Эмма крупным планом

Эмма сидела на краю больничной кровати, в просторной светло-голубой рубашке, слишком большой для её. Живот ещё тянул и отёк не сошёл полностью, под повязкой ощущалась тупая боль от проколов, но взгляд её был собранный. Не сломленный — скорее усталый, но готовый снова идти в бой. Доктор Грант говорил медленно, придавая вес каждому слову: — В этот раз мы идём на самый длинный протокол. Никакой спешки. Два месяца, Эмма. Мы будем выключать яичники постепенно, а затем очень аккуратно стимулировать. Да, яйцеклеток будет меньше, чем при короткой схеме. Но качество будет выше. И главное — мы не загонем вас в гиперстимуляцию снова. Эмма кивнула, взгляд её не отрывался от рук врача — от того, как он переворачивал страницу в карте. — И ещё. Никаких рисков, никаких перегрузок. Всё чётко по графику, всё под контролем. Марк стоял рядом, руки в карманах пальто, взгляд жёсткий. Он держался так, будто сам готов контролировать каждое её движение. — Мы согласны, — сказал он твёрдо, раньше, чем Эмма успела открыть рот. — Медленно, качественно, надёжно. Доктор улыбнулся едва заметно. — Это разумное решение. Эмма хотела что-то возразить, пошутить, но в этот момент Марк накрыл её руку ладонью. Пальцы тёплые, уверенные, и вся её бравада растворилась. Она вздохнула и сказала: — Хорошо. Пусть будет медленно. Но результативно. Я устала от "нет" и устала от себя.

***

Когда медсестра принесла документы на подпись и выдала инструкции, Эмма, впервые за много дней, почувствовала лёгкость: не из-за того, что всё закончилось, а потому что появился план. Чёткий, ясный, долгий — как задача, которую можно решать шаг за шагом. Марк без труда взял её сумку на плечо и сказал тихо, но так, что у неё не осталось ни малейших сомнений: — Два месяца я сделаю так, чтобы ты жила как королева. Она улыбнулась краешком губ, но глаза у неё блестели — слишком хорошо она знала, что это значит: строгий распорядок, тёплые чаи, еда под присмотром, никакой импровизации... А ведь цейтнот самого горячего сезона в индустрии никуда не делся. И вдруг подумала: а ведь именно это сейчас и нужно. Хорошо бы...

***

На выходе из клиники стояла пресса, но охрана Марка, которая ввиде исключения, сегодня сопровождала их, отработала идеально. Фотографам достался лишь его затылок и её затенённый силуэт, скрытый пальто.

***

Дом был полон свежей еды, заботы и тишины, но Марк в этой тишине не задержался. На следующий же день он снова нырнул с головой в работу: Zoom-звонки, таблицы с расписанием фестивалей, письма агентам, встречи с продюсерами. Ассистенты врывались в кадр его ноутбука с паническими голосами: — Сэр, Variety хочет ещё одно эксклюзивное интервью. — Марк, в Каннах просят уточнить дату премьеры. — Мистер Коэн, Netflix готов предложить сделку на следующую работу… Он слушал всех, кивал, коротко отвечал, но при этом мысли его были уже дальше. Оскары — это трофей. Канны — это уже история. А за Каннами… всё. Дальше он закроет дверь за Голливудом. — Я ухожу красиво, — сказал он сам себе, вставая из-за стола и глядя в окно, где утреннее солнце блестело на листьях апельсинового сада. — Я не буду теми, кто тянет карьеру до жалкого забвения. Я уйду на вершине. Чтобы потом каждый раз, когда кто-то будет говорить «Маэстро Коэн» — звучало благоговение, а не жалость. Эмма стояла у дверного косяка, завернувшись в плед. Слабая после больницы, она смотрела, как он жестикулирует в телефоне, как его глаза снова загораются этим фанатичным огнём — и знала: Марк опять в своей стихии. Он снова там. — Ты снова уходишь, — тихо сказала она. Он обернулся, заметил её. Взгляд его чуть потеплел, но голос остался деловым: — Это всего лишь несколько месяцев, Эмз. Оскар. Канны. А потом — новая веха. Другая. Прощай, Голливуд. — И здравствуй… что? — спросила она, но он только усмехнулся загадочно. Он уже видел следующий шаг — возможно, безумный проект общинных театров, возможно, преподавание, возможно, и то, и другое, и что-то, о чём пока он не говорил даже ей. Эмма слушала, как он по телефону обсуждает с Лос-Анджелесом график пресс-тура, как спорит о правках интервью для GQ, как планирует Канны так, будто строит военную операцию. Он был весь в этой стихии — безупречный, сосредоточенный, с тем огнём, который она так любила и так ненавидела одновременно. — Если успеем подать режиссёрскую версию — это будет гвоздь программы. Канны любят дерзость. Я сделаю это. Я должен… — его голос не дрожал, но в нём была та же сталь, что и в те дни, когда он рвал съёмочную площадку на части.

