Темнота, в которой ты дышишь (Драко/Гермиона)

Часть 1 Хогвартс пахнет мокрым камнем и чужими слезами. Как будто его отмывали, но так не отмыли. Как будто стены стараются молчать, потому что всё ещё слышат крики. Всё осталось. И одновременно с этим всё умерло. Даже портреты в старинных рамах делают вид, что спят. А лестницы при движении скрипят не от старости, а от чувства вины. Гермиона идёт по коридору медленно и обреченно. Стараясь не думать о том, что всерьез согласилась вернуться. Выжила. Значит, надо жить. Но никто не сказал, как. Она смотрит в спину Гарри и Рону, идущим впереди. И злится про себя, как уместно и правильно эти двое снова смотрятся в школе. А ведь это они ей всегда казались здесь лишними. Гермиона пытается сменить фокус внимания и натыкается взглядом на Малфоя, стоящего у стены. Как будто потерял опору и прижался. В идеально чёрном. Платина волос серая при этом свете. Взгляд — спокойнее, чем раньше. Но всё ещё острый. Она смотрит не отрываясь, будто изучая диковинный экземляр. Как ты посмел сюда вернуться? Он — сначала глядит будто сквозь нее. И вдруг, неожиданно для самого себя, встречается с ней глазами. — Неужели снова в бой за баллы Гриффиндора? — почти вежливо. — А ты решил доучиться на человека? — привычно ощетинивается. И тут же прикусывает внутреннюю часть щеки. Как это неуместно и по-детски глупо. Но что-то внутри ёкает: как в старые добрые, пока еще все были живы. *** Вечером в Большом зале — официальная речь. Минерва МакГонагалл говорит спокойно, без лишних слов: — Мы понимаем, что вернуться — не значит забыть. В школе открываются анонимные группы. Чтобы говорить. Или молчать. Условия простые: вы не называете имён. Не видите лиц. Не приближаетесь друг к другу. Всё остальное — на ваше усмотрение. Никто не аплодирует. Даже Поттер не двигается. Все сидят как на похоронах. Слово "психолог" звучит будто ругательство. И никто не смеётся. И Гермиона, конечно, не собиралась идти. Ей показалось это жалким. Или опасным. Или обоим сразу. Но в следующую секунду уже стояла у порога той комнаты, которую назвала Минерва для входа в группу. *** Темнота. Не страшная. Укутывающая. Защищающая. Как будто можно быть никем. И тебя за это не проклянут. В комнате — тишина. Завеса. Магия, глушащая всё, кроме дыхания и слов. Никто никого не узнаёт. — Мы не знаем, кто вы, — взрослый женский голос: усталый, но настоящий. — И не хотим знать. Здесь можно говорить. Или молчать. Выбор всегда за вами. Гермиона садится в угол. Спина — к стене. Кто-то рядом дышит. Чуть сбивчиво. Она молчит. И неизвестный — тоже. Часть 2 На зельеварении пахнет жжёным. Что-то пошло не так — кто-то снова перепутал ингредиенты. Но у Гермионы всё правильно, конечно. Как всегда. Потому что если не правильно, то всё рухнет. Потому что правильность — это последнее, за что она может держаться. Порядок вместо паники. Контроль вместо крика. Никакой поэзии. Просто способ не сойти с ума. Малфой кидает взгляд через плечо. — Грейнджер, ты добавила чабрец до или после вербены? Голос у него спокойный, почти ленивый. Растянутый, как у человека, которому давно всё надоело, но он всё ещё здесь. Потому что выхода нет. Потому что война закончилась, а привычка говорить осталась. Как привычка курить. Как привычка выживать. Он говорит, потому что молчание — это комната, в которой слишком много мёртвых. — После. Как и написано. — сухо. — Жалко. Я надеялся, что ты ошиблась. Было бы почти человечно. Она хочет ответить. Очень. Что-нибудь, что порежет. Но сжимает губы. Преподаватель проходит мимо: а она прилежная ученица. Ей надо быть хорошей. До судорог. Малфой улыбается. Беззвучно. Как будто пробует — получится ли. Через полчаса они одновременно тянутся за одним и тем же флаконом. Их пальцы встречаются. Гермиона дёргается. Он нет. Смотрит. — Ты дрожишь, Грейнджер. — тихо. Как будто не говорит, а отмечает. Как температуру тела. — У тебя руки холодные. — ещё тише. Почти ласково. Почти по-настоящему. Она не смотрит. Берёт флакон. Уходит. Но потом весь урок ощущает его взгляд. Как шрам, которого не видно. И ненавидит себя за то, что уделяет ему столько внимания. *** Вечером — снова комната. Завеса. Темнота. Тишина. Без света. Без лиц. Без пощады. Кто-то говорит — про брата, про запах крови, про то, как сердце замирало на ровном месте. Это всё важно. Но не то. То — приходит позже. — Я не могу нормально спать. — говорит мужской голос. Ровно. Устало. Как будто повторяет это в сотый раз самому себе. — Всё время снится, что не успел. Хотя вроде бы всех спас. Но во сне всё по-другому. Там я всегда виноват. Пауза. Слишком долгая. — Знаете, что самое страшное? — выдыхает. — Когда всё закончилось... стало хуже. Потому что теперь никто не объясняет, как надо жить. Только говорят: живи. А как? Тишина. Та, что прилипает к