Не очевидное

Море отсюда ещё не видно — только слышно. Шорох ветра на косогоре, далёкий гул прибоя.Солнце поднимается медленно, окрашивая белый камень, на котором крупно выбито: КАПИТАН ЭЛЛИОТ ЛЕВИ. Пал смертью храбрых. Он спас заложников.Не потерял ни одного из своих солдат. Ему навсегда двадцать три года. На фото — абсолютно мальчишеское лицо, курносый нос, открытая улыбка, веснушки. Почему на этих фото они всегда такие невыносимо юные… Настолько ещё дети, которым пришлось повзрослеть слишком рано. Марк стоит у могилы. На ладони — старый армейский жетон Эллиота, давно стёртый. Пальцы Марка стискивают его, словно он боится, что и металл исчезнет. Сэм рядом кладёт на надгробие камень — гладкий, вытертый морем. Редкие цветы и множество камней лежат на могильной плите — серые, белёсые, розовые, с царапинами. Их много. Кто-то ещё приходит, кроме них двоих. Марк тихо, почти хрипло: — Ты нас всех наебал, братец. Остался вечно молодым, а мне скоро сорок. Прикинь. Он поднимает взгляд — и это не взгляд великого режиссёра, это взгляд мальчишки, которому тогда было девять и который стоял за спиной Эллиота, сжав в кулаке старую армейскую кепку. — Я всё ещё слышу, как ты орал на меня тогда. Что я не умею ползать по грязи. Что из меня никогда не выйдет солдат. Он усмехается криво — горечь впивается в глотку: — Солдат из меня не вышел. Всё так. Зато теперь я умею всех держать за горло. Всех. Вот только тебя не удержал. Он смотрит на жетон, как на якорь. И шепчет: — Я всё ещё с тобой ругаюсь во сне, слышишь? Сэм медленно присаживается на корточки рядом, ладонью разглаживает траву, выросшую у камня. Глаза у него глубже всех морей, переживших шторм. — Знаешь, пацан, — говорит он негромко, так же, как когда-то говорил Эллиоту, — я всё-таки держу обещание. Он выдыхает, глядя прямо в надпись: — Я помню твои слова, Эллиот. «Главное — вытащить своих». Вот и вытаскиваю. До сих пор. — Сэм стучит пальцами по камню, будто отмеряет такт. — Вот этого… — он кивает на Марка, — особенно. Вытаскиваю из всех его адов. Слышишь, капитан? Марк чуть поднимает голову, моргает быстро. — Ты тогда сказал: «Не смей нас оставлять». Он кидает жетон прямо на камень — металл звякает и замирает. — Ты всё равно оставил. А я тебя до сих пор не могу. И не собираюсь. Он встает медленно. Кладёт ладонь на плечо Сэму — коротко, как брат по оружию. И говорит, хрипло: — Всё, Командир. Пошли. Мы ещё не всё для него сделали. И для себя. Сэм поднимается тоже. Кивает, поправляет воротник своей старой рубашки цвета хаки. Они идут обратно, а ветер несёт вдоль ограды могилы сухой песок и незабытую военную клятву.

***

Солнце стоит так высоко, что кажется — ещё немного, и небо вспыхнет серебром. Красное море пахнет солью и свежестью. Яхта швартуется невдалеке от берега. На палубе — хаос. Весёлый, громкий, полный смеха, детского визга и отголосков взрослой нежности. Дженнифер — или как все зовут её с детства — Джен-джен — сегодня именинница. Сорок лет, а она всё такая же: волосы спутаны морским ветром, плечи обгорели за полчаса, улыбка — широкая, дерзкая, будто она всё ещё двенадцатилетняя хулиганка. Её пятеро детей — от тринадцати до пяти лет — носятся по палубе, как стайка бесят: один с маской наперевес, двое дерутся за ласты, самый младший истошно вопит, что потерял любимого пластмассового дельфина. Джен-джен ловко подхватывает его на руки, целует в макушку, вытирает ему слёзы подолом лёгкого летнего сарафана. — Ты мой маленький капитан! Сейчас всё найдём, — смеётся она, а старшие катаются со смеху, потому что дельфин лежит у него под пятой точкой всё это время. Марк смотрит на неё и едва заметно улыбается уголком рта — вот она, Джен-джен. Всегда была такой. Живой, беспокойной, невозможной. И никогда не изменится. Чуть поодаль — Джулия, что с детства умела облегчать чужую боль. Сегодня — профессор кардиохирургии. Руководитель корпуса. Женщина, о которой говорят вполголоса даже министры здравоохранения. Она сидит на шезлонге под тентом. Лёгкая белая рубашка поверх купальника, платиновые волосы сбиты в беспорядок, на носу солнечные очки. На коленях ноутбук — даже сейчас, в этот редкий крохотный отпуск, Джулия не оставляет работу. — Нет, так не пойдёт, — говорит она кому-то. — Подключите меня вечером. А это не срочно. Дождитесь моего возвращения. Её муж, тихий, домашний, с книжкой на коленях, сидит рядом и иногда кидает на неё взгляд с той доброй обречённостью, какой смотрят на ураган: «Я всё равно люблю этот ураган». Их сыновья-близнецы, подростки сидят на краю борта с ногами в воде. Спорят о своём. Сначала ныряет один, за ним и второй. Младшая — Майя самозобвенно спит на руках у отца.

