Строго конфиденциально

Дом наконец-то дышал тишиной. Ни звонков, ни сообщений — Марк на рассвете отправил ассистентам лаконичное: «Считайте, что я умер. До связи. Прекрасная работа. Мои поздравления. Благодарю вас всех. P.S. Выходные. Три дня. Семьдесят два часа и ни одной секундой меньше.К вам это тоже относится.». Эмма проснулась первой. Голова гудела от вчерашнего, мышцы ныли от корсета, низ живота тянуло от рентгена, но впервые за долгие месяцы ей не нужно было вставать ради прессы, процедур или макияжа. Она повернула голову — Марк лежал рядом, лицом к ней, растрёпанные волосы, дыхание глубокое, будто он вырубился после марафона, что было очень близко к правде. Она подвинулась ближе к нему. Он что-то пробормотал во сне и крепче прижал её к себе.

***

Кухня наполнилась запахом кофе только к девяти — невообразимо поздно для них обоих в последние месяцы. Марк появился босиком, в домашней футболке и спортивных шортах, с сонной щетиной. Сел прямо за стол, налил себе кружку и выпил половину залпом. — Ты не собираешься готовить завтрак? — лениво протянула Эмма, облокотившись о дверной косяк. Он покосился на неё поверх чашки. — Сегодня? Нет. Сегодня я отдыхаю. Могу максимум сварить овсянку. — Овсянку? — Она рассмеялась. — После Оскара ты предлагаешь мне овсянку? Я же избалованная голливудская жена, ты забыл? — После Оскара, Риверс, ты должна радоваться, что я сегодня вообще встал. — Он откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Эмма подошла ближе, накрыла его руку своей. — Теперь серьезно. Это первый день за долгое время, когда ты не принадлежишь никому. Только себе. И мне. Он открыл глаза, посмотрел на неё внимательно и вдруг улыбнулся — устало, но широко. — Наконец-то.

***

На следующее утро огромные букеты, присланные в день церемонии, уже начали увядать, и Эмма сама вынесла их из дома, оставив только простые ветки эвкалипта и миску с мандаринами на столе. — Пусть пахнет жизнью, а не Голливудом, — сказала она. Эмма продолжала принимать гормоны в минимальных дозах. Синяки на животе и бедре ещё побаливали, но уже рассасывались. Она была на связи с клиникой, отмечала всё в календаре, но старалась максимально уберечь мужа от любого стресса. Если раньше Марк рвался контролировать каждую мелочь — сколько уколов уже сделано и каких именно, во сколько анализ, — то теперь она мягко уводила разговоры в другую сферу.

***

На третий день выходных утром Марк поднимается чуть раньше, берёт ноутбук и, проходя через кухню, садится на террасе с видом на апельсиновый сад. Он на самом деле не умеет не работать и абсолютный отдых, который длится больше двух дней начинает вводить его в стресс. Он корпит над синопсисами предметов для университета, которые планирует начать вести уже в сентябре. "История драматургии." "Основы написания пьес и сценариев" "Актёрское мастерство, уровень первый — практика и теории." Софокл. Шекспир. Чехов. Порядок упражнений у станка. Голосовые разминки и контроль дыхания. Эмма уверяет, что три предмета по три пары каждый, более чем достаточно для начала. Марк не уверен. Он плохо представляет себе жизнь без работы на пределе своих собственных возможностей, но знает и то, что сама жизнь потребует от него. Он прекрасно понимает, что Эмма временно вывела его из своей системы координат во всём, что касается ЭКО и позволяет это. Пока.

***

В полдень Эмма села со своим собственным ноутбуком в саду чтобы ответить на письма Сандры, которая заменила её как преподаватель. Академический отпуск заканчивася через два месяца... Как и нынешний протокол ЭКО.