***

В руках у Эммы — аккуратно сложенные листы со схемами уколов, расписания анализов, длинного протокола. Доктор Грант говорил ей прямо: «Теперь многое зависит от дисциплины. Это марафон, а не спринт. Два месяца. Медленно. Тщательно. Контролируйте себя.» Она знала: если слишком делиться этим с Марком, он снова захлебнётся заботой, снова начнёт контролировать каждый её шаг. Но у него сейчас другая битва — и это битва, которую он должен довести до конца. Эмма села за стол, раскладывая ампулы и шприцы так, будто это обычная рутина. Сухо, спокойно, методично. Когда он, наконец, вышел из кабинета и заметил её, она мягко улыбнулась: — Ужин в холодильнике. Я сама сделаю уколы. Тебе не о чем переживать. — Эмз… — начал он, нахмурившись. Она подняла ладонь: — Тсс. У тебя — разгар сезон премий. У меня — медицина. Каждый ведёт свою кампанию. Я взрослая девочка, справлюсь. Он посмотрел на неё пристально, словно хотел что-то возразить, но она подошла ближе, коснулась его лица пальцами и сказала ровно, тихо: — Доведи это до конца, Марк. Заверши свою историю, как легенда. Я буду здесь. Всё остальное — на мне. Он опустил голову, прижался лбом к её виску, прошептал: — Ты всегда сильнее, чем я могу себе представить. И всё. Он пошёл дальше в свои планы, даже не заметив, что она вывела его из темы ЭКО. А она вернулась к своему столу с ампулами и блокнотом, впервые ощущая, что это её битва, и только её.