рёбрам. Гермиона не сразу отвечает. Она не знает, кто это. И даже не догадывается. Этот голос — чужой. Хрипловатый, будто поцарапанный изнутри. Не похож на никого из её круга. Не похож — и слава богу. Она даёт ему имя. Не в слух. Про себя. Просто чтобы как-то отделить от остальных. Чтобы не спутать. Чтобы не бояться. "Мистер N", — первое, что приходит в голову. Коротко, грубовато. А потом, чуть подумав, переименовывает голос в "Рокс" – чтобы это звучало обычно и не интересно. — Когда было плохо, было хотя бы понятно, что делать. Держать строй. Прикрыть. Сражаться. А теперь — просто быть. И никто не учит, как это делается, — она подводит итог. Никакой драмы. Просто констатация факта. Как медицинская карта. Молчание между ними уже не тянущее. Оно — как старая ванна: холодная, греющая, привычная. Он не отвечает. Она не спрашивает. Но между ними — трещина, в которую может просочиться что-то живое. Если не спугнуть. Если даже дышать аккуратно. Часть 3 ...Они получают отработку за какую-то глупость. Кто-то толкнул кого-то на лестнице. Кто-то не извинился. Кто-то сказал что-то не так. Или слишком тихо. Или слишком громко. Никто уже не помнит, что именно. Только напряжение — осталось. Филч вешает список. Две фамилии рядом. Грейнджер. Малфой. Она закатывает глаза. Он улыбается. По привычке. Как будто ничего не значит. Хотя еще как значит. Особенно сейчас. Особенно с ней. Они приходят вечером. В кабинет уборочного инвентаря. Пыль, тряпки, запах чего-то кислого. Слишком тесно для равнодушия. Филч что-то бубнит. Уходит. Оставляет ведро и перчатки. Как будто всё это можно отмыть. — Чистим. Без магии, — бросает он напоследок. — Руками. Гермиона берёт тряпку. Начинает с пола — размеренно и слишком правильно. Малфой начинает со стен — хаотично и бездумно. Несколько минут — только скрежет щёток. Только дыхание. Только невозможность не слышать другого. — У тебя всегда так? — бросает он, пока натирает стену. — Порядок, контроль, этическая чистота даже у ведра с водой? — Удивительно, как ты всё ещё не задохнулся от собственной язвительности, — отвечает она, не поворачиваясь. — Наоборот. Это мой способ дыхания. Попробуй как-нибудь. Вдох на сарказме, выдох на самоиронии. Она усмехается. Невольно. Как будто тело реагирует быстрее, чем мозг. Он делает шаг ближе. Ненавязчиво. Но чувствуется. — Ты правда считаешь, что знаешь, как правильно? — А ты правда считаешь, что знаешь, как жить неправильно — и этим гордиться? — Кто-то должен отстаивать противоположную точку зрения. Равновесие, и всё такое. — К сожалению, ты не противоположность. Ты просто хаос в красивой обёртке. — А ты — скука с хорошей дикцией. Пауза. Он улыбается. Она — почти тоже. Уголки губ чуть дрогнули. Не больше. Они возвращаются к ведру. Но напряжение между ними уже пахнет сильнее хлорки. Руки вытирают пол, а внутри — что-то мешает дышать. Как будто они оба держатся за роли. Слишком сильно. Он молчит. Она не смотрит. Но в комнате становится теснее. *** Темно. Завеса. Никто не знает, кто здесь. Но он знает — она точно пришла. Девушка с голосом, как лёд в виски. Как тишина перед грозой. Как что-то слишком честное, чтобы не оттолкнуть. Он называет её про себя — «Соль». Не потому что горькая. Потому что на рану. Потому что не забывается. Потому что нужна. Потому что боль, от которой хочется жить, а не умереть. Она рядом. Он слышит, как она дышит. Узнаёт. — Я не знаю, как говорить без брони, — он начинает, планируя снова ее спровоцировать. — Раньше хватало сарказма. Сейчас — он мешает. Пауза. Она не говорит ничего. Но дыхание меняется. Становится ближе. Тише. Он продолжает: — Я помню, как стоял в коридоре, когда всё рушилось. И не знал, что делать. Я ведь думал, что готов. Что смогу. Но я просто смотрел, как умирают. Как здание шатается. Как мир рушится. И не сделал ничего. Молчание. — А теперь… — он выдыхает. — Всё вроде бы есть. А внутри — пусто. И за это не судят. Это, блядь, даже хуже. Потому что ты живой. И никто не обвиняет. А ты хочешь, чтобы кто-то закричал: "Ты виноват". Она говорит, наконец: — Пусто — иногда это награда. Передышка. Между тем, кем ты был, и тем, кем ещё не стал. И если честно... лучше уж так, чем снова потерять себя, пытаясь быть кем-то для других. Он почти смеётся. Но не может. Горло перехватывает. Он не знает, кто она. Но это неважно. Соль. Так он её зовёт. Так он её слышит. Так он её боится. Потому что знает: если услышит этот голос днём — не сможет смотреть в глаза. Часть 4 Глава 4. Между строк После войны восьмикурсников сажают за отдельный стол в Большом зале. Как будто они теперь отдельная каста и могут навредить своим мрачным видом остальным. Ни со своими, ни с чужими. Гермиона сидит у края. Она не ест, она следит. Рефлекс. Как на посту. Рядом Поттер. Где-то дальше — Уизли, Лонгботтом и