***

В обед кухня виллы снова утопала в запахах: обжаренный чеснок, розмарин, тёплый хлеб, чуть терпкая цедра лимона. Марк стоял у плиты в простых чёрных спортивных штанах и футболке, очки съехали на нос. Он был абсолютно в своей стихии — резал зелень быстрыми уверенными движениями, пробовал соус ложкой, хмурился, добавлял щепотку соли, отточенными движениями переворачивал лосось на гриле. Эмма сидела на барном стуле, завернувшись в его серый кашемировый свитер, который она снова стянула без разрешения из его гардеробной. Сначала просто наблюдала, потом не выдержала. — Маэстро… — протянула она, вытягиваясь через стол, — дай попробовать. Хоть капельку. Он даже не повернул головы: — Терпение. Она надулась, как дошкольница. Подождала десять секунд — и снова. На этот раз потянулась пальцами прямо к миске. Марк заметил краем глаза. Рука его выстрелила быстрее, чем её пальцы успели коснуться: он хлопнул её по запястью. Эмма притворно охнула и ухмыльнулась. — Риверс. — Голос низкий, опасный, с той самой сталью, которая делала его ужасающим на съёмочной площадке. — Ты что творишь? — Пробую… — она невинно хлопнула ресницами. — Проверяю баланс вкусов, чтобы внести необходимые коррективы, если понадобится. Он отпустил её руку, но тут же отвесил звонкий шлепок по её бедру, так что она подпрыгнула. — Баланс вкусов проверяю я. А ты ждёшь, когда я закончу — и положу тебе в тарелку. Терпеливо. Желательно молча, не отвлекая меня от процесса, но у тебя этот режим, к сожалению, не предусмотрен. Эмма тихо засмеялась, даже не пытаясь спрятать довольную улыбку. — Это насилие над супругой, Маэстро, — прошептала она. — Это моя кухня, — парировал он и снова склонился над сковородой, будто ничего не произошло. Она демонстративно потёрла бедро, надула губы, но в глазах плясали искры. Он как раз стоял над плитой, добавляя ровно три щепотки свежего розмарина к лососю — именно три, ни больше, ни меньше, — когда за его спиной раздался предательский звук: шурш-шурш-шурш. Марк резко обернулся — и застыл. Эмма сидела всё на том же барном стуле, но теперь с абсолютно невинным видом держала в руках пакет с мукой. А на столешнице, на полу и чуть-чуть даже на его брюках сзади уже рассыпалось белоснежное облако. — Риверс… — прошипел он. Она вскинула брови, сделала круглые глаза: — Я просто хотела помочь. Ты же не добавил муки. — Это соус, а не тесто! — он рявкнул, хватаясь за волосы. — Ты понимаешь, что кухня требует порядка, а ты превращаешь в хаос всё, до чего дотрагиваешься? Эмма прыснула от смеха, провела пальцем по столешнице и нарисовала в муке сердечко. — Ну смотри: красиво же. Марк закрыл глаза, глубоко вдохнул, посчитал мысленно до десяти и медленно, почти механически вытер столешницу полотенцем. — Я убью тебя, Риверс. Потом воскрешу. И снова убью. Она расхохоталась в голос, мука взлетела в воздух, потому что она не удержалась и хлопнула ладонями по столу, подняв белое облако прямо ему в лицо. Марк стоял весь в муке: волосы, плечи, даже его чёрная футболка стала «пудровой». — Всё. — тихо сказал он. — Ты официально изгнана из кухни. — Маэстро, подождите! Я же творческий человек! Это перформанс! — захлёбывалась она смехом. — Перформанс будет вечером. — Господи, ты же даже не замечаешь, как эротично на тебе выглядит россыпь муки! — Риверс, — он рявкнул так, что даже кофемолка в углу вздрогнула, — молчи и жди, когда еда будет готова! Он усадил её обратно на стул, всё ещё в муке. Эмма, утирая слёзы смеха, выдохнула: — Честно, Коэн, ты великолепен. Даже в муке. Особенно в муке. Через несколько минут он поставил перед ней тарелку. Сел напротив и, выдержав театральную паузу, протянул вилку прямо к её рту: — Теперь ешь. Как положено. Она открыла рот, приняла кусочек и закатила глаза от удовольствия. — Господи… это определенно вкуснее, чем твои нотации. Он чертыхнулся.