***

Пар стелился по кафелю, зеркало запотело, оставив только смутные очертания двух силуэтов. Впервые после выписки они оказались вдвоём без врачей, без трубок, без запаха антисептиков. Вода шумела, горячая, мягко стекающая по плечам Эммы, по её телу, которое всё ещё помнило синяки от уколов и слабость после процедур. Но Марк смотрел на неё так, будто видел впервые. — Ты уверена? — его голос был низким, с хрипотцой. Она шагнула ближе, прижалась губами к его шее. — Я уверена, что больше не выдержу без тебя. Их губы встретились жадно, как голодные, как те, кто слишком долго держал себя в узде. Он прижал её к прохладной плитке, пальцы скользили по мокрой коже, оставляя следы жара сильнее, чем горячая вода. Она задыхалась от его поцелуев, цеплялась за его спину ногтями, словно боялась, что он исчезнет. — Ещё! — требовательно и хрипло выкрикнула она. — Господи, как же я скучал, — прошептал он, целуя её плечо. Она смеялась сквозь стоны, смеялась от того, что в этой страсти снова было то самое: они двое, а весь мир перестал иметь значение. Горячая вода текла по их телам, смывала остатки боли, слабости, больничной стерильности. Было только это: он и она, звук дыхания, удары сердца, неумолимая тяга друг к другу. В какой-то момент он поднял её на руки — легко, так, будто она весила не больше перышка, и опустил в воду. Она скользнула на его колени, обвив бёдрами, и поцелуй стал безумным, глубоким, до дрожи. Их ритм был голодным, почти грубым, но за каждой его жёсткой хваткой стояла забота: он проверял, не слишком ли ей больно, не дрожит ли она от слабости. Она шептала только одно: — Не останавливайся… не смей останавливаться… Когда всё закончилось, они долго сидели в воде, обнявшись. Её волосы липли к его груди, его ладонь лежала на её животе. Вода остывала, но они всё равно не выходили, будто боялись разомкнуть это единение. В спальню они возвращались уже молча. Он завернул её в полотенце и понёс, как сокровище. Влажная кожа сияла в полумраке, глаза её блестели. Она уткнулась лицом в его шею и только шептала: — Мы снова есть. Мы снова мы. И в этой фразе было всё: прощение, обещание, возвращение к себе. — Скажи мне, что ты готова, — его голос был хриплый, но не вопросительный. Приказной. — Я готова, — выдохнула она. — Возьми меня. Целиком. Жёстко. Как можешь только ты. Он шагнул ближе, развернул её к спиной к себе и прижал к простыне ладонями — так, что она не могла пошевелиться. Его дыхание касалось её уха. — Нет, Риверс. Сегодня ты даже не двинешься, пока я не позволю. Она дёрнулась — от возбуждения, не от протеста. Внутри всё сжалось от этой интонации. Он достал длинный пояс от своего халата — мягкий, влажный, но прочный. Закинул её руки за голову и одним движением связал запястья, фиксируя их над ее головой. Она ахнула, но только от того, что кровь бешено ударила в виски. — Марк… — Тише, — резко. — Ты месяцами терпела уколы и боли ради нас. Теперь ты вытерпишь меня. Целиком. Он склонился к её шее, оставляя жадные поцелуи и укусы, пальцы его скользили вниз, и она поняла: он возьмёт её так, как будто хочет стереть все больничные запахи, всю стерильность, весь ужас последних недель. Она попыталась пошевелиться, но пояс и вес Марка на ней не давали. Это сводило с ума. Он держал её крепко за талию, заставляя чувствовать каждый миллиметр контроля, каждое его движение. — Господи… да… ещё...— только и смогла выдохнуть она, когда он вошёл резко, глубоко, без предупреждения. Она закричала, но это был крик не боли — освобождения. Всё напряжение последних недель вырывалось вместе со стонами. Он задавал ритм жёсткий, властный, его ладонь прижимала её к постели, не давая уйти, а каждое его движение было заявлением: ты моя, ты снова моя, полностью, и никакая боль нас не сломает. Она рвалась, дергалась, но только сильнее задыхалась от наслаждения. Связанная, мокрая, в его руках, она впервые за всё это время чувствовала себя истинной женщиной. Когда он разорвал её узел резким рывком и обнял сзади, продолжая брать её безумно, она знала: да, именно так, именно так она возвращается к себе. — Скажи, что ты моя, — выдохнул он, прижимаясь губами к её уху. — Я твоя, — простонала она, изгибаясь в его руках. — Только твоя… не смей... останавливаться.... И в этот момент всё стало ясно: они снова вместе. Не в клинике, не на красной дорожке, а здесь, в паре, в этом слиянии боли и восторга.