другие. Тепло. Безопасно. Но не по-настоящему. Недалеко от неё смеются. Не громко, но отчётливо слышно, о чём говорят. — Они правда думают, что закон что-то изменит? — голос Малфоя. Его ни с кем не перепутать. — Поддержка магглорожденных, компенсации, новые комиссии. Отлично звучит. Только поздно. Это как клеить штукатурку, когда стены сгнили. — А ты что предлагаешь? — спорит с ним Тео. — Изменить систему с двух сторон, — отвечает Малфой. — Потому что она сломана. Гермиона поднимается со своего места. Сначала она хочет уйти, но в итоге не может совладать с собой. Не кричит — но говорит слишком чётко: — Это удобно — критиковать. Особенно если раньше сам был против нас. Малфой поворачивает голову. Спокойно. Почти с интересом. — Я не был против. Я был напуган. Разницу чувствуешь? — он будто ждал, когда она вклинится в их разговор. И теперь ощущает удовлетворение. — Удобная отмазка. Ты всё ещё не в силах говорить прямо о том, что происходило. — А ты всё ещё в силах говорить лозунгами? Потрясающе. Почти как летом, в Министерстве. Ему не стоило этого говорить. Нет. Он должен был промолчать и не касаться событий лета, когда Грейнджер, стоя рядом с Поттером, яростно защищала обвинённых слизеринцев. Малфой тогда всем своим нутром чувствовал, как она не согласна с тем, что делает. Но роль правильной девочки и подруги Гарри толкала её оправдать подсудимых. А теперь она подходит к нему, похоже, чтобы влепить пощечину за происходящее тогда и сейчас. И Драко поднимается со своего места, чтобы встретить. Все замолкают. И в этой тишине она слишком громко произносит: — Я хотя бы пыталась. Все семь лет. И в Министерстве. И даже сейчас. А вы всё ждали и ждёте, что кто-то придет и спасет. И все решит. Он подаётся вперёд, слишком резко и пугающе: — Тебе не стоит говорить о том, чего не знаешь! Грейнджер от неожиданности делает шаг назад. Неудачный. Спотыкается — и он ловит её. Рефлекторно. За предплечье. Пальцы ложатся точно на шрам от Беллатрисы. Он чувствует дрожь. Она — тоже. Но не убирает руку сразу. Он отступает — как от ожога. И почему-то злится. Не на неё. На себя. Глаза не встречаются. Только дыхание. Неритмичное. Сбившееся. Слишком живое для тишины. Что за представление вы оба устроили? И чего хотели этим достичь? *** Сегодня психолог говорит спокойнее обычного. Просит выбраться из привычного. Из одиночества. Из угла. Предлагает разбиться на пары. Гермиона вздрагивает. И тут же, почти автоматически, тянется вниманием в темноту. Ищет голос. Шорох. Тишину, в которой звучит "Рокс". Кто-то делает шаг ей на встречу. Она тоже. Не видит — но садится рядом. На пол. Колени к груди. Пальцы сжаты в замок. Они молчат. Долго. Как будто договариваются, кто начнёт. Или гадают, тот ли человек перед ними. В итоге он нарушает тишину: — Как ты теперь? Как тебе в школе? После всего? — Мне здесь тоскливо и мерзко. Не стоило возвращаться. Не стоило думать, что получится исцелиться и всё забыть. — Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Во мне борются двое: я прежний, который был счастлив закрыть глаза на происходящее. И я нынешний, который прозрел и теперь не может справиться с этим. Пауза. Потом Гермиона выдыхает: — Я сегодня поругалась с одним человеком... Он замирает. Сердце начинает колотиться быстрее. Подсознание Драко мгновенно подсовывает сцену в Большом зале. Грейнджер... Только бы это была не ты... — Кажется, очень важным для меня человеком. Мы оба сказали то, чего не должны были. Слишком жёстко. Но я почувствовала себя живой. Я была так счастлива в это мгновение. Драко стирает догадку. Нет. Это не она. Просто совпадение. В последнее время в Хогвартсе слишком много ссор. Они снова молчат. Слов больше нет. Но появляется что-то другое. Спокойствие. Как будто рядом — человек, который тебя не боится. Не требует. Просто сидит рядом и дышит с тобой в одном ритме. Они не двигаются. Потому что это — единственное место, где дышится полной грудью. А слова так неумело все это разрушают. Часть 5 Они остаются последними в классе. И, пока их вопросы утихают, преподаватель спешит покинуть аудиторию. Он устал. Слишком много слов, слишком мало простых ответов. Драко и Гермиона остаются одни в кабинете Защиты от тёмных искусств. Пахнет пеплом, кожей и чем-то металлическим. Они снова спорили. И снова поняли, что говорить — легче, чем молчать. — Осталось только убраться и закрыть за собой, — бросает преподаватель, выходя. И чуть тише, себе под нос, добавляет: — Или задушите друг друга здесь, если не в силах остановиться. Только меня больше не трогайте. За ними хлопает дверь. Тишина. Неловкая. Давящая. Слишком длинная. Драко едва заметным движением палочки заставляет предметы на партах разлететься по своим местам. — Болит? — спрашивает он, бросая взгляд на предплечье Гермионы. Сухо. Но не безразлично. Она