***

Вечер. На столе бутылка красного вина и клубника. Колода карт – между ними. — Так, — Эмма хищно улыбается, поправляя хвост, — а давай-ка повысим ставки. Играем в покер на раздевание. Марк прищуривается: — Риверс. Ты уверена, что хочешь умереть такой молодой? — Маэстро, — она склоняет голову набок, — я математик. Я просчитала все ходы. — Ты просчиталась. Во всех ходах, — мрачно бурчит он, тасуя карты с военной точностью. Игра идёт. Первые пару партий Марк выигрывает, и Эмма с притворным вздохом снимает сначала серьги, потом резинку с волос. — Красота, — сухо комментирует он, не отрывая взгляда от карт. — продолжим. Но дальше ситуация меняется. Как будто сама фортуна подыгрывает Эмме. Марк трижды подряд проигрывает и рявкает: — Чёрт! Он молча встаёт и, сжав челюсть, снимает сначала часы, потом футболку, потом носки. Эмма хохочет в голос: — Господи, Маэстро, я даже не знала, что у вас такие плечи в проигрыше. Он бросает на неё взгляд, от которого другие бы уже упали замертво, но она только подливает масла в огонь: — Может, тебе снять и брюки, чтобы почувствовать себя... свободнее? — Риверс — предупреждающе рычит он. Проходит час. Марк сидит, откинувшись в кресле, в одних чёрных боксёрах и очках. Скулы напряжены, глаза горят так, что в комнате становится жарче, чем от камина. На столе — карты, рядом — полу-пустая бутылка вина. Эмма, полностью одетая, развалилась на диване как королева победительница. В руках у неё бокал, и она медленно вращает вино, не сводя с него взгляда. — Ну чтож, Маэстро, — она растягивает слова с издевательским наслаждением, — неужели великий Марк Коэн проиграл простой математичке? — Не «простой», — сквозь зубы рычит он, — а хитрой, и совершенно несносной, которая имеет наглость жульничать. — Ты понимаешь, что математик, неспособный просчитать комбинации покера, расписывается в своей профнепригодности? И, вообще, мне нравится эта комбинация. Особенно когда она оставляет меня в свитере, а тебя в… — она взглядом обводит его тело, задерживаясь на бедрах. — …в таком виде. — Риверс, — его голос низкий, угрожающе спокойный. — Хватит. — Нет уж, — она тянет колоду и вытаскивает карту, разглядывая с показным интересом. — Я хочу наслаждаться моментом. Это ведь исторический факт: Маэстро Коэн проиграл жене в стрип-покер. Решай, с чем расстанешься в следующий раз, хотя выбор у тебя не велик. Очки... Или трусы. Он встаёт, шаги тихие, как у хищника. Подходит к дивану. Она смеётся, но смех дрожит — то ли от предвкушения, то ли от страха. — Ты понимаешь, что ничто уже не изменит того факта, что ты сидела и жульничала, пока я, как идиот, играл честно? — он склоняется над ней. — О да, — дерзко кивает она. — И ничто не изменит того факта, что ты проиграл. Честно. Как идиот. Его ладонь молниеносно оказывается на её колене, пальцы сжимают крепко. — Ошибаешься. Одно изменит. — Что же? Он рывком поднимает её с дивана, перекидывает через плечо, и теперь уже её визг и смех заполняют комнату. — Риверс, ты забыла одно правило, — его голос звучит так, будто сама судьба читает приговор. — Всё равно выигрываю всегда я. Она колотит его по спине кулачками, смеясь до слёз: — Это нарушение! Это не по правилам! — Я их меняю, — отвечает он, неся её наверх.

***

— Ладно, — выдохнула она театрально, когда он бросил её на кровать. — Я больше не играю с тобой в стрип-покер. Ты просто не умеешь проигрывать. — Что я не умею? — голос стал низким, опасно ровным. Она ухмыльнулась и продолжила, смакуя каждое слово: — Проигрывать. Откуда в тебе столько драматизма, Коэн? Это профдеформация… или кризис среднего возраста? Он замер, шагнул к ней и навис, опираясь ладонью о матрас рядом с её лицом. Эмма не удержалась и расхохоталась снова. — Не драматизируй… — протянула она нарочито нежно. — Всё честно. Возраст. Кризис. Просто факты. Он усмехнулся хищно, схватил её за талию и рывком перевернул на живот. — Отлично. Раз ты любишь факты — вот твой новый факт, Риверс: неделю ты будешь сидеть только на подушках. Она ойкнула сквозь смех: — Я говорю — мужской кризис среднего возраста, Коэн! Классический! Она вертелась, пищала, но не останавливала его, подбрасывая колкости, пока он всерьёз не потерял терпение и не усилил хватку. — Риверс. Тебе действительно жить надоело. Её смех прервался, дыхание сбилось, но глаза сверкнули ещё ярче. — Наверное, да. Раз я до сих пор замужем за тобой. Тишина. Напряжённая. Опасная. Он выдыхает. — Эмма. С этого момента — никаких трусиков. Ни сегодня, ни завтра. Она моргнула, будто не сразу поняла, а потом тихо фыркнула: — Ты серьёзно? — Абсолютно, — ответил он холодно и спокойно. — И ещё кое-что. Его пальцы сжали её подбородок, заставив посмотреть прямо в глаза. — Ты не прикасаешься к себе. Вообще. Она охнула — возмущённо, но дыхание у неё сбилось сразу. — Это же… пытка! Он усмехнулся. — Это последствия. Ты хотела фактов? Вот факт: твоё тело принадлежит мне. И если я решу, что ты будешь ходить голая под одеждой, мокрая и без права на прикосновения — значит, так и будет. Эмма закусила губу, дрожа от злости и возбуждения. — Марк, это нечестно! Он провёл пальцем по её горящей коже, медленно, так что она выгнулась. — Нечестно, Риверс, — это когда ты жульничаешь в покере и заставляешь меня разгуливать по дому в одних трусах. А это… — он усмехнулся, отпуская её и хлопнув по бедру так, что она взвизгнула, — справедливость. Она вскочила на ноги, прижимая ладони к пылающей попе, и с вызовом процедила: — Я это выдержу. Он откинулся назад, скрестив руки на груди. — Посмотрим. Но если я увижу, что ты нарушила запрет… — он прищурился, и его улыбка была страшнее любой угрозы. Эмма фыркнула, но щеки её горели, и в глазах смешались паника и азарт. — Чёртов Коэн…

