбби получает лёгкую затрещину от Миры, что делает это скорее профилактики ради, нежели из беспокойства за Романса. И после откровенно кидает Мистери на другой конец комнаты, когда тот, еле как оттеревшись, чуть лижет щеку Зои, испачканную в креме. Зои же не смущает вообще ничего – она лишь присоединяется к скандированию Романса, что прячется за спиной Джину, показывая ему язык параллельно с тем, как умудряется говорить. —Да-вай, да-вай! Вздыхая, тот садится на диван, оказываясь моментально спихнутым на пол, но уже даже не возражая, привыкнув. Попробуешь тут не привыкнуть, в отношениях с Мирой и Романсом-то. Мда, девочки столько отговаривали её и так волновались насчет Джину, чтобы в конечном итоге не в отношениях из них всех остался лишь Бэйби, единогласно признанный для этого неподходящим во всем, начиная от амплуа и заканчивая собственным характером. —Окей, у меня не очень интересно все равно. Усаживаясь чуть поудобнее, тот вздыхает, массируя левый висок, словно пытаясь вспомнить, что у него вообще было. Она где-то слышала, что после смерти вообще все забываешь. Ох, это поэтому все так реагировали на вопрос? Но ведь Джину помнил, да и они, очевидно, что-то тоже… Ладно, сейчас в любом случае уже поздно: Эбби как раз открывает рот. —Насколько знаю, из всех здесь я самый молодой в плане смерти – всего десяток или два лет назад. Ничего такого удивительного: богатая отстранённая семья, избалованность, нежелание делать то, что действительно нужно. Я занимался всем, кроме настоящей работы: парусный спорт, метание копья, со скуки снялся в паре фильмов и телешоу. Даже айдолом недолго побыл. Тогда, поднимая руку –Интересно, их этому Джину научил? Уж очень часто они использовали этот жест.– и подскакивая, Романс врывается в его повествование, будто неспособный помолчать там, где нет речи о нем. —Поэтому тебя так старательно и завлекали в группу! Ты единственный имел понятие что делать. Не успевает тот даже ответить, как Зои с Мирой, ухватившись за одежду Романса, утягивают его обратно, намекая помолчать и дать послушать. Они все кажутся себе детьми в лагере, что сидят кружком у костра, рассказывая друг другу сказки или, скорее, страшилки, с притихшим дыханием ожидая самого ужасного, но и самого интересного, шикая на каждого, кто мешается, вставая или случайно роняя начавший гореть зефир в огонь. —Но все это было “не то”. Я не мог найти то, что мне будет интересно, чем я увлекусь по-настоящему, а потом семья просто поставила меня перед фактом: я слишком долго страдал ерундой и теперь "должен стать адвокатом”. Руми старается не смотреть в сторону Миры, когда в комнате раздается громкий хруст – это та ломает пальцами бамбуковые палочки, которыми ела, сжимая руку слишком сильно. Богатая семья, которая заставляет что-то делать, просто ставя перед фактом – не лучшая тема для разговора с ней, по крайней мере, когда она не чувствует себя полностью в безопасности и комфортно, чтобы поговорить о своем прошлом. Она не уверена, замечает ли это Эбби, знает об этом или просто решает не задерживаться на этой теме, но в ответ на тишину, что наступает на хруст, словно минута молчания о погибших, тот только машет рукой, показывая, что волноваться не о чем. —Удивительно, но именно это оказалось тем, что мне понравилось, что меня увлекло. Слишком увлекло. Тот кладет ладонь на лицо, пытаясь вспомнить подробности, продолжая молчание ещё чуть-чуть. —Я был просто отвратителен в своей работе. И не в плане плох, в плане… Я оправдывал убийц, сумасшедших, воров и всех прочих, кто этого не заслуживал. Брал тех, от кого даже государственные отказывались. «Адвокаты не отмазывают от срока, они делают так, чтобы он был справедливым.» явно не про меня. Мира кладет палочки на стол с громким стуком; Зои окончательно перестает дышать, ожидая кульминации; Мистери чуть скалится, словно тоже понимает, что сейчас что-то будет; Джину просто закатывает глаза, пытаясь понять за что конкретно из жизни или посмертия ему эта небесная кара. —Я знал, что он был виновен. Понимал, но хотел выиграть дело из чистого эгоизма, из простого азарта, ведь против него были все показания. Я пошел на всё, вплоть до подделки документов, но даже это мне не помогло. А что помогло? Кажется, следующую фразу произносит не только Эбби – все шепчут ее, даже если только губами. —Сделка с Гви-ма. И тот, видимо заразившийся от Романса, довольный этим кинематографичным приемом, крадёт у Миры стаканчик с недоеденной лапшой, выпивая его одним залпом, даже без палочек. Оглядывая всех остальных, он лишь пожимает плечами, словно говоря, что это было ожидаемо. И он, в целом, прав – даже если все