Часть 1

      Смолокуров не сразу заметил, что тишину залитого солнечным светом кабинета теперь прерывала тихая мелодия. Слова не звучали, но было что-то знакомое в ритме и тоне, что-то такое, что воскрешало в памяти дом, родные края и тёмные, безлунные ночи.       Он поднял голову и посмотрел на Анастасию. Та сидела на диване, приложив карандаш к нижней губе, и прожигала взглядом бумаги у себя на коленях — шифр, который разгадывала последний час. А ещё она пела. Вернее — напевала. И явно была так поглощена, что не замечала внимания Смолокурова.       — Что это вы себе под нос бормочете, Анастасия Андреевна? — опустив взгляд, спросил он. Всё-таки нечасто она отвлекалась от работы.       Анастасия тут же подняла голову, посмотрела как-то растерянно.       — А, да так… Вспомнилась одна колыбельная, мама в детстве пела.       Колыбельная, значит. Очень похоже на то. Только как уснуть от того, от чего так щемит сердце, Смолокуров не представлял.       Он снова бросил на неё взгляд. Анастасия как будто сама не ожидала, что выдаст что-то настолько личное, и теперь сидела молча, с чуть сведёнными бровями.       И снова тишина.       — А я в детстве не любил колыбельные, — вдруг признался Смолокуров.       Анастасия искоса поглядела на него.       — Отчего же?       — Ну как! Я ведь ого-го большой какой, мне все эти нежности ни к чему. Сейчас даже ни одной песни не вспомню, хотя матушка, наверное, и пела что-то.       Уголки её губ подпрыгнули.       — Вы и сейчас считаете, что колыбельные — это для детей, Тарас Петрович?       — Истинно так.       — И точно бы не уснули, если бы вам кто-то пел?       Тень печали, что минуту назад легла на её лицо, прогнало неугасающее любопытство. Смолокуров хотел ответить: «Если бы пели вы — уснул бы», но тогда она бы стушевалась и больше о песнях не говорила. Или говорила. Чёрт её знает, эту непостоянную Анастасию Андреевну.       — Истинно так, — с самым самодовольным видом повторил он.       Её брови подпрыгнули, рот приоткрылся, но всё, что она ответила, это:       — Вот как.       И замолчала.       Нет, наверное, не стоило от неё ничего утаивать. Всегда же говорил прямо, она и вранья — нет, полуправды — от него не ожидает, за чистую монету примет. А он бы послушал, как она поёт, попытался бы угадать слова…       Анастасия вскоре снова запела. Замычала, вернее, повышая и понижая тон, иногда покачивая головой и карандашом, который держала между указательным и средним пальцами. Смолокуров смотрел в зашифрованные письма, но весь обратился в слух. На этот раз мелодия была веселее и бодрее, но вот мотива узнать не получалось.       А ещё Анастасия странно улыбалась и так же странно на него поглядывала.       Через полминуты Смолокуров не выдержал.       — Это, получается, тоже колыбельная?       — Истинно так, — важно кивнула Анастасия, не скрывая улыбки.       — Что-то не узнаю.       — А это французская, вы, верно, не слышали, — рассеянно ответила она и продолжила напевать.       Казалось, всё стало по-прежнему. Однако… нельзя же так веселиться, напевая песенки для сна! Они успокаивать должны, а не бодрить. Да и все эти взгляды, будто у него на лице что-то её мычанием рисовалось, право слово!       — Чего-то вы мне не договариваете, — проворчал он, потянувшись к чаю. Ложечки в стакане уже не было, а напиток остыл.       — Не нервничайте так, Тарас Петрович, это правда колыбельная, — и, словно только того и ждала, когда он наберёт полный рот чая, добавила: — Для взрослых.       Чай чудом не залил шифрованные послания, а Анастасия, наконец, звонко рассмеялась. Стало жарко — не то от удушья, не то от её смеха.       — Да уж, а с виду — приличная барышня. Чего ещё я о вас не знаю, а, Анастасия Андреевна?       — О, много чего, Тарас Петрович, — ответила она, делая какую-то пометку в шифре. — Хотите послушать перевод?       — Сгораю от нетерпения.       — Неужели?       — Точно так.       — Тогда заканчивайте со своей частью, — она указала карандашом на бумаги у него в руках, — а то уснёте ещё ненароком и будете ночью не колыбельные слушать, а по морозу за новыми трупами ездить.       Смолокуров усмехнулся, но промолчал. Как всегда права. А ночью непременно скажет, что никакой взрослой колыбельной не пела, а если и пела, то есть дела поважнее.