вздрагивает. Не потому что вопрос неожиданный. А потому что слишком точный. — Нет. Не больше, чем обычно, — отмахивается. И тут же жалеет. Потому что это неправда. — Я не хотел... — И не в тебе дело, — коротко. Тишина возвращается. С грохотом. Драко указывает на дверь. И они оба покидают класс. Идут рядом. Слишком близко. Почти плечом к плечу. Он чувствует её шаг. Она слышит его дыхание. Оба — на пределе. У поворота он останавливается. Она — тоже. Как будто договариваются без слов. — Ты всё время сильная, — говорит он. — Даже когда нет смысла. Как тебе с этим? Она смотрит на него, не отрывая взгляда. — А ты всё время защищаешься. Даже когда я не нападаю. Он делает шаг ближе. Нечаянно. Или специально. Она — не отступает. Пауза. Хочется. Обоим. Просто прижаться. Сбросить напряжение. Просто на секунду забыть, кто они. Он почти касается её руки. Она почти подаётся вперёд. Но что-то держит. Голос в темноте. Это не та близость, которую ты на самом деле хочешь. Это предательство. Они остаются неподвижными. И это хуже, чем если бы сорвались. В уже такую необходимую темноту он приходит первым. Она — через минуту. Они оба улыбаются — телом. Не лицом. Садятся ближе. Сегодня ближе. Потому что не могут иначе. Он первым: — Ты когда-нибудь боялась быть счастливой? Она отвечает сразу: — Всё время. Ведь за него обязательно придётся расплачиваться. Он смеётся. Глухо. С облегчением. Как будто кто-то нашёл слова, которые он сам не смог бы собрать. — Я боюсь даже хотеть. Потому что тогда есть, что терять. А я слишком долго терял. Она говорит: — Ещё в счастье я боюсь забыть. Что со мной было. Что я прошла. — И? — Иногда кажется, я выжила — но не живу. Он хочет сказать «я рядом». Но молчит. Потому что если скажешь лишнее — потеряешь это место. Она тоже хочет спросить. Кто он. Почему именно он говорит так, что становится легче. Но не спрашивает. Они оба думают об одном. Почти одновременно. О том, как это глупо. И как прекрасно. Что кто-то есть. Кто слушает. И в то же время — что это не спасёт. Не навсегда. Человек, который скрывается в темноте — миф и часть фантазии. Но что будет, когда станет видно его лицо? Ни один из них не готов нарушить режим инкогнито. Неожиданно становится смешно. Грейнджер думает, что в отличие от неизвестного "Рокса", между ней и Малфоем не может быть ничего настоящего. И тогда физика — не измена незнакомому голосу и себе. Малфой в темноте тоже усмехается. В конце концов, тело — это просто тело. И это не предательство. Так легче. Так безопаснее. Так хочется. Часть 6 Несмотря на мысли во время разговора с "Рокс" Гермиона делает шаг назад. Слишком много чувств — сразу. Слишком резко. Она старается не задерживаться в общих залах. Уходит чуть раньше из классов. Не прислушивается и не врывается в разговоры. Не прячется — выбирает дистанцию. И это единственное, что она сейчас может контролировать. Он замечает. И, как обычно, реагирует неправильно: — Забавно, Грейнджер. Столько лет — и ты до сих пор думаешь, что невидимость спасает. Она смотрит на него спокойно. Почти сочувственно. Но молчит. — Даже после войны ты всё ещё веришь, что расстояние защищает? – продолжает Драко с надрывом. — А ты всё ещё думаешь, что нападка — форма общения? — это Джинни. Появляется неожиданно. Но встаёт так уверенно, будто была рядом всегда. — У тебя наверняка есть более важные дела, Малфой. Вот иди по ним. Он не отвечает. Смотрит. Не на Джинни — на Гермиону. Но там молчит, хоть её выражение лица говорит о том, что с подругой она в корне не согласна. Позже, на перемене, Панси улучает момент, когда друг остаётся в одиночестве. Она смотрит не на него, внимательно изучая стену. — Ты смотришь на неё слишком вызывающе. — У тебя паранойя. — У меня глаза. И, знаешь, немного ревности. Думаешь, героиня войны захочет тебя? Или, может, ты возомнил, что заслуживаешь второй шанс? Драко поджимает губы. — Ты один из нас, Малфой. И мы все для них предатели. Хочешь самоутвердиться за её счёт – дерзай. Только не придумай себе ничего больше! Пауза. Он хочет сказать что-то колкое. Но тело не слушается. А Панси спешит уйти. Он и сам так раньше делал – она всего лишь зеркало его прошлого. И от этого особенно больно. Он стискивает пальцы. Кожа чуть побелела. Слова Панси ещё щиплют где-то под рёбрами. *** В библиотеке пусто. Гермиона остаётся допоздна, прячась от своих мыслей за учёбой. Драко приходит за архивными свитками. Он не знал, что она тут. Но теперь не может заставить себя уйти. — Не думал, что ты из тех, кто остаётся после отбоя, — голос ровный. — Признаюсь, и мне удивительно видеть тебя здесь в такое время, — отвечает, не оборачиваясь. Тишина. Не напряжённая. Просто глухая. Она тянется к верхней полке. И не может дотянуться. Медлит с заклинанием. Он подходит. Берёт книгу. Передаёт. Касание — случайное. Но