***

Личный телефон Эммы мигнул сообщением от Луизы, ассистентки Марка. «Cosmopolitan хочет с вами поговорить. Лонгрид. Формат: „икона силы и женственности, муза гения Голливуда, собственный голос Эммы Коэн“». У Эммы дергается уголок губ. — Cosmo, серьёзно? Что они будут обсуждать? Мои любимые помады? Или как правильно завязывать шёлковый пояс халата, когда тебя тащат на плече по лестнице?.. Она смеётся, но смех нервный. Внутри — тревога: её жизнь слишком реальна, слишком тяжёлая, слишком иная для глянца. Там привыкли к картинкам, а не к уколам в бедро по утрам и аудиториям, где учатся вычислять интегралы. Её женская гордость, конечно, шепчет: «Ну так и что? Пусть мир услышит тебя, а не только его». Но другой голос внутри шипит: «А ты уверена, что готова? Что выдержишь миллионы читателей, которые будут искать в твоих словах слабость или сплетню?» Реакция Марка была мгновенная и ледяная. Он только зашёл в кабинет, она подняла глаза: — Cosmo хочет со мной интервью. Он замирает на секунду. Потом сжимает челюсть. — Эмз. Нет. — Почему нет? — спросила она нарочито спокойно. — Я же не прошу интервью в Playboy. — Потому что Cosmopolitan будет искать лёгкую обложечную цитату. Они будут задавать вопросы про твои ресницы и нашу спальню. И поверь мне — они спросят про неё. — Его взгляд чёрный, жёсткий. — А то, что между нами, принадлежит только нам. Эмма вскидывает брови. — Ты боишься, что я о чём-то проболтаюсь? Что я скажу " да, Марк любит связывать меня в ванной и бить по заднице и мне это дико нравится"? Он резко встаёт ближе, склоняется к ней так, что их глаза почти вровень: — Я боюсь, что ты позволишь им уменьшить себя. Сделать из тебя «музу» и «дополнение». А ты больше этого. Ты — центр моего мира, но они не поймут этого. Они этого не ищут. Это секстистский журнал, который только притворяется феминизмом. Эмма вздыхает. — Маэстро, но ведь и молчать я тоже не хочу. Я не аксессуар. Если они зовут меня говорить — я хочу говорить. Но на своих условиях. Марк долго молчит, пальцы барабанят по столу. Наконец, медленно, с осторожностью: — Если ты пойдёшь на это интервью — ты дашь им ровно то, что захочешь. Никаких признаний. Никаких слабостей. Только твой ум, твоя сила. Я… — он почти с горечью усмехается, — я не могу тебя остановить, когда ты что-то решила. Она улыбается уголком губ. — Вот видишь. А ещё говорят, что ты тиран. — Риверс, — его голос снова низкий, опасный. — Если хоть одно твоё слово выйдет за пределы того, что я могу допустить — я сам отведу тебя не к журналистам, а в нашу спальню. Она смеётся — теперь уже искренне. — Значит, это win-win. Я либо дам интервью, либо получу наказание. Либо оба. Он закатывает глаза, но в уголках уже играет огонёк: — Ты невыносима. — Но ты всё равно меня любишь. И скоро аудитория Cosmo узнает, почему.

***

Глянцевая команда Cosmopolitan въезжает в дом в Бель-Эйр, как разноцветный десант. Две девушки с айпадами, фотограф с блеском в глазах, стилист, готовый поправлять каждый локон. Они ожидали встретить Эмму в шелковом халате на фоне белых лилий. Вместо этого — строгая чёрная водолазка, джинсы, волосы собраны в высокий хвост, очки. Ни жемчуга, ни дизайнерских туфель. Только взгляд — холодный, внимательный. Из украшений — обручальное кольцо на безымянном пальце и маленькие серьги из того же комплекта. — Эмма, спасибо, что согласились! — улыбается журналистка, хлопая ресницами. — Меня зовут Мэнди Фокс. Наши читатели хотят узнать вас поближе. Вы — муза великого Марка Коэна… Эмма резко поднимает брови. — Стоп. Муза? Нет, давайте договоримся сразу: я не муза. Я человек. Жена. Женщина, у которой есть свой голос, своя жизнь, своя карьера и свои интересы. Фотограф за камерой нервно кашляет, журналистка моргает, но кивает. — Хорошо… тогда начнём с простого. Ваш секрет красоты? Эмма чуть усмехается. — Сон, которого у меня почти нет. Вода, которую я ненавижу пить. И муж, который каждое утро говорит, что я красива даже в его старом свитере. Смех за столиком. Но глаза у неё серьёзные. — А… любимый аромат духов? — Запах чернил. И свежего хлеба. Ну уж, если я обязана дать скрытую рекламу, то "зелёное яблоко" от Донна Каран. Я пользуюсь им с четырнадцати лет, по любому поводу и не собираюсь менять. Для меня этот запах слишком олицетворяет мой дом в Нью-Йорке, колледж, теоремы и функции, время, когда родители были живы и младшую сестрёнку. Пауза. Журналистка теряется, пытается вернуться к заготовленным вопросам. — Эмма, а каково это — быть женой мужчины, на которого смотрит не только весь Голливуд, но и весь мир? Эмма наклоняется вперёд. — Это значит помнить, что он такой же человек, как и все. Он тоже может злиться, уставать, смеяться, классно готовить и забывать, куда положил ключи, скандалить со мной если я за рулём. Но… — она улыбается мягче, — я бы не променяла это ни на что. Журналистка пытается обойти ловушки Эммы: — Но всё же, ваша история — это сказка. Красная дорожка, награды, страсть… Всё так внезапно и неожиданно. Эмма качает головой. — Нет. Сказка — это когда всё происходит само собой. У нас — работа. Каждый день. Иногда очень тяжёлая. Иногда с криками. Иногда с тишиной, которая страшнее криков. Но именно это делает нас настоящими. Никакой сказки не было никогда. В перерыве от преподавания, я вела аудит в банке. Там мы и познакомились. Я вернулась в колледж при первой возможности. Фотограф всё это время пытается поймать «глянцевый кадр». Эмма поднимается, снимает резинку, встряхивает волосы. Но вместо томной позы складывает пальцы в замок и смотрит прямо в объектив. — Давайте без клише, — говорит она. — Я не золушка, не муза и не трофей. Я — женщина, которая выбрала мужчину. И каждый день выбирает снова. Щёлк — фото. Это не картинка для глянца. Это — портрет силы. Журналистка сжимает айпад, понимая, что статья выйдет совсем не той, какой её задумали. Но в этом и будет сенсация: Cosmopolitan ожидал «рецепт идеальной жены», а получил исповедь женщины, которая держит рядом одного из самых властных и желанных мужчин Голливуда — и остаётся собой.