имели право совершить ошибку, по ту сторону попадали не за желание помочь щеночкам и воровать яблоки с базара. —А зря. Я выиграл дело, но это оказалось бессмысленно: мой клиент, настоящий психопат, убил меня в тот же момент, как мы вышли из здания суда. Без причин, без мотивов – ему просто захотелось. Он смеётся, глядя на реакцию Зои и Романса, обнимающихся, словно при просмотре той сцены из Короля льва и это, пожалуй, единственное, что помогает всем воспринимать ситуацию без нервов – собственное безразличие Эбби. Это случилось не так давно, это наверняка было болезненно и страшно, но тому было будто совершенно плевать и этим заражались все в комнате. То, насколько Эбби было нормально сглаживало все углы и зазубрины – совсем не похоже на повествование Джину о своем прошлом. И всё-таки Руми благодарна Зои за то, как она, уйдя на кухню, через какое-то время возвращается с кружками какао в руках, вручая их всем, даже тем, кто отнекивается. Давая одну из таких Мистери, что сразу утыкается в нее лицом, она обращается к нему, явно заинтересованная. —А ты? Ожидаемо, тот не отвечает ничем, кроме бульканья, но зато вот Романс, свою порцию уже допивший, снова встаёт, ставя пустую кружку на голову Бэйби, словно на поднос. Спихивая Эбби с его места, он встаёт в середину этого полукруга, привлекая к себе внимание – даже фон на экране, оставшийся ещё с битвы, темный и до сих пор кровавый, дополняет картину, нагоняя жути, будто им сейчас вправду начнут рассказывать про вампиров и гроб на колесиках. В целом, не особо большая разница. —Наш лающий друг навряд ли расскажет многое, поэтому позвольте сделать это вашему покорному слуге! Наверняка вы будете удивлены –или нет–, но он, нелюдимый и тихий, замкнутый и неразговорчивый, был... Писателем романов! Все –кроме Бэйби и самого Мистери– действительно удивляются, выражая это тихим вдохом, даже Джину поднимает брови, пока тот делает реверанс, раскланиваясь, словно он сам только что это придумал, чтобы их поразить. —Да только проблема была в том, что описания у него были так себе. Идеи – гениальные, он весь был из себя таким безумным гением, а вот язык – сухой и скучный. Он упорно отказывался как нанимать помощников, так и вообще пытаться продвинуть себя или хотя бы просто стать сценаристом, в итоге пойдя на что? Правильно–... Тот замолкает, ожидая, пока все поступят так, как с Эбби, но все хранят молчание, не перебивая, и без того прекрасно догадавшись – сделка с Гви-ма. —Я ощущаю себя Дон-Кихотом, который говорит с мешками вместо публики, но да! Да, Гви-ма предложил ему популярность, обещал помочь, раскрутить и в итоге, с моей поддержки этой идеи, он согласился. Но кто вообще доверяет демоническому императору, кроме отчаянных и сумасшедших? Его книга стала знаменита на следующей же неделе, но к тому моменту его уже не было в живых. Даже не особо вслушиваясь в остальное что он говорит, Руми зацикливается на одной лишь фразе, только сейчас внезапно понимая, что Романс и вправду всё это время так подробно и точно рассказывает совершенно чужую историю, которую ему неоткуда знать, учитывая разговорчивость Мистери, кроме как… —”Моей поддержки”? Приходя к таким же выводам, все говорят это синхронно, вызывая такое довольство на лице Романса, словно он сказал это просто для реакции, выдумав подробности. Но нет. Руми уверена – в таких вещах из них не лгал никто. Это же понимали и остальные в комнате. Пока все удивлённо воззряются то на Романса, то на Мистери, что большую часть времени вообще не контактировали, будто друг друга не зная, Бэйби, наверняка даже не слушавший, поднимает руку в видимо типичном для них жесте, отвлекаясь от своего планшета. —Я при жизни был пироманьяком. И он, медленно моргнув, снова утыкается в свои видео со слаймами, совершенно ничем не смущённый. На это уже не отвечает никто. Единогласно, хоть и не сговариваясь, они просто решают забыть этот факт и не думать о том, где и когда он устраивал Великие лондонские пожары. Даже Романс не начинает приставать к нему с вопросами, просто решив продолжить, пока не выяснилось ещё больше шокирующих фактов. —Как вы могли понять, вы не ослышались. Да, я был его ассистентом и по совместительству агентом. Я горел идеей его продвижения, как вещи в руках Бэйби, кхм… Очень хотел сделать его знаменитым, ведь сам, несмотря на любовь к литературе, не умел писать совсем. Любовь к книгам, романам в особенности, не дала мне умения выплескивать на бумагу даже то, что я думаю, что уж говорить о чем-то большем. Качая головой, Джину впервые вмешивается, очевидно тронутый их историей куда меньше, чем все остальные. А может просто желающий