Глава 5 «Зелёная глушь» Часть 1

      Первое чувство — страх. Особенно у самого огня, когда лицо ярко освещено. Это особенно потому, что свет ослепляет лучше тьмы, а что впереди? Ничего не видно… Сейчас зима и очень тёплая; повезло. Хотя ветер в лесу кажется особенно холодным, так что щеки наоборот жгло, потому всё ещё горит костёр.       Днём в лесу было ещё совсем не страшно, даже захватывающе, а любопытство только разжигало азарт. Верхушки деревьев взмывали над детскими головами, казалось, до самых небес, бросая наземь только свои большие тени. Но очень стремительно темнело и детям ничего не осталось вскоре, как они устали петлять, остановиться между несколькими лысыми кустами и поджечь собранные с них же ветки, благо они подумали, кой-что да прихватить с собой прежде, чем поспешить в лес. И кто бы подумал, что редкие тропы Зелёной глуши окажутся настолько предательскими, — однако не ребята. Именно из-за этого в поздний вечер они ютятся у кое-как разведённого костерка, не слыша громкий переполох в деревне.       Сивиллу они не догнали; нашли её следы, но затем и их не стало видно. Они исчезли, как их надежда на возвращение в деревню. Если днём лес был полон жизни и мог обещать приключения, то с наступлением темноты весь азарт прибился, как пыль дождём. Чёрная густая чаща нагнетала, а звуки только умножали эффект.       Больше всех, к удивлению, боялся совсем не Барт, а Элмер и Розко, хотя второй не сколько боялся, сколько слишком переживал за возможные ужасные исходы их нерассудительного поступка. Но вся четвёрка старательно пыталась много не думать, отвлекались на что угодно — на треск костра, шорохи в кустах… Легче бояться леса, чем последствий.       Барт, казалось, просто не успел ещё в этот раз осознать всю плачевность ситуации — неожиданно спокоен в сравнении с остальными, но старшие понимали, что это лишь маска, которую пытался на деле надеть каждый. Все они по-своему боролись с тревогой. Они также пытались говорить о чём-то лёгком, чтобы развеять мрачные мысли, но каждый шорох в лесу возвращал их к реальности. Ночь становилась всё глубже, а с ней приходило ощущение безысходности.       «Что, если мы не вернёмся?» — Подал голос впервые за вечер Барт, его голос теперь задрожал от страха.       Генри взглянул на него, пытаясь найти слова утешения. «Вернёмся… Просто надо подождать утро», — сказал он, хотя сам не верил в это до конца.       Всё-таки через время, подбирая ближе к лицам одежды, шарфы, мальчики смогли заснуть. Один Генри дольше остальных не мог долго держать глаза закрытыми и долгое время просто глазел на догорающий огонь. Три мальчика спят, кто-то один должен бдеть, — примерно так успокаивается он выдуманным чувством долга. Тушить огонь слишком страшно, хотя так не привыкнуть к темноте, — всё равно худо видно; опять всё слишком пугающее. Но без света, думается: хуже.       Проходит, как отмечает сам мальчик, целая вечность, пока он начинает попросту клевать носом, лишь костёр, ещё не успевший потухнуть, говорит об обратном. Ещё пара минут; глаза слипаются, а затем… Генри резко поднимает голову, оглядываясь. Кусты, у которых они разместились затрещали слишком громко, чтобы посчитать это за ветер. Однако никого видно не было…       Всё тело онемело от страха, Генри казалось, что вся кровь отхлынула от лица, и он готов свалиться даже сидя. Он сразу с силой зажмурился, но быстро открыл глаза назад, пусть через мгновение прилагаемых усилий: было страшно не видеть совсем ничего, но мысль увидеть что-то кроме костра и спящих друзей — не меньше. В груди всё колыхалось и ходило ходуном, пока в темноте воображение рисовало жуткие образы. Дикие звери, призраки, монстры, любые существа о которых мальчик мог только знать или вообразить сам. Никого «другого» не видно, но испуг ещё не отступает — нетерпение перед загнавшими в угол чувствами говорит, что нужно встать и проверить, но желание не видеть держит в сетях. Страшно, но нужно, но страшно. Нужно.       Генри стиснул зубы, стараясь подавить только нарастающее чувство кошмара, когда медленно поднимался с насиженного места. Телом он всё равно пытался неосознанно сжаться, согнуться, из-за чего стоял сильно сгорбленно, будто это могло спасти. «Что, если это кто-то из деревни?» — успокаивал себя мальчик. Тем не менее даже звук собственных шагов звучат настораживающе.       Костёр всё ещё горел совсем рядом, только темень у кустов от этого делалась лишь гуще, и он сощурился, пытаясь что-нибудь разглядеть за ветками. Генри знал, что должен быть осторожным; любой резкий звук мог привлечь внимание чего-то опасного. «Если это просто ветер…» — подумал он, но в глубине души понимал: не может быть просто ветра. Он наклонился ближе к кустам и тихо произнёс: «Кто там?». Эхо его голоса отразилось от деревьев, и на мгновение всё замерло.       И всё-таки предпринять что-то ещё у него не хватило смелости и усилий над собой. Он вернулся на своё место и в разы сильнее съёжившись, притягивая воротник пальто и шарф к самым ушам, как и натягивая шапку на брови, сел и просто впился взглядом в огонь перед собой, пока снова не напала дремота. Костёр потух.       К следующему утру Элмер и Розко первыми обнаружили, что пропал Барт. Генри ничего сказать не мог — когда он сам задремал, Барт спокойно спал как остальные. Теперь же младшего нигде не было. Это заставляло дрожать от ужаса сильнее, чем в кромешной темноте леса; по их спинам во всю носились мурашки, а мысль о беспомощности давила в горло и мешала быстро соображать о предпринимаемых действиях.       