***

На фоне ярко-алой подложки — чёрно-белый портрет Эммы. Она не улыбается — взгляд прямой, дерзкий, волосы в беспорядке, губы сжатые. Под фото большими буквами: «Я не муза. Я женщина, которая выбирает каждый день». Эмма Коэн — о любви, силе и жизни рядом с Маэстро. Цитаты вокруг: “Её правда о браке, страсти и выборе” “Почему у Марка Коэна нет шанса сбежать от этой женщины” “Голливуд видит красную дорожку, она — тишину за закрытой дверью”

***

Марк сидит в своём кабинете, с кружкой кофе. На обложке — её лицо. Их обоих уже терзали сотни интервью, глянцевых статей, фальшивых «внутренних источников». Но это другое. Он видит её взгляд на фото — не милый, не послушный, не украшенный для камеры. Настоящий. И слова: «Я не муза». Он усмехается, качает головой. — Вот чёрт, Риверс. Даже тут умудрилась диктовать свои правила. В глубине он чувствует гордость, даже больше, чем за все свои премьеры. Потому что теперь весь мир увидел то, что знает он: она — не приложение к нему. Она — его партнёр. И в то же время… чуть ревнует. «Слишком многие прочтут. Слишком многие будут её цитировать. Слишком многие влюбятся в эту женщину». И в груди появляется тёмное желание — вечером снова «поставить её на место».

***

Zoom пиар команды Коэна в полном составе. На экране обложка журнала. Все замерли на несколько секунд. — Ну что, друзья, — начинает главный пиарщик, — мы ожидали шёлковые халаты и «любимый крем Эммы», а получили… революцию. Младшая ассистентка в восторге: — Это же бомба! Она звучит сильнее, чем любая красная дорожка! Аудитория Cosmo — миллионы женщин. Эмма Коэн теперь — новый символ: «не муза, а выбор». Это завирусится. Это будет везде. Старший аналитик скептически произнёс: — Да, но… она выставила себя равной Марку. А у него образ Маэстро, лидера, полубога Голливуда. Это может смазать позицию. Главный продюсер пиара усмехается: — Нет. Это только усиливает. Маэстро, у которого жена — не кукла, а буря. Маэстро, который может удержать рядом такую женщину. Это не разрушает его образ. Это — цементирует его миф. И все соглашаются. Потому что теперь, после этой обложки, их дуэт перестаёт быть просто «гений и его спутница». Теперь они — пара, которую невозможно подвести к штампу.

