Глава III. Последняя надежда

Плен, та ядовитая гниль, чья невидимая рука тянулась к сердцу де Ла Роша, медленно, но неуклонно уничтожала последние крупицы надежды, некогда ярким пламенем горевшие в его душе. Дни тянулись бесконечной чередой, каждый — слепой, глухой, немой, каждый — лишь эхо вчерашнего страдания, каждый — лишь отголосок призрачной свободы. Лишь унижение, скребущее душу острыми когтями, лишь ледяное ожидание неведомого будущего, зияющего черной бездной, бездонной пастью, готовой поглотить его целиком. Но среди этих серых, беспросветных часов, отмеченных печатью безысходности, в тот момент, когда мрак, казалось, окончательно сомкнулся над ним, вдруг… озарение! Мысль, ясная и решительная, пронзила его разум, словно солнечный луч, пробившийся сквозь многослойную непроницаемую завесу тумана, луч, способный рассеять мрак, даровать зрение слепому и силу обессиленному. Предаваться отчаянию? Смириться с поражением? Никогда! Нельзя было сидеть сложа руки, нельзя было молча наблюдать, как гибнет Франция, когда её судьба, судьба великой нации, висит на волоске, точнее, в руках шайки презренных честолюбцев, готовых растерзать её заживо. Долг, честь, любовь к родине — всё призывало его к действию, к борьбе до последнего вздоха, даже если надежда, словно хрупкая ладья, затерянная в бушующем океане, казалась почти утраченной. Империя… О, Империя! Этот колосс на глиняных ногах, воздвигнутый на крови и славе, шатался, трещал по швам, готовый рухнуть в любой момент, погребая под своими обломками всё, что было дорого сердцу француза. Из Парижа, этого развращённого Вавилона, этой язвы на теле Франции, доносились тревожные вести, прилетевшие на крыльях ветра, словно крики предсмертной агонии. Республиканцы, эти хищные звери, эти падальщики, почуявшие приближение смерти, готовились к захвату власти, плетя свои грязные интриги вокруг столицы, словно ядовитый плющ, высасывающий жизнь из вековых дубов. Де Ла Рош знал, что если этим пигмеям, этим ничтожествам, возомнившим себя вершителями судеб, удастся претворить в жизнь свой коварный замысел, Францию ждёт не просто поражение, не просто унижение, но кровавый хаос, жестокая анархия, удушающие объятия революций, которые, словно ненасытные Молохи, будут требовать всё новых и новых жертв. Лишь твёрдая рука, лишь воля единого правителя, лишь монархия, эта древняя и могущественная твердыня, способна удержать Францию от падения в пропасть, вернуть ей былое величие и уберечь от внутренних распрей и алчных посягательств внешних врагов. И вот, в этот переломный час, в этом мрачном преддверии бездны, забрезжило некое спасение, засияла надежда, пронзившая кромешную тьму. Появился ответ, явившийся не как воспоминание или отвлечённая идея, но как призыв, повеление свыше. Голос самой Франции, взывающий к верным сынам, отозвался образом герцога Альфонсо де Грамона. Он — гость из другой эпохи, осколок старого мира, уцелевший после бурь и потрясений. В нём, как в старинном замке, хранящем память веков, воплотились лучшие черты уходящей аристократии: непоколебимая честь, гордое достоинство, беззаветная преданность Империи — ныне редкостные драгоценности. Он был олицетворением той Франции, которую де Ла Рош стремился сохранить: Франции королей, аристократов, рыцарей, где превыше всего верность, благородство и долг. Альфонсо де Грамон, мужчина пятидесяти пяти лет, бывший министр иностранных дел при Наполеоне III, был противоречивой личностью, окутанной тайной, — старинный манускрипт, полный скрытых знаков и разгадок. Невысокого роста, худощавый, больше похожий на тростинку, гонимую ветром, чем на государственного деятеля, он казался хрупким и уязвимым — драгоценный фарфор, который легко разбить неосторожным прикосновением. С детства страдавший