***

Вечером он загнал её в угол спальни так, что Эмма оказалась спиной к стене, а он опустился перед ней на колени. Его руки раздвинули её бёдра — властно, без права на возражение. — Марк… — начала она, но голос дрогнул уже после первого прикосновения его языка и губ. Он медлил, намеренно, так, что каждая клеточка её тела звенела. Эмма задыхалась, пальцы скользили по его волосам, ногти цеплялись за плечи. — Марк… Господи, ещё… — она уже выгибалась, дрожала, тянулась к нему всем телом. Он поднял взгляд. Его глаза были чёрными, как ночь, и в них горел огонь. — Ты хочешь кончить, Риверс? — его голос был тихий, хриплый, но опасный. — Да… да, пожалуйста… — она почти кричала. И в тот момент, когда тело уже билось в финальной дрожи, он отстранился. Его губы влажные, дыхание тяжёлое. — Нет, — сказал он коротко. Она вскрикнула, ударила ладонью по стене. — Ты издеваешься! Он поднялся, поймал её лицо ладонью, прижал лоб к её лбу. — Это твоё наказание. Ни одного оргазма. Пока я не разрешу. Эмма тяжело дышала, глаза блестели от ярости и желания. — Ты не сделаешь этого. Он усмехнулся, его пальцы скользнули по её шее вниз к ложбинке между грудей. — Уже сделал. Она стиснула зубы, почти зашипела, но знала: спорить бесполезно. И именно от этого внутри всё горело ещё сильнее. — Мучитель… — выдохнула она. — Люблю, когда ты называешь вещи своими именами, Риверс, — ответил он и оставил её дрожать, сожжённую его поцелуями.

***

Утром она сидела на краю кровати, волосы ещё влажные после душа, глаза блестели — то ли от злости, то ли от возбуждения. Марк стоял напротив, закатывая рукава на чёрной рубашке. Его голос был ровным, деловым, как будто он отдавал команду актёрам на репетиции: — Раздвинь ноги. Шире. Прогнись в спине. Эмма дернулась, но подчинилась. Щёки её полыхнули. Он сел ближе, положил ладони ей на колени и медленно провёл вверх по внутренней стороне бёдер. Пальцы были твёрдые, увереннные, а его взгляд — прожигающий. — Так, — тихо сказал он, почти касаясь, но не давая ей того, чего она ждала. Она задыхалась, пальцы вцепились в простыню. Он дразнил её — лёгкими касаниями, слишком короткими, слишком обрывочными, чтобы она могла утонуть в этом. Дыхание Эммы сбилось, губы дрожали, тело выгибалось, готовое сорваться. И вдруг он отстранился. Встал. Протянул руку за пиджаком, спокойно надевая его. — Удачного дня, Риверс. Она захрипела, уставилась на него глазами, полными ярости и страсти одновременно: — Ублюдок… Он усмехнулся и вышел из спальни, оставив её распластанной, мокрой и безумной.