***

Заголовок «Harvard Business Review» определенно заслуживал внимания. Они видят в ней не просто жену режиссёра, а пример того, как математика формирует мышление лидера. «От аксиомы к алгоритму: чему бизнес может научиться у Эммы Коэн» Внутри статьи объяснялось: — в отличие от привычного образа «спутницы при гении», она — женщина, которая управляет собственной системой уравнений. Фотосессия: Эмма в простом чёрном платье, без обилия украшений. На развороте огромная цитата: «Математика научила меня: даже самая сложная система имеет решение. Нужно только время и терпение». И это рвет модную индустрию — наконец-то на обложке не девушка, которая «вдохновляет платьем», а женщина, которая вдохновляет формулой. Марк, наблюдая за резонансом, впервые видит, как её цитаты с формулами и графиками расходятся по сети, как студенты MIT и Кембриджа ставят её фото в аватарки, и рычит: — Риверс, какого чёрта? Теперь половина мира хочет решать уравнения вместе с тобой! Эмма смеётся, обнимает его за шею: — Ну, Маэстро, тебе придётся смириться. Я — твоя функция. Без меня твоё уравнение не сходится. И он хватает её, чтобы наглядно доказать, кто решает их систему уравнений в финале вечера. — Риверс… ты только что сделала невозможное. Ты заставила Голливуд говорить на языке математики. И знаешь, что самое удивительное? Она моргает: — Что? Он улыбается, и это его редкая, искренняя, не саркастическая улыбка: — Я снова в тебя влюбился. Бесконечно. И меня именно это бесит. Что ты всегда права. И прежде чем она успела ответить, он поднял её на руки и понёс наверх. Она ахнула, но не сопротивлялась. — Муж, и что же ждёт меня сегодня? — её голос дрожал от смеха и предвкушения. — Сегодня, Риверс… — прошептал он прямо в её ухо, — будет комбинация. Строгая — за то, что ты в очередной раз решила играть в мою игру по своим правилам. И нежная — за то, что ты сделала это так, что весь мир говорит о тебе. Он толкнул дверь спальни плечом и закрыл её ногой. Марк поставил Эмму на пол. — Раздевайся, — приказал он. Голос низкий, бархатный, но в нём звучал металл. — Может, я подумаю? — она с вызовом прикусила губу. — Вдруг мне больше нравится сидеть в халате и пить чай… Он не дал ей договорить. Резким движением сорвал с неё халат, оставив её в белье — кружево, тонкое, почти прозрачное. Бельё, которое она выбрала специально для него. — Ты знала, чем всё кончится, когда дала это интервью, — сказал он, обхватив её за талию. — Ты провоцировала. Ты хотела этого. — Конечно, хотела, — усмехнулась Эмма. — А что, Маэстро, ты думал, что мир будет любоваться только тобой? Пусть попробуют меня на вкус — в цифрах, в формулах. — Пусть попробуют? — его пальцы больно сжали её бедро. — Ты моя. И я покажу тебе, насколько. Он рывком перекинул ее через колени. Ладонь легла на поясницу. Второй рукой он без церемоний стянул с неё трусики. Она подчинилась. Ладони сжали ткань, лицо уткнулось в его ногу, дыхание участилось. Первый шлепок прозвучал резко, звонко. Она вздрогнула, но не от боли — от того, что всё началось. Второй — сильнее. Третий — ещё ниже, по бедру. Она зашипела, но вместо протеста выдохнула: — Не смей останавливаться. Он наклонился ближе, горячее дыхание коснулось её уха. — Я и не собирался. И ладонь снова обрушилась на её кожу. Серия — размеренная, жёсткая, без пауз. Каждое движение отмерено, как такт в музыке. Она пыталась выгнуться, вырваться, но его рука держала крепко. — Ещё, — выдохнула она. — Дай мне больше, Коэн. Он усмехнулся, хлестнул сильнее. — Осторожнее с желаниями, Риверс. — Еще! — её голос дрожал, но был дерзким. — Иначе я сожгу все твои ремни, и на Оскар ты пойдёшь в