II

Дорогой отец, Сегодня я отправляюсь в Ротков. По прибытии я сразу же отправлюсь навестить тебя. Я думаю об этом очень часто, и всегда начинаю плакать. Дмитрий не ругает меня за это, но я точно знаю, что надоела ему своей эмоциональностью. Я бы хотела бы такой как вы с ним, спокойной, отстранённой. Когда Донован усадила меня в это проклятое синее кресло и рассказала, что тебя не стало, я чуть не потеряла сознание, но Дмитрий вовремя вошёл в комнату. Я стараюсь следить за собой, чтобы больше никому не сделать больно, но у меня не получается, я слишком слабая, чтобы быть с вами наравне. Когда мы вернёмся в Оксфорд, я выкину это кресло куда подальше, чтобы оно не напоминало мне о грустном. В ту ночь я не спала ни минуты, только плакала и думала о тебе. Я видела твоё лицо, прямо как в детстве, когда ты отчитывал меня за разбитый сервиз. Мне стыдно, что я причиняла тебе столько неприятностей, а сейчас стыдно за то, что причиняю их Дмитрию. Я написала ту фразу, что ты передал мне по рации, на листке и положила на прикроватную тумбу, но когда вижу её, снова начинаю плакать. Жалкое воплощение слабости. Мне не стоило тогда устраивать это дурацкое чаепитие с куклами. Дочь такого человека, как ты, не должна себе такого позволять. Если Мите Дмитрию нельзя играть, то и мне тоже. Зачем ты позволял мне минутные слабости? Для чего купил мне помаду на тринадцатилетие? Тебе не надо было вводить меня в заблуждение, папа отец. Я бы вынесла строгий режим, научилась бы дисциплине, обуздала бы все свои желания. Если бы у меня сейчас была такая возможность, я бы пообещала начать делать всё, что ты скажешь. Но уже слишком поздно, и ты слышал эти слова слишком много раз. Кроме сервиза, я ещё вспоминала, как ты гладил меня по голове, вернувшись с работы. Ты думал, что я уже сплю, но я всегда ждала тебя. И Митя Дмитрий ждал. Смотрел на меня так злобно, а потом отворачивался к стене. Один раз я подбежала к нему, чтобы обнять, а он вдруг резко махнул рукой, ударив меня по губе. Это был единственный раз, когда он поднял на меня руку, и единственный раз, когда я сумела сдержать слёзы при нём. Ещё помню, как назвала его Митей за столом, а ты резко дернул меня. В тот день Дмитрий потерял свою фуражку, которую носил ещё наш дедушка, помнишь? Потом вы не разговаривали почти неделю, и я не знала, можно ли мне разговаривать с ним, или тоже нужно молчать. С тех пор я обращаюсь к нему как все вокруг. Правда, теперь они стали звать его генералом, но мне, наверное, можно обойтись без звания. Я знаю, ты винишь меня в смерти матери. Я ненавижу себя за тот день. Ненавижу медицину за то, что она ещё не развилась настолько, чтобы помочь ей. Я бы могла это исправить. Но мамы больше нет. У меня в голове вертятся глупые вопросы. Отдал бы ты меня взамен, если мама могла бы вернуться? У меня сейчас совсем ничего не осталось. Только одежда, которую мама когда-то покупала для меня. Я заберу всё с собой в Ротков. Может, это сделает меня капельку спокойнее. Этот дурацкий лист почти насквозь промок. Я снова облажалась, папа. Я бы написала всё заново без единой слезинки, но Дмитрий сказал мне быть готовой к шести. Я знаю, что его подводить нельзя. До скорой встречи, отец. Я оставлю это здесь, в своей комнате, и, наверное, не буду перечитывать, когда вернусь. Мне ещё много чего нужно тебе сказать, и я предпочту сделать это в Роткове. С любовью, Анна