астмой, он часто задыхался, его лицо багровело, а глаза наполнялись влагой. Его слабость многие принимали за внутреннюю опустошённость. Но как обманчива внешность! За этой хрупкостью — стальной характер, закалённый испытаниями, и острый ум, проникающий в суть вещей, — рентгеновский луч, высвечивающий все маски. Он происходил из аристократического рода, его предки веками служили Франции, и его родословная, как древний свиток, хранила имена военачальников, государственных деятелей и дипломатов, чья кровь текла в его жилах. С детства он был воспитан в духе консерватизма, преданности монархии, верности католической церкви, осознания долга. Он рос среди фамильных портретов, старинных книг, рассказов о великих предках. С самого юного возраста ему внушали: его предназначение — служить Франции, императору, Богу. Он получил блестящее образование, был эрудирован, знал языки и разбирался в искусстве. Но главным его даром было дипломатическое чутьё, умение находить общий язык, предвидеть события и принимать верные решения. Его карьера при Наполеоне III складывалась успешно. Благодаря своему уму и обаянию он быстро завоевал доверие императора и стал министром иностранных дел. На этом посту он был опытен и умел, но не смог предотвратить войну с Пруссией. На его лице, изборождённом морщинами, читались достоинство, скорбь и усталость. Тонкие черты, высокий лоб, седеющие волосы и серые глаза, похожие на глубокие колодцы, выдавали умного, образованного, волевого и несчастного человека. Он был известен своим вкусом в одежде, изысканностью манер и остроумием в светских беседах. За фасадом светского льва скрывался человек, глубоко переживавший за судьбу Франции. Он был убеждённым монархистом и считал, что только восстановление Империи спасёт страну от хаоса. Республиканцы, по его мнению, были лишь временщиками, стремящимися к власти. В те дни, когда Империя рушилась, Альфонсо де Грамон словно ушёл в тень. Многие считали его сломленным, потерявшим веру, предавшим свои идеалы. Но они ошибались. Под маской безразличия скрывался огонь любви к Франции, ненависти к её врагам, решимости бороться. Он лишь выжидал, собирал силы, готовил ответный удар. Де Ла Рош верил, что только этот аристократ мог спасти Францию! Когда над Седаном разразился гром поражения, а известие о пленении императора пронеслось над Францией ледяным ветром, Альфонсо де Грамон понял, что настал час действовать. Больше не было времени для светских бесед, тонких дипломатических игр или пустых надежд. Настало время действовать решительно и беспощадно, чтобы оградить гибнущую империю от жадных лап республиканской гидры. Тогда, как мудрый полководец, собирающий разрозненные войска после сокрушительного удара, он начал тайно привлекать к себе верных сторонников, готовых на всё — на предательство, кровь, саму смерть — ради возрождения былого величия Франции, ради возвращения законного государя на престол. Он был магнитом, притягивающим железо, притягивающим тех, чьи сердца горели огнём преданности и чести. В его окружении, как в калейдоскопе, смешались представители разных сословий и поколений, объединённые ненавистью к республиканцам и верой в силу монархии. Там были потомки древних родов, чьи имена, словно страницы летописи, хранили память о сражениях и победах, и молодые офицеры, разочаровавшиеся в нерешительной политике Наполеона III, жаждущие действий и готовые пожертвовать всем. Среди прочих, особое место в его сердце занимал барон Доминик де Фалон, богатейший аристократ и промышленник, чьи заводы и шахты в Нормандии, словно жилы, питали империю углем и железом, её кровью и плотью. Этот человек, суровый и непреклонный, с лицом, изборождённым морщинами, как старый дуб, и взглядом, холодным, как зимний ветер, был предан Наполеону III