одних трусах! Она зло расхохоталась. Он зарычал. Настоящим зверем. Шлёпки пошли чаще, резче. Эмма уже не считала удары, она только вжималась лицом в бедро Марка, хрипло стонала и смеялась сквозь слёзы. — Тише, — бросил он. — Слышит вся улица. — Пусть слышат, — прошипела она, выгибаясь под его ладонью. Он замер, только на секунду. А потом последовала серия — жестокая, длинная, беспощадная. Она вскрикнула. От беспомощности и возбуждения. Он не остановился. Ладонь его была горячей, как клеймо. Он бил и держал, пока её дыхание не превратилось в сбитый ритм, пока она не обмякла под его рукой. И только тогда он перевернул её на спину, сел рядом и склонился, прижав губы к её вспотевшему виску. — Ты сумасшедшая женщина, Риверс. — А ты… — она едва дышала, но улыбка была жёсткая, победная, — …мой сумасшедший гений. Он поцеловал её в губы. Сначала жёстко. Потом мягче. И вдруг — руки его стали нежными, скользнули по её коже, которая всё ещё горела от шлепков. Их ночь только начиналась. Она лежала под ним, щеки всё ещё мокрые, кожа горела от шлепков — пульсирующая, горячая. Но глаза — блестящие, дерзкие, колдовские. — Ещё, — прошептала она, и уголки её губ дрогнули. — я тебя хочу. Он замер на секунду, а потом медленно, почти с садистской неспешностью, склонился к её лицу. Его голос был хриплым, низким: — Нет, Риверс. Теперь твоя очередь выдерживать другой ритм. Он поцеловал её — грубо, властно, так, будто хотел наказать даже её губы. Но в этот поцелуй ворвалась жадность, с которой они оба ждали друг друга. Он не отпускал её рук: прижал их к подушке, сплёл пальцы со своими. Его ладонь — вторая, всё ещё горячая от ударов — легла на её бедро, скользнула вверх по красным следам. Эмма застонала, не от боли — от того, как эта боль оборачивалась в возбуждение. — Ты — ненормальный… — прошептала она сквозь поцелуи. — Я твой, — ответил он. — И я собираюсь доказать это каждой клеткой своего тела. Он рывком поднял её бёдра, подтянул ближе к своему рту. Она вскрикнула, но тут же задышала чаще, когда почувствовала, как его язык входит — жёстко, сразу, без прелюдий. Она выгнулась дугой, словно ток прошёл по её телу. — Марк!.. — Тише, пташка, — он играл с ней размеренно, но властно, каждое движение — как новый удар, только теперь не ладонью, а ртом. — Тебе придётся выдержать мой темп. Её запястья всё ещё были прижаты его руками, и это лишало даже мысли о сопротивлении. Она могла только дышать тяжело и стонать в такт каждому его движению. — Скажи, что тебе нравится, — прошептал он, отрываясь от неё. Она сжала глаза, но не выдержала: — Да! Господи, да, Марк! Он усмехнулся, ускорился. В каждом поцелуе было то же самое, что и в его ударах: власть, ритм, наказание. Но теперь — и искупление. Она уже не сдерживалась. Кричала его имя, кусала плечо, извивалась под ним — и всё равно не могла освободиться из его железной хватки. Наконец он вошёл в нее. И снова его ладонь шлёпнула её по бедру — уже во время движения. Её крик смешался со стоном. — Ты… издеваешься! — Я тебя люблю, — ответил он и вбил это признание прямо в её тело. Он взял её так, подчиняя, подстраивая ритм, доводя до пика. Она сорвалась первой — вскрикнула, выгнулась, вцепилась зубами в его шею, и только потом он сам позволил себе разорваться внутри неё. Они лежали какое-то время, оба тяжело дыша, мокрые от пота, красные от поцелуев и шлепков. Он всё ещё держал её руки. Она усмехнулась сквозь хриплое дыхание: — Теперь, наверное, я тебе точно должна сайт OnlyFans открыть. Он застонал, уткнулся лицом ей в шею и пробормотал: — Риверс… ты сведёшь меня с ума. — Уже, — прошептала она и улыбнулась сквозь усталость.

