Пролог

В комнате было холодно, несмотря на старую печь, раздувавшую огонь лениво и недостаточно. Маленький деревянный дом скрипел от порывов ветра, затянутый снеговыми вихрями позднего зимнего вечера. Мальчик сидел на полу, свернувшись так, чтобы спина упиралась в стену, и мрачно следил за тенью, которую отбрасывала лампа под потолком. Родители кричали в соседней комнате. Бессмысленный гул их голосов разносился по дому, глухой, но наполненный той невыносимой агрессией, похожей на медленно закипающий чайник, который вот-вот взорвёт пар. — Сколько раз говорить тебе — если не прокормить ребёнка, его не оденешь уж точно! — грубо прорезался голос его матери. — Да ты сама виновата, по дому ничего больше сделать не можешь! — рыкнул отец в ответ, и звук ударившего предмета заглушил дальнейшие слова. Эти ссоры давно уже не будоражили мальчика. Он просто ждал. Когда они устанут, перестанут бросаться друг на друга словами и продут насквозь дом, будто гниющий сквозняк. Он привык. Но сегодня было иначе. В плетёной корзинке, спрятанной за его позаимствованной крышкой от бака, беспокойно копошился "подарок", которого он приметил после школы. Котёнок, чёрный, как сырая копоть, со светлыми пятнами на лапках, плакал всё громче, его слабый тоненький визг пробирался через звуки. Николай нахмурился. Его раздражала беспомощность животного, его отчаянный писк, напоминающий голос, подобный человеческому. Он придвинулся к корзинке поближе и накрыл её одеялом, чувствуя, как внутри сжимаются пальцы его рук. — Замолчи, — раздельно и холодно прошептал он, тяжело ударяя пальцем об край крышки. Но продолжавшийся визг разжёг в нём то, что старилось и копилось – глухой гнев. Прошлую неделю, ещё до этой сцены, он видел такой же "сундук" желания испытывать власть над чем-то, что слабее его. Тогда это был снеговик. Маленький, кривой, с глазами из угля, его слепила соседская девочка в коротком пальто, с пальцами, укутанными старой матерчатой тряпкой. Мальчик смотрел, как она лепила его, выводя из остатков мокрого снега нечто похожее на живое. Снеговик стоял под тусклым вечером, одинокий и дрожащий на своей ветряной позиции. Он тогда подошёл, не сказав ни слова, и пнул его, с силой разметая худую фигуру по земле. Девочка крикнула, её лицо покраснело от слёз, но это почему-то дало ему странную, холодную радость, которая осела где-то глубоко в нём. Не злость — нет. Что-то более спокойное, но пугающее. Уходя, он слышал её плач, но не оборачивался. Теперь, глядя на коробку с дрожащим, испуганным комком шерсти, он ловил в себе то же чувство. Слабое, почти призрачное, но оно шевелилось в его груди, как осколок льда, который нельзя растопить. Ему хотелось снова почувствовать, каково это — быть сильнее — Ты вонючка, ничтожество, бесполезный, — прошептал он сквозь зубы, наклонившись над корзиной. Писк котёнка мгновенно усилился, остро и тревожно, будто он понял его слова. Мальчик прижался к одеялу сильнее, возвращая ему крышку, придавив её углом. В голове шумело, гул родительской ругани расплывался на фоне жалобного мяукающего звука. Кто-то из соседней комнаты громко топнул, и громкий рывок двери дал понять, что отец окончательно вышел из себя. Николай затаил дыхание, ожидая крика, но вместо этого раздались резкие шаги по дому — тяжёлые, с подвывающими досками пола. Отец, похоже, выплескивал своё напряжение на обстановку. "На этот раз ничего не сломал", — подумал он машинально. И вдруг котёнок затих. В корзине было тихо, неестественно тихо. замер — в груди росла тревога, едкая, но странно притягательная. Ощущение почти победы. Он поднялся на колени и медленно склонил голову к корзинке, чтобы подсмотреть под одеяло. Через секунду тонкая мосластая лапка высунулась из-под тёмной ткани и, точно как проситель, закачалась в воздухе. Мальчик судорожно отдёрнул корзину и поднял одеяло. Его взгляд встретился с огромными глазами котёнка — почти круглые, обрамлённые тонкими полосками шерсти. Животное тяжело дышало, дрожа, но всё ещё жило. Он почувствовал, как в груди что-то сдавило его привычное равнодушие. Ему вдруг стало стыдно. Но гнев всё ещё не отпускал. Смешавшиеся чувства заполнили его так сильно, будто они, как густые волны, ударялись о спину изнутри. Ещё раз посмотрев на чёрное существо в корзинке, Мальчик с трудом перевёл взгляд на окно. На мгновение ему пришла дикая идея — избавиться от котёнка совсем, во имя своего триумфа над беспомощностью кого-то иного. Это почти казалось решением. Но потом где-то в глубинах подсознания раздался голос — что-то, похожее на упрёк, но не матери или отца. А его самого, маленького, который помнил, каким был тот день, когда он впервые понял, что в его жизни никто не придёт на помощь. Тот день, когда его впервые избил отец. Или когда мать в слезах не смогла прикрыть его плечи, извиняясь за незашитую куртку. Он шагнул к окну. Его руки белели от напряжения. Но уже через минуту коробка с одеялом оказалась в углу комнаты, подальше от шума, от холода окна, подальше от него самого. — Просто… замолчи, — шепнул он, но в его голосе не было уже холодной угрозы. И голос тихо дрогнул. Котёнок не отозвался — его тихое дыхание и хрупкость заморозили Николая. Он сел на место и, впервые за долгое время, закрыл лицо руками.