как можно скорее уйти с темы, увести всех мыслями от этого, ведь трагичность Романса совсем не была похожа на безразличие Эбби, лишь нагнетая мрак, несмотря на некую комичность его поведения. —Поэтому Мистери пишет нам тексты, а ты нужен для милого лица. Тот фыркает, беря обломок палочки со стола и направляя его кончик на Джину, словно для заклинания, которое заставит его замолчать. —Жестоко, босс, очень жестоко. И всё-таки “Из всех художников, которых я знавал, только бездарные были обаятельными людьми.”, Генри Уоттон, Портрет Дориана Грея. Я – обаятельная бездарность, а он–Кончик палочки переходит на Мистери–это нелюдимое дарование. Поглощённый, одержимый идеей славы, которой я сам не мог добиться, я подбил его согласиться на то, что погубило нас обоих. Это... Было глупо. И больно. Тот вздыхает, отбрасывая обломок в сторону. Мистери, которого это все в теории касается, даже не смотрит в его сторону, продолжая лежать в кружке. —Я погубил нас обоих. Я, в погоне за славой, убил нас и обратил демонами. Это моя вина. Всегда было моей виной. С каждым словом его тон становится все серьезнее, а лицо все темнее. Романс даже перестает играть, трагично выгибаясь и глядя вдаль – он смотрит лишь на Мистери, что, в конце-концов, всё-таки поднимет голову, только на него, четко и громко, уверенно проговаривая каждое слово, так, что это звучит… Извинениями. Что становится понятно, что большей частью он говорил это именно ему, что, спустя какое-то молчание, непривычно для него аккуратно качает головой. Лицо Романса, взбудораженное, взволнованное, сразу просветает, становится мягким и довольным, почти удовлетворённым, сразу успокаивается, а после, оглянувшись, тот наконец замечает напряжение, повисшее в воздухе, хлопая в ладоши и пытаясь развеять его, будто дым. —И всё-таки, именно поэтому я рад, что я здесь. Что я вообще согласился на план Джину, даже зная, что ты… Что он будет там. Впервые прерывая молчание, Мира хекает, ухмыляясь, но Руми, знающая ее, мгновенно понимает – это напускное. Это то самое ее выражение, какое она принимает, когда пытается показаться самоуверенной и холодной, чтобы не показывать уязвимости. —Ну, славы ты добился. Как раз как все твои любимые великие писатели и художники – после смерти. Зои, потускневшая от атмосферы, что обнимает не сопротивляющегося Мистери, мгновенно подхватывает мысль, поддерживая ее со сжатыми кулачками, словно она сама была фанаткой, а не айдолом. —Да, вы вторая по популярности группа во всем мире! После нас конечно, это невероятный результат! Полностью с ними согласная, Руми кивает, соглашаясь – девочки полностью правы и, хоть ей в какой-то мере жаль, что она спросила, прекрасно зная, насколько болезненным может быть прошлое, она рада, что они им рассказали. —Мы рады, что вы здесь. И что даже так вы смогли исполнить свои мечты. Она улыбается, переводя взгляд на Джину и тот, даже не задумываясь, улыбается ей в ответ. Совсем не так, как фанатам, не вежливо и даже вымученно работой, которую он переносил не так хорошо, как они – нежно, мягко, тепло, почти аккуратно в том, как он сгибает губы и глаза, почти что закрывая их, не делая это лишь от того, что хочет смотреть на нее. Руми чудесно знает что он думает сейчас. —Всё-таки, охотницы должны работать на благо не только людей. Какой смысл от хон-муна, если другие разумные существа будут страдать? Переводя взгляд на остальных, она сама улыбается им чуть шире, обнажая поостревшие с момента ее “пробуждения”, как говорили все, не желая обидеть, клыки. —Я рада, что вы счастливы здесь. Но в ответ на это все молчат, переглядываясь. Даже Мистери, ничего не видящий за своей челкой, смотрит то на Романса, то на Зои, то на Миру, словно пытаясь что-то понять. Ей даже становится неловко. Она опять спрашивает, опять говорит что-то не то? Неужели она вправду по–... Не успевает она даже закончить мысль, как, кивнув друг другу, сначала Романс и Мистери, а после Зои и Мира набрасываются на нее, заключая в объятия. Сразу всё понявший Джину только вздыхает, но всё же подходит, приобнимая ее со спины, кладя голову ей на плечо, прямо напротив хмуро смотрящей на него Миры. Эбби, пожав плечами, встаёт с пола и, схватив за шкирку не реагирующего Бэйби, подходит к ним, одной рукой обнимая, одной – прижимая того, который чисто из принципа отказывается даже пальцем шевелить. Бобби, принесший им недавно ставшие трендовыми сладости, приговаривая что-то об эксклюзиве, естественно не понимает вообще ничего, начиная от контекста и заканчивая смыслом, но никто, конечно, и не возражает, когда он присоединяется к обнимашкам, говоря что-то про то, как он ими горд.