не столько из чувства патриотизма, сколько из осознания того, что именно император является единственным гарантом порядка, защищающим его несметные богатства от посягательств революционеров. Де Фалон видел в республиканцах прямую угрозу своему тщательно выстроенному миру: их хаос мог в одночасье разорить его предприятия, лишить его родовых земель и уничтожить тот уклад, что веками питал его род. Мотивы его были предельно ясны: сохранить своё влияние и неприкосновенность состояния, вернуть императора на трон, дабы его твёрдая рука вновь держала Францию в узде. Он щедро финансировал тайную деятельность де Грамона, предоставляя золото и столь необходимые ресурсы, а его обширные поместья, раскинувшиеся в живописной долине Сены, служили потаёнными убежищами, где, за высокими стенами и закрытыми дверями, плелись нити заговора, способные погубить Республику. Благодаря связям в высшем обществе де Грамон пользовался поддержкой влиятельных политиков, чиновников и банкиров, готовых в нужный момент оказать помощь. Другим важным союзником был генерал де Боске — опытный и уважаемый военачальник, преданный императору и консервативный. Его имя было известно каждому солдату французской армии. Он пользовался авторитетом и мог привлечь на сторону заговорщиков значительное число солдат и офицеров. Генерал де Боске, как опытный стратег, понимал, что успех переворота зависит от поддержки армии. Поэтому он привлекал на сторону заговорщиков солдат и офицеров, используя свой авторитет, чтобы убедить их в необходимости восстановления монархии. Его казармы становились центрами антиреспубликанской пропаганды, где солдатам внушали верность императору и ненависть к захватчикам власти в Париже. Де Грамон, словно управляющий оркестром, направлял усилия сторонников, координировал их действия и разрабатывал план государственного переворота. Он собирался свергнуть республиканское правительство и восстановить на престоле Императора или его наследника. Он понимал, что это рискованное предприятие, что его замысел может провалиться, что его ждёт тюрьма, изгнание или смерть. Но он был готов, не боялся трудностей и опасностей. Он верил, что только так можно спасти Францию, вернуть ей величие, восстановить справедливость и порядок. И потому, словно одержимый, он шёл к цели, не обращая внимания на препятствия, готовый пожертвовать всем ради монархии. Де Ла Рош, наблюдатель, не знал всех деталей заговора, но чувствовал, что де Грамон — его единственная надежда. Его сердце, безошибочно указывающее путь к истине, тянулось к человеку, полному решимости и отваги. Он должен был связаться с ним, объединить усилия и вместе бороться за возрождение Франции. Это его долг, его крест, его судьба. В тот час, когда тьма над полем Седана сгустилась особенно сильно, в преддверии долгой ночи, предшествующей отправке пленных солдат в далёкую Германию, словно предчувствуя неизбежное расставание, де Ла Рош принял решение. Он отыскал генерала Вимпфена и, отведя его в сторону от лагерного шума, в тишину, нарушаемую лишь завыванием ветра, рассказал о своём дерзком замысле. Де Ла Рош прекрасно знал: несмотря на то, что Вимпфен, как преданный пёс, чтил воинский устав и свято соблюдал присягу, в его груди билось сердце настоящего патриота, который, как раненый зверь, страдал от унижения Франции. Он возлагал на его понимание последнюю надежду. Они стояли в полумраке, словно тени, заговорщики, готовящие не просто переворот, но спасение Родины. Казалось, каждый шорох леса, каждый вздох ночи шептал им предостережения, торопя принять решение. – Генерал, – произнёс де Ла Рош тихо, но твёрдо, – я больше не могу оставаться здесь, сложа руки, подобно бессловесной скотине, ожидающей своей участи. Я должен попытаться спасти Францию, вырвать её из