***

К полудню Эмма уже не прятала своё состояние: глаза блестели, дыхание сбивалось от одного его взгляда, тело буквально горело изнутри. Марк сидел в кресле, расслабленный, как будто его вовсе не касались её мучения. Она подошла, села на пол уткнулась лбом в его колено. — Марк… пожалуйста… Он ласково провёл пальцами по её волосам, но голос оставался стальным: — Хочешь заслужить прощение? — Да… — она почти взмолилась. Он удовлетворённо кивнул. — Отлично. Ты знаешь, что делать. Она вздохнула, потёрлась щекой о его бедро, как кошка, постанывая от удовольствия и предвкушения. Руки потянулись к молнии его джинсов и она коснулась губами его бедра через тонкую ткань нижнего белья. Марк не остановил её. Только положил ладонь на её затылок — сначала мягко, потом сильнее, направляя. Её дыхание сбивалось, ласки становились всё более яростными, и он держал её за волосы, направляя и контролируя ритм. — Не останавливайся, — рыкнул он. Она сдавленно застонала, но подчинилась, доводя его до предела. Когда он достиг пика, он сам опустил её голову себе на бедро, гладя по волосам, позволив отдышаться. Его ладонь лежала тяжело, властно, но прощающе. — Молодец, пташка, — прошептал он. — Ты снова моя. Вся. Она подняла глаза, всё ещё дрожа, и прошептала: — Всегда твоя. Он уложил её на ковер и лёг рядом, позволив себе опустить ладонь туда, куда она так жаждала. — Не двигайся. Его пальцы скользили по её коже, и каждая дрожь Эммы отзывалась током в его собственных нервах. Она выгибалась, хватала воздух ртом, стонала, а он — наслаждался. Но не только её мукой, как раньше с другими, — он наслаждался её отдачей, этим безусловным доверием, когда она распахнута вся, без остатка. Марк чувствовал, как её тело тает под его руками, как мышцы сводит в истерике желания, как её ногти вонзаются в ладони, потому что трогать его сейчас она не могла. Господи, какая же она горячая… — думал Марк, ускоряя ритм. Его холодная садистская часть торжествовала: его абсолютный контроль делал её безумной. Его мужская, первобытная часть тонула в этом: её влажность, её крики, её беззащитность под его ладонью. Каждый её всхлип, каждый отчаянный стон был для него подтверждением: он хозяин её тела, он ведёт её туда, куда хочет. И в то же время, когда она в конце почти закричала его имя, он поймал себя на том, что внутри всё переворачивается. Это был не просто оргазм Эммы — это было освобождение, которое он ей подарил. И от этого он сам кончил бы второй раз, без всяких ласк. Он прижал её к себе, горячую, дрожащую, и понял: да, он садист, он Доминант, он зверь в постели. Но именно с этой женщиной зверь впервые в жизни ощущает себя счастливым мужчиной. — Ты помнишь, чего я лишил тебя, Эмма? — его голос разрезал воздух. — Да... — всхлип сквозь зубы. — И всё это время ты жила только ради этих минут. Признай. Она сдалась, шепча в полуслёзы: — Да… ради тебя… ради этого… Он ускорился. Пальцы работали жёстко, властно, доводя её до крика, и каждый её стон был как новая отметка его победы. — Проси, — приказал он, не останавливаясь. — Проси меня дать тебе то, что ты хочешь. — Пожалуйста… пожалуйста… Марк!.. Умоляю тебя!... Только тогда он позволил ей сорваться. Она закричала так, что дом будто содрогнулся. Он не отпустил — довёл до конца, пока её тело не забилось в конвульсиях. Когда её оргазм стих, он накрыл ладонью её живот, горячий и влажный от пота, и наклонился к уху: — Запомни. Твоё удовольствие существует только потому, что я выбираю дать тебе его. Она всхлипнула, но улыбнулась, дрожащей улыбкой: — Да... Он прижал её к себе, всё ещё не отпуская её бедро, и чувствовал, как его собственная кровь бьётся в висках. Он понимал: у него в руках не просто женщина, а ураган с острым умом —дерзкая до безумия Эмма. И всё же сейчас она позволила ему быть её центром, её якорем, её хозяином. Каждое её движение было для него доказательством: он не только контролирует её тело — он завоевал её выбор. Это не покорность Это — капитуляция, сделанная с дерзкой улыбкой: она выбирает его. Весь мир может звать его Маэстро. Но только она делает его богом. И только рядом с ней он может быть счастлив. Когда она подняла на него глаза — блестящие, полные силы — он понял: это не «победа». Это их диалог, их бесконечная партия. И в этот момент он снова влюбился в неё, так же яростно, как в первый раз. .