***

Эмма стоит у перил, босая, в раздельном купальнике, с собранными в узел рыжими волосами, и вдыхает этот смех, эту сумятицу, этот странный воздух семьи, которая живёт и не боится быть настоящей. Сэм где-то за спиной что-то роняет Мэри, которая уже успела поплавать, выныривает с блестящими глазами, смеясь тихо и дико. И в этот миг Эмма думает: «Боже. Это всё так громко. Так много. Так невыносимо живо. Каждый из них победил смерть и побеждает до сих пор.»

***

А Марк стоит чуть позади, в тени в одних шортах. В его тёмных очках отражается море. Он смотрит на этот хаос, этот рой детей, женщин, хохот, крики и шлёпанье босых ног — и тихо выдыхает: — Живые. Настоящие. Мои. И Эмма впервые слышит это слово так, будто он сказал не «мои», а «мы».

***

Мэри — беспокойное пятно солнечного блика на воде, вспышка света и дерзости. Она идёт по палубе, босая, капли с мокрого ёжика волос разлетаются, а потом — резкий разбег и прыжок в воду прямо с борта. Вода подхватывает её с хищной нежностью. Она выныривает почти бесшумно — только плеск по деревянному борту и её смех, хриплый и тихий. Эмма стоит, прижав ладонь к перилам. Она не может оторвать взгляд от этой женщины: капли воды, скатываются по татуировкам Мэри. Мокрые волосы прилизаны короткими иголками к затылку, пирсинг в брови поблёскивает, словно осколок серебра. Мэри забирается обратно на палубу: двигается так, будто мышцы у неё из стали — нет лишних движений, нет «женской» пластики, только сжатая хищная гибкость. Она перекидывает ноги через борт и прислоняется к перилам, лицо мокрое, пальцы дрожат — и в этой дрожи вдруг проступает что-то обманчиво хрупкое. Она не смотрит никому в глаза — её взгляд скользит мимо, будто по воде. Ей не нужно, чтобы кто-то смотрел на неё как на женщину. Ей вообще не нужно, чтобы на неё кто-то смотрел. Она сама — всё, что ей нужно. Эмма вдруг ловит себя на том, что любуется ею не как женщиной — а как силой. Как движением стихии. Рядом Марк стоит так близко, что Эмма слышит, как он дышит. Она чувствует его руку — горячую и тяжёлую — на своей талии. Его голос скользит прямо к уху: — Она — офицер кибер-разведки. Ты догадалась, верно? Официально её не существует. Ты не найдёшь её ни в одном реестре. Он вздыхает, смотрит, как Мэри встряхивает мокрые руки, отряхивая капли, как волчица шерсть. — Это Джулия и она на самом деле спасают этот мир, Риверс.— Он горько усмехается. — А я кто? Я — просто шоу-бизнес. Эмма переводит взгляд на его пальцы — такие сильные, изрезанные линиями, что режут плёнку, учат актёров держать дыхание, подсказывают интонацию, ставят диафрагму. Эти руки могли бы быть просто жестокими, но они жёсткие и гениальные. — Мэри — не просто разведка, — шепчет он ещё тише, и в этом шёпоте — вся его нежность, вся невозможность. — Она — море и пламя. Эмма прижимается к нему и выдыхает тихо — но так, что это слышит только он: — Ты — не просто шоу-бизнес. Ты — мастер. Он вздрагивает. В эту секунду что-то в нём ломается, крошится внутри груди. Он вдруг понимает: он не может больше держать это в себе. Он смотрит ей в глаза, эти голубые, живые, и впервые решает: пора. Пора сказать ей, какой фильм сожжёт его дотла и возродит заново. Пора пустить её туда, где не был никто. Его голос почти не слышен среди смеха детей и визга чаек: — Мне пора рассказать тебе правду, Эмма. О фильме, над которым я начал работу. Море шумит вокруг них, Мэри снова прыгает за борт — и капли брызг летят вокруг, сверкают под солнцем. И кажется, что весь этот безумный мир на секунду замирает — чтобы услышать его признание. Море мерцает вокруг яхты, ослепляя белыми бликами. Где-то визжат дети Дженнифер — один лезет на поручень, другой дёргает за косу младшую сестру, Джен-джен орёт на них с материнской нежностью. Эмма прислоняется спиной к тёплому борту. Марк стоит рядом. Он смотрит в горизонт — но говорит только ей: — Я снимаю экранизацию Булгакова. Голливуд не трогал «Мастера и Маргариту» сто лет. Никто не решался. Я решился. Эмма чуть открывает рот, но слова застревают. Она смотрит на него так, как не смотрела ещё никогда. — Ты… ты снимаешь… это? Он кивком подтверждает. Глаза его всё ещё на линии горизонта — но плечи напряжены. — Да. И я не просто снимаю. Я играю там тоже. Эмма едва слышно смеётся сквозь шок — хрипло, выдохом: — Воланда? Он резко качает головой — сухо, коротко: — Нет. Инвесторы настаивали, умоляли. Но я не делаю очевидного, и не делаю то, что мне кажется слишком простым. Так быть не должно. Не в этом кино. Эмма, уже почти шёпотом: — Тогда… мастер? Он сжимает перила так, что белеют костяшки. — Нет. Мастер — это ребёнок по сути своей. Ранимый, чистый, ещё невинный в своей трагедии. Мне нужен кто-то моложе, светлее и гибче, чем я. Пауза. Он переводит взгляд на неё — так близко, что Эмма слышит, как его дыхание обжигает висок. — Я сыграю Пилата. И в этих словах море вдруг взрывается внутри неё — потому что она понимает, что он сказал. Он выбирает того, кто не смог. Того, кто знал правду, но побоялся сказать её, когда должен был. — Пилата… — Эмма едва касается его руки пальцами. — Ты будешь и это снимать сам? Он хрипло усмехается — с этим своим мраком под кожей: — Квентин ставит эти сцены. Эмма захлёбывается воздухом. — Тарантино?! Марк роняет короткий смешок. — Кто ещё способен заставить меня разорвать себя в кадре до последней жилы и орать «ещё раз» — пока это не станет настоящим? Мне нужен тот, кто не побоится требовать от меня такого же исполнения, какого я сам требую от других. И он выдыхает. — Я бы сказал тебе, кто ещё в кастинге — но, чёрт, я ещё даже не утвердил весь состав. Всё ещё открыто. И я сижу здесь — с тобой, с этими чертенятами на палубе — и думаю, что когда вернусь, придётся разорвать весь мир, чтобы это получилось так, как должно. Эмма кладёт ладонь на его руку. Там, где её кожа прохладная от ветра, а его пальцы — горячие, почти болезненно. — Ты — не шоу-бизнес, Марк… Говорит она снова. Она выдыхает это так тихо, что слышит только он: — Ты — Маэстро. Он поворачивает к ней лицо — и в его взгляде на секунду нет ни режиссера, ни продюссера, ни Маэстро. Только этот человек, который снимает мечту.

