Пролог

Лос-Анджелес был его сценой. Это был город, прощающий любую грязь, если за ней стояла хорошая, кассовая история. А Марк Коэн, без сомнения, был именно такой историей. Он появился здесь восемнадцатилетним — приехал с другого континента, пересëкши океан, словно купив себе билет в один конец. Сначала он был ассистентом в монтажной команде за гроши, ещё когда эпоха компьютерных спецэффектов и CGI только начинала развиваться. Но свои копейки он не спускал на травку и девочек, как большинство сверстников. Он питался впроголодь, ночевал в проржавевшем фургоне на складе старых декораций, где параллельно подрабатывал ночным сторожем, лишь бы оплатить учёбу в AFI Conservatory. Да, стипендии фонда репараций, которые получали все выжившие в детском концлагере «Эдэм», помогали. Но Марк, на самом деле, никогда на них не рассчитывал и своё прошлое не афишировал. Впрочем, никто из «детей Эдэма» не говорил о нём публично. Никогда. На втором курсе он уже ассистировал режиссёрам на Miramax.

***

Сейчас, в тридцать восемь, у него на полке пылились два «Оскара» — не как трофеи, а как надгробия: первый — за то, что он пережил настоящий ад, второй — за то, что вырезал правду из других с точностью хирурга. Критики обожали его ровно настолько же, насколько добрая половина Голливуда его ненавидела. Зрители рыдали, смотря работы под его режиссурой, и стояли в очередях на премьеры, в которых Марк мог тронуть самые потаённые фибры души сухим, безжалостным «Снято». Продюсеры шептались, что Коэн способен убить любой проект одним взглядом. Толковые сценаристы при его появлении выпрямляли спины, слегка приоткрывая рот как рыбы. Таланливые актёры впитывали каждое слово. Остальные у него просто не выживали. Когда-то ему принесли сценарий от самого Джорджа Мартина — того, что собирал фестивальные награды, просто имея своё имя в списке номинантов. Марк прочитал двадцать страниц и вернул текст, даже не поднимая глаз: — Полное отсутствие творческого полёта. Идиотизм и пустышка. Он захлопнул папку и отдал ее ассистенту, как мусор. Даже не стал писать отказ. Он мог бы снять что угодно — хоть блокбастер, полностью вдохновлённый телефонным справочником. Он просто не хотел быть ещё одним цирковым фокусником. Он выбрал себе амплуа художника-психопата, вырезающего на плёнке сцены, щекочущие нервишки зрителей, критиков и собственной команды. Психологический боевик или триллер. И он всегда таким был. Никто никогда не знал, что взорвётся в его голове в самый неожиданный момент. Его сравнивали с Бёртоном, Альмодоваром, даже со Спилбергом — пока не признали: Марк, чёртов Коэн, — это Тарантино нового поколения. Его полюбили за диалоги, которые цитировали, за аллегории под бронёй брутальности, за раскадровку с точностью до микрона, за маниакальный перфекционизм, за полное отсутствие тормозов, когда речь идёт о творчестве. И за безупречно-эстетичную жестокость, граничащую с садизмом.

***

Сейчас он стоял на краю павильона и наблюдал, как свет прожекторов режет искусственный дым. Четвёртый дубль сцены драки тоже был испорчен. Он видел это даже через мониторы. Слышал это в тяжёлом дыхании актёров. Он мог бы снести декорации к чёртовой матери. Но не стал. Только бросил коротко: — Либо вы возвращаетесь с перерыва без этой тупой наигранности, либо не возвращаетесь вовсе. Он был трудоголиком — и требовал того же от всех. «Великое кино не снимается в удобных креслах и с первого дубля», — любил повторять он. Ассистенты порой забывали дышать: они знали — если ты слаб, он снимет с тебя кожу и вырежет сердце прямо на рабочем месте. Актёры знали: если Коэн орёт, уничтожает их самооценку и заставляет повторять одну реплику десятки раз — ты либо поднимешься на новый уровень, либо сломаешься. Но в этом была честность. Все знали: он ещё беспощаднее к себе.