***

На экране письмо. От одного из крупнейших медиахолдингов. Тема: Строго конфиденциально. Текст: «Mистер Коэн, мы официально предлагаем вам выкупить контрольный пакет вашей студии. Сумма — 600 млн $. Условия: немедленный переход под наше управление, название студии сохраняется как бренд. Мы готовы подписать до конца квартала.». Марк застыл, глядя на экран. Эмма подняла голову: — Что там? Он медленно отложил кружку. Посмотрел на сад, на утренний свет. Потом на неё. — Нашёлся покупатель. На мою студию. — Купить? — переспросила она. — Полностью? — Полностью, — сказал он тихо. В голосе не было ни радости, ни страха — только холодное осмысление. Эмма прикусила губу. — И… ты собираешься согласиться на сделку? Он долго молчал. В глазах отразился тот самый огонь, который Эмма знала слишком хорошо: смесь ярости, контроля, страсти к игре. Но в нём было и что-то новое — тень усталости и решимости. Он усмехнулся с оттенком горечи, но решительно: — Я всегда говорил, что уйду на вершине. Может, это и есть вершина. Она смотрела на него — мужчину, который только что снова взял три Оскара, и скоро возьмёт Золотую Пальмовую Ветвь, мужчину, которого цитировали во всех газетах, которого миллиарды видели на сцене. И понимала: да, может быть, это и правда та точка, где он может позволить себе сказать «всё.». — Марк… — прошептала она. — Если это твой конец главы, то у тебя начнётся новая. Он посмотрел на неё и вдруг улыбнулся — той самой улыбкой, которую знали только она и ещё пара близких людей: редкой, искренней, без маски. — Как же мне необходимо, Риверс, чтобы ты всегда была рядом. Чтобы ты напоминала мне: после аплодисментов тоже есть жизнь. Настоящая. Он притянул её ближе, целуя в висок, но мысли его уже мчались вперёд: переговоры, условия, как он проведёт эту сделку так, чтобы это стало не концом, а началом новой легенды.

***

На экране знакомые лица: Луиза с чашкой латте и вечным напряжением на лице, главный продюсер Стивен бледен, будто уже предчувствует бурю, молодой аналитик в очках, который явно не знает, куда девать свои руки. Марк появляется в кадре в чёрной футболке и очках, с кружкой кофе. За его спиной мелькает Эмма, заворачивающаяся в плед и усаживающаяся за книгу. И только она одна не напрягается. — Доброе утро, — бросает он сухо. — Письмо все прочитали? Они кивают. — Отлично. Тогда слушайте внимательно. Первое: это не повод для паники. Второе: это не повод для эйфории. Третье: если кто-то из вас сольёт хоть слово прессе — я лично сделаю так, что вас забудут быстрее, чем вчерашнюю рекламу. Я ясно выразился? Гробовая тишина. Он делает глоток кофе и продолжает: — Это предложение я рассматриваю. Да, продать студию. Полностью. Контрольный пакет, бренд, всё. Стивен кашляет: — Марк… но это же… это конец. — Нет, Стивен. — Его голос твёрдый. — Это красиво поставленная точка. Мы не доживаем до того момента, когда студия начнёт снимать второсортные сериалы ради выживания. Мы уходим, когда нас цитируют на обложках Variety и Harvard Business Review. Мы уходим на вершине. Луиза поднимает глаза: — Но что дальше, Марк? Ты же не сможешь сидеть без дела. Он усмехается, чуть склоняя голову: — Я и не собираюсь. Университет. Театр. Может быть, моя собственная образовательная программа. Я буду строить новое там, где нет гонки премьер и красных дорожек. Молодой аналитик робко вставляет: — Но ведь ваша студия — это история… — Историю создают люди, — резко обрывает Марк. — А я — человек, который решает, когда история должна закончиться. Я ухожу не потому, что проиграл. Я ухожу, потому что выиграл всё. Он смотрит прямо в камеру. В голосе — тот самый фанатичный огонь, который пугает и вдохновляет их одновременно. — И давайте расставим точки: это не крах. Это — легенда. Маэстро Коэн уходит, когда его имя на вершине. Так, чтобы в учебниках по кино писали: «Он не позволил системе съесть себя». Он снимает очки, бросает их на стол. — Подготовьте все данные по сделке. Финансовые, юридические, репутационные. Две недели. Потом я сам сяду за переговоры. Вопросы? Молчание. Вопросов не возникнет. Он долго выбирал себе команду именно поэтому. Он кивает и отключается. Эмма отрывается от книги, поднимает глаза: — Ты только что похоронил Голливуд в прямом эфире. Он садится рядом, откидывается в кресле и хмыкает: — Не совсем, пташка. Я только что похоронил его красиво.