***

Палуба яхты живёт своей бурлящей жизнью: смех детей Дженнифер льётся звоном, как крошечные колокольчики — то ближе, то дальше, когда кто-то из младших орёт: «Мама! Он съел моё печенье!» Джен-джен отплёвывается от смеха, хлопает старшего сына по макушке и перекрикивает визг: — А ты не ври! Это ты всё сожрал! Сэм что-то говорит Дженнифер — тихо, но с той неизменной ленивой интонацией, в которой живёт его старая, выжженная войной нежность. Он поправляет шляпу на одном из младших и велит: — Давай, командуй братьями.

***

И вдруг — щёлк — динамики яхты оживают. Тот самый надрывный, ностальгический призрак восьмидесятых, старый гимн романтики, с которым время, кажется, застывает. «Take my breath away» Эмма не успевает даже спросить — он уже разворачивается к ней. Руки Марка ложатся ей на скулы — твёрдо, горячо, как будто он заодно хочет сломать и спасти её мир. И он просто накрывает своими губами её рот — хищно, жадно, целуя так, как будто глотает весь воздух, всю соль этого моря, всю музыку этого старого припева. Вокруг всё останавливается. Детский смех раскалывается на хрустальные осколки. Щелчок паруса на ветру замирает. Ветер цепляется за их волосы — и умирает в полёте. Даже чайки, кажется, замолкают над головой. Всё, что остаётся — это он и она. Вкус её дыхания, вкус соли на её губах, вкус всех слов, что они так и не сказали. В стороне Мэри прищуривается. Она издаёт хриплый смешок и шепчет Сэму так, что слышит только он: — Ебать… Он всё-таки втюрился. Никогда бы не поверила. Сэм тихо рявкает на неё тем своим голосом Командира, который не меняется тридцать лет: — Чудовище. Заткнись. А Марк и Эмма всё целуются под музыку — с этим диким, бесстыжим трепетом школьников на заднем дворе.