***

Когда павильон затихал, он возвращался не домой или в отель, а в монтажную. На сером диване лежала девушка. Её имя он навряд ли когда-нибудь вообще бы вспомнил. Стройная, красивая — из тех, кто потом скажет подругам: «Я была у Марка Коэна. Да, у того самого.» Она курила и смотрела отснятый материал, который даже толком не понимала. — Ты всегда работаешь после остальных? — лениво спросила она. Он не обернулся. Просто крутил флешку в пальцах, выбирая, что вырезать. — Да. — Почему? — Потому что есть то, что мне нужно. И есть всё остальное. — Сегодня не собираешься домой? — Нет. Щёлкнул переключатель. Кадры мигнули на экране. Чёрно-белое лицо актёра дёрнулось, глаза затопил настоящий ужас. Наконец-то. — Ты устал? — Нет. Он бросил на неё взгляд — колючий, почти равнодушный. — Можешь остаться, а можешь уйти. У меня не будет времени на тебя ближайшие несколько часов. А ты всё равно не забудешь. — А что насчёт тебя? — Я редко запоминаю имена. Она усмехнулась. Не потому, что это была великая близость. А потому, что каждый, кто попадал под руку Коэна, не спасался от его внимания. Щёлчок разрезал тишину. «Стоп. Снято.» Он был маэстро. И пока он дышал, ни одна сцена не спасалась от его ножа.

***

Он любил ездить один. Это была его нелепо-антиголливудская привилегия: никакой охраны, никакого водителя, никакого конвоя чёрных лимузинов. Все знали: Марк Коэн мог позволить себе любую охрану, но предпочитал сидеть за рулём сам. Так легче думать. Так проще слышать собственный голос, не резонирующий с чужим бредом. На парковке павильона он всегда ставил внедорожник чуть в стороне — туда, где тень от старого прожектора падала на капот. Когда он захлопывал дверь, город отрезался, как ненужный кадр. Двигатель запускался мягко, почти бесшумно. Но под ногами он чувствовал дрожь — как пульс скаковой лошади, ждущей команды.

***

Лос-Анджелес в три часа ночи был похож на черновую плёнку. Рваный, недомонтированный, с огнями, мерцающими как бракованные кадры. Он вёл машину спокойно, с той же точностью, с какой клеил монтажные склейки: ни одного рывка, ни одного лишнего движения. Если бы его спросили, что он любит больше — движение или остановку, — он бы не ответил. Одиночество в пути было тем же монтажным «стоп», что и хлопушка: сцена закрыта, и никто не тронет твоих шрамов. У дома он всегда вводил код вручную. Просто потому что мог. Потому что он решает. Никаких камер. Никаких людей за спиной. Дом стоял в глубине участка — низкий, выкрашенный в цвет асфальта, с плоской крышей и окнами, отражающими только редкие звёзды. Внутри — пустота. Никаких ботинок в коридоре, никаких голосов на кухне, никакой прислуги — он не выносил чужого дыхания в своих стенах. Человек, который до десяти лет не имел ни капли личного пространства, теперь мог забить комнаты секретарями и шеф-поварами. Но стоило бы появиться хотя бы одной чужой тени — он снова почувствовал бы себя мальчишкой, похищенным из дома в пять лет. Теснота. Шёпот. Глазок камеры. Нет. Здесь никто не следил за ним. Здесь он сам смотрел на себя.

***

Он бросил ключи на мраморную столешницу. Открыл холодильник — пустой, если не считать пакета льда и бутылки минеральной воды. Закрыл. Налил воду в стакан. Пил медленно, чувствуя, как холод растекается в груди. Это, казалось бы, простое чувство всё ещё удерживало его в реальности.

***

В спальне он не включил свет — он ему был не нужен. Сел на край кровати и снял куртку. Тишина обняла его не как враг, а как нечто равное. Под пальцами — холод бетона. Настоящего. Прочный бетон не подведёт. В отличие от людей. Он лёг на подушки, не раздеваясь. Никакой «Эдэм» не вставал перед глазами. Только вспышки кадров — дубль за дублем. Люди, которых он разрезал правдой. Ложь, выцарапанная в их глазах. Кто-то сказал бы, что одиночество убивает. Он знал: оно лечит. Его личный телефон мигнул. Доступ к нему был только у него. Он посмотрел на время — за океаном было утро. Марк коротко набрал сообщение одним пальцем: «Как давление, Командир? Как самочувствие?» Три мигающих точки. Ответ пришёл быстрее, чем он ожидал: «В норме. Всё под контролем. Не беспокойся. Спи.» Он чуть заметно кивнул, как будто этот короткий приказ человека, который тридцать лет назад вытащил из ада горстку детей, позволил ему отрезать ещё один кадр в собственной голове. Сэм всё ещё держал его за загривок — даже через океан. Он бросил телефон на подушку и лёг обратно в темноту. «Стоп. Снято.»