лап позора и отчаяния, пока не стало слишком поздно. Вимпфен, словно мраморная статуя, вперился в него тяжёлым взглядом, и де Ла Рош почувствовал, как каждая клеточка его тела напрягается в ожидании приговора. – Куда же ты собираешься отправиться, де Ла Рош? – спросил он, и в его голосе звучала печаль, смешанная с тревогой. – В Париж, генерал, – ответил де Ла Рош, вкладывая в каждое слово всю свою решимость, всю свою веру в успех задуманного. – Я должен разыскать герцога де Грамона. Лицо Вимпфена омрачилось, словно тень пробежала по нему. – Де Грамон? – переспросил он, нахмурив брови. – Что вы можете сделать вдвоём с этим старым аристократом? Что толку в его интригах и заговорах, когда Франция лежит в руинах? – Он готовит переворот, генерал, – пояснил де Ла Рош, понизив голос до шёпота, – он намерен свергнуть республиканцев, этих кровожадных стервятников, терзающих тело умирающей Франции, и восстановить Империю, возродить утраченное нами величие и порядок. Я должен помочь ему, я обязан принять участие в этом священном деле. Вимпфен побледнел, и его молчание стало давить на Ла Роша, как пресс. Сердце полковника забилось чаще в ожидании ответа генерала. – Безумие! – наконец произнёс он, качая головой из стороны в сторону. – Чистейшее безумие, де Ла Рош! Тебя схватят, как жалкого воришку, и весь твой героический порыв обернётся лишь позором и бесславием! Что тебе эти республики и империи, когда гибнет армия, когда враг у ворот? – Я знаю, генерал, – ответил де Ла Рош, глядя ему прямо в глаза, – но другого выхода у меня нет. Я не могу смириться с поражением, я не могу спокойно смотреть, как Франция гибнет в руках этих жалких политиканов. Я должен попытаться, я поклялся в этом. – И чего же ты от меня ждёшь? – спросил Вимпфен, и в его голосе послышалась усталость. – Ты просишь меня нарушить присягу, устав, стать соучастником твоего безумного замысла? Де Ла Рош, набравшись смелости, взглянул на Вимпфена. – Я лишь прошу, чтобы вы помогли мне бежать, генерал, – ответил он. – Я хочу, чтобы вы закрыли глаза и дали мне хоть один шанс. Вимпфен отвернулся, словно пряча взгляд, словно стараясь избежать искушения. Его лицо исказилось от внутренней борьбы, словно два противоположных начала терзали его душу. – Не могу, – глухо произнёс он. – Я офицер, де Ла Рош, я связан долгом, я присягал на верность… я не могу нарушить закон, даже ради спасения Франции. – Но вы же француз, чёрт возьми! – вырвалось у де Ла Роша, и в его голосе прозвучала горечь. – Разве вы не любите Францию так же, как и я? Разве вы можете равнодушно смотреть, как эти республиканские шакалы терзают нашу страну? Вимпфен снова замолчал, словно пытаясь заглушить голос совести, словно собираясь с силами для принятия окончательного решения. Де Ла Рош видел, что его слова тронули Вимпфена, задели за живое, пробудили уснувшие чувства. – Я понимаю тебя, де Ла Рош, – наконец произнёс Вимпфен, и в его голосе прозвучала боль. – И я бы отдал всё на свете, лишь бы не видеть Францию, лежащую в руинах, растерзанную врагами и внутренними распрями. Но… я не могу нарушить присягу. Де Ла Рош тяжело вздохнул, понимая, что все его надежды рухнули, как карточный домик, сметённый порывом ветра. Он знал, что Вимпфен слишком честен и принципиален, чтобы пойти против своих убеждений. – Что ж, – произнёс он с горечью, – я понимаю, генерал. Прощайте. Он повернулся и медленно пошёл прочь, чувствуя, как в его душу вновь проникает холод отчаяния. Казалось, сама судьба противится его планам, обрекая его на гибель. С этими словами они расстались. Де Ла Рош был полон решимости. Он знал, что его ждёт опасный путь, но был готов ко всему. Он должен был добраться до Парижа и помочь де Грамону спасти Францию. Это был его долг, его честь, его последняя надежда.