***

Койка скрипит под каждым их движением — слишком узкая, слишком близкая к тонкой переборке. Снаружи море — слышно, как волны бьют о борт яхты. В каюте пахнет солью, их телами и дорогим парфюмом, который Марк не успел смыть — теперь он смешался с её запахом. Он прижимает её к двери сразу, как только закрывает замок. Так резко, что Эмма выдыхает ему прямо в щеку — её волосы щекочут ему подбородок. Он тяжело дышит — его грудь прижимается к её спине, колени подламываются вместе с её. Он шепчет, медленно облизывая край её уха — и она чувствует этот горячий след языкa: — Ты знаешь, что я с тобой сейчас сделаю, Риверс? Она тихо вскрикивает — и всё равно не пытается сбежать. Он разворачивает её — ладонь на затылке, другая сжимает её челюсть, не больно, но так, что она понимает — он её сейчас никуда не отпустит. Он целует её — глубоко, жадно, губами, языком, всей свовей бешеной жаждой. — Тише. Он отрывается от её губ, цепляет зубами её подбородок: — Ты будешь молчать, слышишь? Тут стенки тонкие. Он толкает её спиной к койке. Садит на узкий край — её бёдра широко разведены, ноги упираются в его бёдра. Она чувствует сквозь ткань его джинсовых шорт, как он твёрд. И как у неё самой всё пульсирует от ожидания. Он стягивает с неё футболку — медленно, так, чтобы каждый дюйм её кожи прочувствовал прохладный воздух ккаюты. Марк хищно щурится: — Такую тебя я люблю. Маленькую. Голенькую. Мою. Эмма хватает его за запястья, шепчет: — Марк… все услышат… Он хохочет беззвучно, почти безумно. Кладёт палец ей на губы: — Издай хоть один звук — и я зажму тебе рот сам. Хочешь? Она сглатывает — и понимает, что хочет. Он ловко наклоняет её назад — так, что она ложится на спину. Койка узкая, плечо соскальзывает — он тут же поправляет, поддерживает её голову одной рукой. Другой он стаскивает трусики купальника— одним движением. Он ложится над ней, но не даёт ей повернуться к себе — придерживает её колено, так, чтобы бёдра распахнулись шире. Корабль чуть кренится — и она чувствует, как он медленно опускается вниз, обжигает её дыханием между бёдер. — Тихо… Тихо… — его голос бархатный, но в нём рвётся зверь. Он касается её кончиком языка — медленно, будто пробует первый глоток самого редкого вина. Её спина выгибается — лоб стукается о деревянную переборку. Она вскрикивает — и тут же его ладонь падает на её рот. Плотно. Тёплая, тяжёлая, пахнет его одеколоном. Он смотрит ей прямо в глаза сверху вниз — и продолжает творить с ней то, что она бы не смогла описать словами. Она бьётся под его ладонью, всхлипывает так, что кончик его языка ощущает, как она становится ещё горячее, ещё влажнее. Её плечи упираются в перегородку, ногтями она царапает матрас. Он делает это долго — не спеша. Как будто кайфует от каждого удара её бедра по своему плечу. Когда он чувствует, что она почти не дышит — он отрывается. Снимает ладонь с её губ. — Перевернись. Она стонет. Слишком узко, но она слушается — на живот, колени под себя, подбородок на подушку. Её локти дрожат, и койка жалобно скрипит в такт качке. Он хрипло командует: — Руки — на стенку. Голову не поднимай. Она только успевает вдохнуть. Он входит в неё резко — до конца. Заставляет её вскрикнуть в подушку — и снова зажимает ей рот. На этот раз его ладонь чуть сминает ей щёку. Она дышит в его пальцы, жарко, прерывисто, с каждым толчком всё глубже. Корабль чуть качает их вместе. Весь мир — эти скрипы койки, запах моря за тонкой переборкой и его голос в её ухе: — Вот так… Ты моя. Ты слышишь? Она хрипит в его ладонь. Слёзы где-то в уголках глаз — не от боли, от того, как сладко всё ломается в ней. Он двигается медленно — иногда быстро, вдруг — замирает, снова медленно, так, что ей хочется взорваться. И всё это время он не отпускает её рот. Когда она кончает — он первый снимает руку. Её голос срывается в эту маленькую каюту, хриплый, срывающийся на рыдание. Он прижимает её спиной к своей груди, держит так, чтобы она не упала. Он срывается сам — тихим рычанием, которое она слышит, когда его рот упирается в её плечо. Они так и остаются вплетёнными друг в друга — влажные от пота, солёные от брызг моря на коже. Он прижимает её спину к себе, обнимает за живот — тихо, размеренно выдыхая в её шею: — Слышишь? Ты моё море. Мой кислород. Ты моё всё.