задерживается. Полсекунды. Больше, чем надо. Она не дёргивается в сторону от него. Он — не отступает. Впервые — не боятся. Только сдавленно дышат. Она поворачивается. Смотрит ему в глаза. Не колко. Не яростно. Просто смотрит. Он делает полшага ближе. И вместо поцелуя — достраивается лбом до её лба. Пауза. Оба закрывают глаза. Просто касание кожей. И дыхание в такт друг другу. Потом — отступают. Без слов. Расходятся в разные стороны, стараясь справиться с нахлынувшими чувствами. Что это было? И, главное, зачем? Она идёт в коридор, не оглядываясь. Но сердце стучит так, будто вот-вот выпрыгнет. *** Снова клуб. Она — первая. Он — приходит позже. Будто умея видеть в темноте, они садятся рядом друг с другом и ближе, чем вчера. Он начинает первым: — Ты когда-нибудь боялась доверять, потому что знала — что в конце тебя разрушит? Она молчит. Потом отвечает: — У меня был друг. Очень близкий. Мы вместе прошли весь этот... ад. Держались друг за друга. А потом поняли: держались — только чтобы не упасть. Я услышала от него этим летом: "Мы с тобой были вместе слишком правильно. Но так неправда". Думала, он с ума сошёл. Потом увидела его с другой и поняла, о чём речь. Мое доверие разрушилось. Я оказалась лишней. — Иногда мне кажется, что я вышел из войны без друзей. Нет, они все живы. Просто выбрали другие пути. И на осколках этого у меня осталась только ненависть. Да, знаешь, человек, которого я всерьёз называл врагом, вызывает у меня теперь больше чувств, чем друзья. Потому что кажется, что эта ненависть – единственное искреннее чувство, что у меня было. Пауза. Она: — Иногда мне страшно, что если кто-то снова прикоснётся к моим чувствам — я рассыплюсь. Он: — А мне страшно, что если я сам не прикоснусь — не соберусь обратно. Она усмехается. Едва. — Хотелось бы мне посмотреть на тебя в реальной жизни. Удивительно, что мы в ней друг друга не узнали. Он отвечает: — Мечтаю разговаривать с тобой без этой темноты. И в то же время абсолютно уверен, что твой голос — лишь плод моей фантазии. Ибо человек не может так просто меня понимать. Молчание. Слишком много мыслей — между фразами. Они оба вспоминают библиотеку. Не зная, что думают об одном и том же. И в этой тишине между ними появляется то, чего ни у кого больше нет — пространство, где можно быть не идеальным. Часть 7 Утром в Хогвартсе — внезапная тревога. Младшекурсник подрались. Почва для конфликта неуместная: соперничество факультетов. На собрании старост — тишина. Зал пахнет сырым камнем. Кто-то шепчет — как будто заклинание. Минерва начинает говорить. Голос — ровный, но под ним вибрация. Будто сама себя уговаривает. Каждый говорит то, что должен. Никто не говорит то, что чувствует. Гермиона жалеет, что ее зовут сюда по старой памяти. На восьмом курсе нет старост, но тех, кто были ими во время войны, вольны и обязаны приходить на такие собрания. — Если мы начнём контролировать всё — мы получим то, что уже было. Агрессия снова прорастет. Мы не можем править страхом. — Зато он работает, — бросает Драко. Спокойно. Почти лениво. Но в зале становится холоднее. — Да, — кивает она. — Пока не сломает кого-то окончательно. Он молчит. И в этом молчании — вся его боль. Она продолжает: — Система, которая не видит боли — разрушает. Именно так всё и началось. — У нас нет единого, быстрого решения. И тогда боль это то, что нужно спрятать. Хотя бы временно. Пока у нас не появится решения лучше. Это не спор. Это война двух противоположных мнений. Когда они после встречаются в коридоре — воздух между ними сжат, как перед грозой. — Ты не понимаешь, — говорит он. — И ты не хочешь понять, — отвечает она. — Ты снова веришь в то, что не работает. Твоя вера — красива. И абсолютно беспомощна. — А твоя сила — пуста. Потому что в ней нет жизни. Он отворачивается. Делает шаг — и останавливается. Она подходит ближе. Медленно. Очень медленно. И вдруг — почти невесомо — кладёт руку ему на лопатки. — Мне тоже страшно. Просто по-другому. Он закрывает глаза. И снова никто из них не отступает. В клубе сегодня больше людей. Пускают в том числе ребят с младших курсов. И один из них рассказывает, как потерял старшую сестру. Тишина после его слов — не та, которую можно прожить. Её можно только выдержать. Психолог тихо просит всех закрыть глаза. Проговорить про себя фразу, которую они боятся сказать себе вслух. В комнате — абсолютная тьма. Но в ней что-то трепещет. В ней кто-то есть. Гермиона: «Я боюсь быть собой. Я не знаю, кто это теперь.» Драко: «Если я скажу правду — меня не полюбят.» Они не слышат этих мыслей. Но чувствуют. Через дыхание. Через молчание. Через то, как ни один из них не двигается. После сессии они остаются. Сидят ближе, чем обычно. И не касаются. Потому что если дотронуться — всё может исчезнуть. Внутри — два голоса. Параллельно. Гермиона: «Мне хочется знать, как ты выглядишь. Как ты спишь. Как ты пьёшь чай. Но если узнаю — разрушу. Потому что сейчас ты — моя единственная правда.» Драко: «Если ты — она, я уже проиграл. Потому что слишком хочу, чтобы ты осталась. Даже когда узнаешь, кто я есть.» И в этой тишине между ними снова рождается место, в котором можно дышать. Хоть немного. За дверью кто-то чихает. Кто-то слишком громко топает, выходя. И в этом чужом звуке — весь мир. Всё, от чего они прячутся в темноте. Гермиона улыбается — телом. Как будто впервые за долгое время вспомнила, что жива Часть 8 Они снова встречаются. Случайно, как и всё самое важное. Гермиона выходит из библиотеки с тяжестью на плечах — будто несёт не книги, а камни. Драко сидит на подоконнике, как будто вырезан из сумрака. В руках — книга. Закрытая. Никакого смысла. Просто держит. Как будто боится пустоты. — Не спится? — говорит она. Сухо. Буднично. Как будто не к нему. — Не живётся, — отвечает он. Не отводя взгляда. В упор. Как курок. Она не идёт дальше. Он не встаёт. Так проходят десять секунд, в которых можно утонуть. — Помнишь, ты спросил про шрам на предплечье? — бросает Гермиона. — Так вот в самом деле он болит, ноет постоянно. И я даже благодарна. Потому что пока тело ноет, остальное — молчит. Это, знаешь ли, дешевле, чем терапия. Он встаёт. Подходит ближе, чем позволяет здравый смысл. — Я не соврал, когда сказал, что мне жаль. Жаль, что в тот день я молча смотрел и не придумал, как помочь тебе. Мог ли? Она ухмыляется. И делает шаг вперёд. — Нет. Как и никто другой не мог. Это мой путь – я должна была через все это пройти. Но, быть может, можешь помочь теперь. Я подумала... Это глупо, но благо, что ты Малфой, а я Грейнджер. Мое предложение настолько нелепо... что в этом его прелесть... Она не успевает договорить. Он приближается ещё. Слишком близко. Он затыкает её прикосновение губ. Не как в сказках. Как будто хочет заткнуть боль. Она отвечает — как будто хочет вырвать из него ответ. Это не нежность. Это голод. Это гнев, тоска, невыносимость. Это — только не говори, что тебе всё равно. Она хватает его за ворот. Он — за запястья. Они двигаются, будто дерутся. Неровно. Рвано. Беспомощно. Он стонет. Она кусает. Никто не ведёт. Никто не прощает. А потом — как щелчок. Всё. Отскакивают друг от друга, будто перегорело. Он хочет договорить, объясниться, но она уже скрывается за поворотом лестницы. Почти бежит. И внутри: Это не он. Это не он. Это просто моя тень хочет его кожу. А душа зовёт другого. Но тело… тело давно всё решило. Гарри сидит в кресле, сжимая в ладонях чашку с какао. Вечер затянут. Все давно ушли в спальни. — Посидишь со мной? — он тихо реагирует на Грейнджер, вошедшую в гостиную. И она садится. Опускается на диван и поджимает к себе ноги. — Ты выглядишь, как сова, которую разбудили днём. Она усмехается уголком рта в ответ. — Ты знаешь, что не обязана всё держать в себе? Даже если ты Гермиона Грейнджер. — Иногда мне кажется, что, если я отпущу хоть одну деталь — всё посыплется. — А если уже посыпалось? — мягко. Без укора. Он подается вперед. Мгновение, в которое Гермиона готова все ему рассказать. Но было бы что рассказывать... Она беспомощно прикусывает язык, сохраняя серьезное лицо. — Ладно, – Гарри протягивает ей сигарету. – Расскажешь в другой раз. А пока посмотри, какое полезное заклинание я освоил - дым останется незамеченным. Она смеётся. Тихо. Он все понял. Быть может даже больше, чем она сама. А что если в темноте за именем "Рокс" скрывается Гарри? *** Блейз находит Драко в классе Заклинаний. Тот сидит на полу, спиной к стене. Глаза — тусклые, кожа бледная, как пергамент. На костяшках — ссадины, будто сам с собой дрался и проиграл. — Темный Лорд восстал или ты влюбился? — спрашивает Блейз. — Хотя, если честно, по тебе и то, и то — катастрофа. Драко криво усмехается, но не отвечает. Просто дышит. Медленно. Будто всё остальное внутри давно затоплено. — Ты всегда думал, что любовь — это для тех, кто не был по уши в грязи. Но дело не в том, чист ли ты. А в том, умеешь ли ты стоять после падения. — Я не знаю, кто она. Но мне с ней не больно. Это уже чересчур. Блейз опускается рядом. Не касается. Просто рядом. — Это и есть признак. Настоящий. Не когда в животе бабочки. А когда можно молчать, и всё не разваливается. — Я не заслуживаю. Всё, что со мной — разрушается. — Ты не бог, Малфой. И не проклятье. Ты просто человек. Сломанный, как все. Но, может, именно поэтому — подходящий. Любовь — не для идеальных. Она для тех, кто разрешил себе не сбегать. *** Клуб. Воздух внутри — вязкий, как сироп, в котором кто-то оставил тени. Они приходят почти одновременно. Не здороваются. Не смотрят друг на друга. Психолог сегодня молчит. Только кивает — пространство ваше. Они садятся. Спокойно. Но внутри у каждого — осадок. — Когда