Им хотелось бы считать, что Барт только отошёл недалеко хотя бы в туалет, но, когда младшего нигде поблизости не нашлось, и на их крики никто не отзывался, спорить с фактом исчезновения было невозможно.       Генри осел на землю, пока Элмер и Розко ещё пытались вызвать некое чудо, каким бы вернулся Барт. Он чувствовал, как внутри него разгорается паника, вспомнил тот треск кустов прошлой ночи.       — Он не мог просто уйти, — прошептал он, стараясь подавить нарастающее чувство вины.       — Не сиди, нужно найти его! — К нему подошёл Элмер и потряс за плечо.       Ему совсем не нравился вид брата, но посчитал, что ничего тут полезного вопросами не добиться. Генри с промедлением закивал, вставая.       — Я видел, что он спал рядом… Не мог уйти далеко, — повторял он снова себе. Но чем больше они искали, тем сильнее росло их беспокойство, а каждый шорох казался им теперь предвестником беды. Росло и предчувствие, что они только глубже уходят в Глушь; окончательно заплутали. При всём при том, про себя Розко стал подмечать, как тише и тише становится лес — совсем никого вокруг, даже птицы ни одной он давно не замечал. Словно мёртвая земля. Только великанские деревья продолжают строить лабиринты.       — Эй, смотрите!! Там какое-то слишком странное дерево, — указывая в сторону, громко позвал Элмер.       Он говорил о удивительно выделяющемся дереве. С их стороны его было плохо видно из-за закрывающего ряда прочих, но, когда дети подошли ближе, им открылась маленькая полянка. Почти в центре росла ёлка — это было самое необычное и пугающее дерево из всех, что ребята когда-либо видели. Её ствол был неестественно кривой и в половину лысый. Смотрелось так, будто ветки кто-то намеренно отрезал именно так; именно в местах, где дерево проходило свой изгиб. Некоторые сучья оставались на местах, но без иголок; напоминали костлявые руки, тянущиеся во все стороны.       Ель была украшена, или, скорее, изуродована. Игрушек и привычного декора здесь не было; вместо этого на ветках свисали старые, потрёпанные ленты, рваные тряпки и склянки, которые звенели от порывов холодного ветра. Всё это создавало жуткое впечатление, словно кто-то пытался нарядить дерево в ужасный костюм на Хэллоуин, вместо предстоящего Рождества. Странно, непонятно и неестественно. Каждый элемент казался чуждым этому месту, словно оно пришло из другого мира.       От найденного места и от самого дерева ощущалась неприятная атмосфера. Безмолвная тишина здесь становилась ещё более давящей. Дети ощутили, как холод проникает в их души, а пустота жизни в Глуши давила на них своим мрачным присутствием. Они поёжились. Чувство, что с Зелёной глушью определённо что-то совсем не то, сильнее и сильнее укреплялось.       — Про такое даже Сивилла никогда не рассказывала, а она же лучше всех в деревне про Зелёную глушь знает… — Задрав голову к верху, говорил Розко, когда они приблизились к ели.       — Значит она не так хорошо его знает, либо специально не говорила, — Элмер вбросил комментарий довольно резко и с сильным подозрением ко всему упомянутому. — Вдруг это вообще её дерево!       — Глупость…       Только Генри хранил молчание. Он оглядел дерево и снова опустил взгляд, ища следы или что-нибудь указавшее бы им путь, дабы найти Барта. Уходить так просто теперь казалось неподходящей идеей. Ведь это знак?       Должно пройти немного времени, чтобы опасения перед найденным местом у ребят поубавились. Элмер карабкается на дерево, чтобы скинуть несколько бутылок — они заметили, что в тех что-то лежит. Но как он не старался, дотянуться у него не выходило. Пару раз он чуть не свалился с ветки, пока в итоге не слез сам. Именно тогда одна случайно ударилась ему об голову, упав.       Внутри была вложена обычная бумага. Но как бы оба брата не пытались вытащить её, у них ничего не выходило. Розко, изрядно уставший наблюдать за неумелыми действиями младших, сам забрал бутылку и позже резким ударом разбил об ствол дерева. Обрывок листа свалился в снег.       «Эван» — коротко гласил корявый почерк на обрывке. Ребята переглянулись, и потребовалось немного времени, чтобы один из них вдруг не вспомнил: «Так же звали отца Ллойда!». Это открытие повергло всю троицу в минутный шок.       «Даниэль», «Оливия», «Мэдисон», «Ллойд» … — Они достали некоторые другие бутылки. Крутилась одна единственная мысль о значении записок, которую все мальчики боялись озвучить. Кто-то узнавал и сохранял имена всех пропадающих в лесу людей, и вряд ли ограничивался только этим. Ребята в один момент просто замерли, скованные страхом. Нарастающим с каждой секундой.       Позади них с глухим скрипом раздались шаги. И это точно не мог быть маленький Барт; профырчал конь. Неизвестный пока на некотором расстоянии от них, но мальчики не имеют и мысли, что остались ещё незамеченными. Обернуться тоже страшно. Это не предвещает ничего доброго — заключают все трое про себя. Однако… ничего больше не происходит до поры до времени.       Проходят минута, две, в следующую Розко не выдерживает и резко оборачивается. Его глаза тут же не то в удивлении, не то в испуги расширяются. Прямо перед ним в метрах пяти медленно, почти еле-еле ковыляет конь с всадником. И всё-таки он их не видит.