***

Знакомый белый кабинет. Запах антисептика, тихое жужжание аппарата УЗИ. Эмма сидит в кресле напротив стола, скрестив руки, будто сама держит себя, чтобы не дрожать. Доктор Грант перебирает бумаги, потом поднимает глаза. — Динамика самая положительная из того, что мы наблюдали, — говорит он спокойно, с осторожной улыбкой. — Если темп сохранится, через три–четыре недели мы можем ожидать десять–двенадцать зрелых, здоровых яйцеклеток. Эмма ловит воздух, будто впервые за долгое время. Сердце стучит в горле. — Десять–двенадцать… — повторяет она глухо, больше себе. Доктор кивает. — Да. И, учитывая состояние спермограммы вашего мужа… — он слегка наклоняется вперёд, — я осторожно надеюсь на два, возможно даже три эмбриона. Слова повисают в воздухе тяжёлые, как колокол. Эмма прикусывает губу, сглатывает. Слёзы подступают, но она стискивает кулаки на коленях. — Это… — она закрывает глаза на миг, чтобы не сорваться. — Это уже шанс. Настоящий? — Да. Это шанс. Но, Эмма… — он делает паузу, чтобы она посмотрела прямо в его глаза. — Этот шанс нужно будет удержать. Покой и никаких перегрузок. Абсолютный приоритет — вы. Она кивает быстро, почти слишком быстро. — Я понимаю. Доктор мягко добавляет: — Скажите мужу. Это обнадёживает. Ему стоит знать. Эмма резко поднимает глаза, качает головой: — Нет. Ему пока лучше вообще ничего не знать. Доктор морщит лоб: — Почему? Она выдыхает, почти шепчет: — Потому что это моя война. Не его. Он сделал всё возможное. Теперь — я. Пусть он доводит до конца своё. Я не дам этой надежде терзать его, пока она не станет реальностью. Доктор Грант некоторое время молчит, потом тихо: — Это очень по-женски. И очень по-вашему. Но знайте — вы не одна. Мы с вами. Эмма усмехается криво, поднимается. — Я одна всегда, когда лежу на этом столе. И это правильно. Так и должно быть. Она берёт пальто, и в её походке уже чувствуется: она решила. Эта надежда —только её тайный фронт.

***

Она сидела на краю кровати, босые ноги на ковре, в руках — листок с расписанием уколов и анализов. В доме было тихо, слишком тихо. Марк в свой последний выходной спал в соседней комнате на диване, после того как Эмма практически заставила его выпить чай с ромашкой и валерианку. Эмма смотрела на график, но видела совсем другое. Вспоминала, как он напрягался всякий раз, когда речь заходила о спермограмме. Как резко менялось его лицо — словно он снова слышал приговор. Она знала: дело не в медицине. Дело в том, что его тело носит в себе прошлое — войну, Эдэм, детские годы, которые были не детством, а выживанием. И теперь каждый раз, когда врачи произносили слово «мужской бесплодие», это било в него не диагнозом, а обвинением. Будто он недостаточно силён. Будто он виноват. Эмма сжала кулаки. Нет. Она не позволит этому повториться. Она хотела, чтобы он как можно меньше вспоминал о собственной ране. Хотела, чтобы эта рана перестала кровоточить, хотя бы в её присутствии. Если есть хоть малейший шанс — она возьмёт весь груз на себя: все инъекции, всю боль, все бесконечные медицинские протоколы. Пусть у него будет право забыться, спать спокойно. Пусть его руки будут заняты книгами, а не напоминаем о том, чего он лишён. Она не могла залечить все его старые шрамы — слишком много их было. Но новые? Новых не будет. Она не позволит. Она почти слышала, как он снова ворочается, что-то бормочет, стиснув зубы, будто снова в кошмаре. И тихо прошептала в пустоту, в темноту самой себе: — Ты мой. И никто, никто больше не сможет ранить тебя. Пока я жива. Она знала: это клятва, которую она никогда не нарушит.