мне было восемь, — говорит она, — я считала, что если не дышать — можно стать невидимкой. Так и сидела, с поджатыми коленями под кроватью, пока все не уходили. Он отвечает не сразу. — У меня был день рождения. Мне исполнилось семь. Я ждал подарок. А получил — новость. Что человек, которого я обожал, ушёл. Навсегда. Я тогда выучил, что тишина — громче всего. Пауза. Длинная. — Еще мне в детстве нравилось варенье! Клубничное! Знаешь, если развести его в теплой воде... — То получится фантастический клубничный компот, — Драко улыбается в темноте. — А когда была гроза, я пряталась в шкаф, но потом перестала бояться непогоды. И даже полюбила раскатистый гром и молнии, разрезающие небо. — Мне всегда нравилась стихия, мама научила ее любить с самого детства. А как она задорно смеялась, когда выходила в ливень в сад и промокала до нитки. Она была слишком счастлива... Он улыбается. Но не в её сторону. А в никуда. Внутри у Грейнджер мелькает рвущая мысль: "Нет, это не он. Не может быть. Тот, кого я поцеловала сегодня, не смог бы так говорить." Он тоже думает: "Если бы это была она... я бы узнал. Я бы узнал по дыханию. Значит, это не она." И им обоим становится чуть легче. Хотя оба чувствуют: врут себе. Часть 9 На квиддичном поле ослепительно яркое солнце. А воздух — липкий, как само предчувствие. Гермиона приходит вместе с Гарри, Роном и Джинни. Все трое смеются, Рон жует яблоко, Джинни поправляет волосы, Гарри несёт две метлы. Всё будто нормально. Почти. Если не считать взгляда, который Грейнджер на себе ощущает. С другой стороны поля — слизеринцы. Драко стоит, как всегда, чуть поодаль от своей команды. Блейз рядом с ним, в темно зеленой форме с поднятым воротником. Курит. Тихо говорит что-то Драко, и тот не отвечает. — Смотри, две метлы у Поттера в руках. Не уж-то он уговорил свою подружку научиться летать, — почти ядовито. И совершенно точно провоцируя. Драко продолжает смотреть. Молча. И Прожигающе. Гарри ловит этот взгляд, сжимает метлу крепче. Он оборачивается на подругу, понимая, что взгляд Малфоя прикован к ней. Но ничего не говорит, только в животе появляется неприятый тяжелый узел. Во что ты пытаешься вляпаться, Грейнджер? И нужно ли тебя спасать? *** Теплица пахнет пыльцой, прогретой землёй и чем-то ядовитым. Гермиона приходит сюда за корнями мандрагоры. И встречает внутри — Драко: в рубашке с закатанными рукавами и пятном от земли на запястье. Она замирает в дверях. — Конечно ты, — говорит он. — Конечно здесь. Она молчит. Берёт секатор. И делает вид, что очень занята. Выглядит глупо, но отчего-то кажется единственно верным решением. После их случайной встречи и поцелуя, они больше не начинали разговор. — Я скучал, Грейнджер, - он продолжает, игнорируя ее странное поведение. — Что? – ее щеки за секунду заливаются румянцем. — Я принимаю твое предложение, — говорит он буднично, будто обсуждает расписание, — и еще, знаешь, я решил, что буду спать только с тобой. Гермиона невольно закашливается. — Да, — уверенно продолжает Драко, не обращая внимания на ее реакцию. — Боюсь, что ты единственная, кто может меня выдержать. Никаких чувств, только физика. Она смеётся. Коротко. Почти горько. — Ты больной. — Но не без вкуса, — пожимает плечами он. В теплице слишком жарко. Её кожа липнет к манжетам рубашки. – Иногда я буду жаловаться тебе на жизнь, — в конце концов произносит Гермиона. – Согласен. А я буду курить и просить тебя выпить со мной, чтобы было не так тоскливо. – Подходит. Но давай теперь без этих затяжных взглядов на публике. – Разумеется. Ведь они все будут тет-а-тет. *** Вечером Гермиона входит в Выручай-комнату вместе с Джинни. Та чуть отстаёт, осматриваясь. Они планируют выпить вина и обсудить последние сплетни. Комната выглядит так, как задумала Гермиона: светлая, но с окнами на закат, запах чернил, дубовый стол, мягкий плед. Тёпло. Безопасно. Пугающе интимно. И не успевают подруги усесться, как входит Драко. В темно-синем свитере, волосы чуть растрёпаны. Джинни оглядывается на него и довольно ухмыляется, разглядев, кто нарушил их планы: — Нашу комнату выбрала Грейнджер, — говорит Джинни, и уголки её губ чуть поднимаются. — Как интересно, Малфой, что ты смог войти в неё же. Он и она молчат. Только слишком громко дышат в образовавшейся паузе. Джинни делает шаг назад, почти торжественно: — Воздух здесь такой, будто вы давно уже всё решили. Оставлю вас это обсудить. И уходит. Тихо. С закрытием двери — резкий вдох. Он приближается. Она не отступает. Их тела будто помнят больше, чем головы. — Я не должен, — говорит он. — Но я и так сгораю. — Тогда гори красиво. Пальцы касаются запястья. Потом ключицы. Они не раздеваются — скорее сбрасывают всё лишнее. В ней — напряжение, что копилось годами. В нём — ярость, сжатая в ком. Всё это не про секс. Про выживание. Про