***

Утро пахло кофе и чем-то сладким — Марк, несмотря на позднюю ночь, всё равно первым встал и включил кофемашину. Эмма появилась в кухне медленно, будто каждая мышца напоминала о вчерашнем. На ней была его футболка, волосы спутанные, лицо сонное, но с этим хитрым прищуром, который он знал слишком хорошо. Она шагнула к барному стулу и уже собиралась сесть, как резко ойкнула и тут же подпрыгнула. — Чёрт, Коэн! — она выдохнула сквозь стиснутые зубы. — Даже не думай улыбаться! Он не просто улыбнулся — ухмыльнулся, как кот, который только что съел канарейку. Спокойно взял со стула мягкую подушку, положил её на сиденье и жестом пригласил: — Прошу, мадам. Сервис высшего уровня. Эмма прищурилась: — Ты наслаждаешься этим, да? — Абсолютно. — Он налил ей кофе и поставил перед ней чашку. — Каждый раз, когда ты морщишься, я вижу, что вчерашние мои усилия не прошли даром. Она села на подушку, закусила губу и посмотрела на него исподлобья: — Знаешь, если бы я была злопамятной, я бы добавила твоё лицо на кружку «World’s Best Tyrant». Он подался вперёд, положил ладонь ей на колено и тихо сказал: — Если бы ты была злопамятной, Риверс, ты бы не просила меня не останавливаться. Она фыркнула, прикрывшись чашкой, но уши у неё предательски покраснели. — И вообще, — продолжил он с видом абсолютного невинного философа, — вчера ты официально угрожала моему гардеробу. Сжечь ремни, если я дам слабину. Я имел полное право довести тебя до состояния, когда ты утром не можешь нормально сесть. Это была необходимая самооборона. Эмма рассмеялась — тихо, сипло, но от души. — Коэн, если ты так продолжишь, я подам в суд за моральные издержки. — Суд тебя не примет, — он покачал головой. — У нас с тобой договор подписан на уровне судьбы. Без права расторжения. Она протянула руку, обвила его шею и шепнула в ухо: — Тогда знай: следующая ночь — моя. И если я придумаю наказание, оно тебе точно не покажется мягким. Он усмехнулся, цапнул её за бедро и поставил тарелку с тостами перед ней. — Посмотрим, Риверс. У тебя всегда красивые теории. Но я практик.

***

Их утро текло так: она сидела, прикусывая тост, шипела каждый раз, когда двигалась на стуле, а он делал вид, что замечает это с абсолютно научным интересом. И всё это — накануне вечера, когда на них будут смотреть миллионы.

***

В доме пахнет цветами — команда уже с утра притащила огромные букеты для пресс-фото и интервью, внизу суета, звонки, визажисты наготове. Марк — собран, в чёрной футболке и очках, прогоняет текст благодарственной речи (хотя все знают, что он на сцене всё равно импровизирует). А наверху Эмма натягивает спортивные леггинсы и мягкий свитер — потому что её утро начнётся не с макияжа, а с медицинской процедуры. Рентген матки. Холодный кабинет. Металлический стол, резкая лампа. Врач объясняет: «Контрастное вещество, снимки, может быть неприятно, но не резко болезненно». И действительно — больно. Спазм, тошнота, странный холод внутри. В то время как ассистенты Марка спорят с журналистами о порядке выхода на красную дорожку, она лежит в больничной палате, прижимая горячую грелку к животу. Контраст течёт, камера щёлкает, врач монотонно диктует: «Полость матки нормальная, трубы проходимы».

***

Миссис Харрисон встречает её на пороге с фразой: — Сначала горячий чай, и только потом красная дорожка. Эмма садится в кресло, её бледность замазывает один из лучших визажистов Голливуда, а в это время внизу Марк уже готовится к интервью CNN: «Оскар — не вершина, это переход к новому этапу». Эмма сдерживает гримасу боли, когда стилист затягивает на ней корсет от Valentino.