то, что иначе — не дышать. И в голове у каждого — клуб. Рокс не стал бы. Он бы знал, где остановиться, — думает она. Если это не моя Соль, я погиб, — думает он. Они замирают после. Не двигаются. Слушают дыхание. И каждый хочет что-то сказать. Но вместо слов — только взгляд. Как ожог. *** Клуб пахнет ладаном и старыми страхами. Психолог сегодня молчит. Они приходят почти одновременно. Садятся по привычке — рядом. — Меня злит, — говорит она, — что я начинаю влюбляться. Плечи Драко будто оседают на полсантиметра. Он не моргает, но был бы свет: глаза бы выдали — что-то внутри хрустнуло. – Это глупо. Это не по плану. Это зависимость. Я всё делала правильно. А теперь — как будто потеряла контроль. Он замирает. Тело не двигается. Только голос внутри: Если не в меня — я разрушусь. Если в меня — она разрушит. Он не говорит. Только кивает. А потом долго смотрит в точку. Словно надеется, что она скажет имя. Какой же ты идиот, как она может влюбляться в тебя, если никогда не видела. – И что ты чувствуешь, когда влюбляешься? – ему хочется сравнить это со своими ощущениями. Получить еще больше боли осознав, как они похожи. — Тишину. И бесконечную свободу. И… растерянность. Часть 10 Клуб. Воздух — густой, как перед грозой. Слишком тихо. Слишком ровно. Но это не последняя сессия. Просто ощущается так, как будто всё заканчивается. Психолог тихо произносит: "Назовите одну вещь, которую бы вы сказали только себе. Или тому, кого никогда не увидите" Пауза. Никто не двигается. Потом — голос Драко. Низкий и чересчур глубокий: — Я ненавижу себя за то, что хочу быть прощённым. Никто не отвечает. Но воздух будто становится плотнее. Гермиона сглатывает, а потом: — Я всё ещё боюсь, что меня не примут. И про себя зачем-то добавляет: Прости меня, Рокс. Я нарушила всё. Я прикасалась к нему. Я хотела — слишком сильно. В какой-то момент мне почудилось, что ты и он — одно и то же. Мердин, какая же я дура. Драко тоже ведет внутренний диалог: Я не должен был прикасаться к Гермионе. Но мне от чего-то показалось, что так я смогу стать ближе к тебе... Очевидно, что ты не она. И если бы я только мог заставить тебя поверить, что тебя невозможно не принять. Они молчат. Долго. Это уже не терапия. Это прикосновение. Без рук. Без глаз. Только голосами. Только раскаянием. Гермиона думает: Я вру себе, Рокс. Каждый раз, когда касаюсь его. Я боюсь, что ты узнаешь. А ещё больше — что ты не узнаешь. Драко думает: Прости, Соль. Я не думал, что это зайдёт так далеко. Ты — чистый голос, тепло в темноте. А она — жар, от которого невозможно отойти. Я слаб. И, кажется, потерян. Он говорит: — Сегодня ты пахнешь, как чернила и корица. Она резко вдыхает: — А ты — как старое вино и ладан. Пауза. Дыхание сбивается. Но никто не спрашивает. Гермиона опускает голову. Мысли вылетают, как птицы из клетки: Если он — Рокс… я ему изменила. Если нет — я предала того, кто понимал меня лучше всех. Он не может выпрямить плечи. Как будто что-то давит сверху. Психолог с грустью усмехается. Но не вмешивается. Иногда нужно дойти до самого края, чтобы понять, жив ты или нет. *** Гермиона выходит из библиотеки, в руках — книги, перья, сумка наискосок. В это время по коридору несутся младшекурсники. Кто-то задевает её плечо, она теряет равновесие, книги летят на пол. И она почти падает, но не до конца. Руки ловят. Сильные, уверенные. Он стоит рядом. Помогает вернуть равновесие и собирает с пола книги. Молча. — Осторожнее, — шепчет он. Она замирает. Он подаёт ей перо – последнее, что оставалось собрать. Их пальцы касаются. Драко резко оглядывается на смешок за его спиной: Тео и Панси. Он хмурится. — Скоро начнут болтать, — начинает он, и осекается. — Тебе ведь нет до этого дела? – С чего вдруг, – она начинает осторожно. И вдруг срывается, будто решает проверить на прочность, – От того что внутри пусто есть одно преимущество – плевать на всех. Хоть на мгновение мое желание соответствовать замолкает. Теперь скажи в ответ глупости, упади в сравнение с Роксом ниже. Но Драко молчит. А мир вокруг гудит. Люди проходят мимо. В голове — тишина. Как после взрыва. Он отступает на шаг. Потом другой. Но не уходит. Просто смотрит. Она — тоже. – Ты ходишь в клуб, – наконец выдыхает Малфой. – И каждый раз общаешься в нем с одним и тем же человеком. Вы садитесь рядом. И пронзаете друг друга насквозь словами. Гермиона сглатывает. Не может выдавить из себя не слова. Смотрит на него взглядом полным одновременно ужаса и надежды. – Тот второй – это я. И каждый из них знает: теперь всё по-настоящему. Без защиты. Без инкогнито. – Ну же, сбегай. Тебе ведь это не надо. Но Грейнджер пропускает его совет мимо ушей. И невесомо касается его ладони. Потому что узнали друг друга не глазами. А голосом, болью и тем, что не отпускало в темноте. И теперь — уже не отвернуться.