С этой ночи

Но мы никогда не будем любовниками Из-за того, что судьба наделила нас Небо зависло так темно Мои слова, как пули в твоем сердце Но я буду продолжать пытаться Потому что мне нравится смотреть, как ты умираешь. Ты смотришь на Млечный Путь Я — ночь, а ты — утра суть Я — сон, я миф, а ты нет Я слеп, но я вижу свет. — Помнишь Уилла? — Сидни достала сигарету с пачки, ее трясло. Эшли кивнула, сигарета упала ей под ноги. Сидни выругалась и заплакала. Они сидели у шоссе, рядом с машиной Эшли. Ветер охладил кожу, разметал волосы по лицу. — Я не думала... Когда мы расстались с Ником, — вдохнула, вытерла слезы тыльной стороной руки, — это было тяжело. И я... Я хотела отвлечься. Романтики, понимаешь? Эшли кивнула. Салфетками оттирала грязь с ее лица, кровь от джинс. Сидни смотрела ей за спину, когда говорила. Эшли рассматривала ее черты, ссадины. Наклонившись, вложила ей в ладонь «Кэмэл» без фильтра, достала зажигалку с кармана, зажгла. Сидни держала ее между двух пальцев. Прикладывалась, вынимала, шумно вдыхала воздух, прикладывалась вновь. — И он... — спиной приложилась к холму. Подняла голову, выдыхая дым. Закашлялась. — Пригласил к себе. Я согласилась. Что мне было делать? Я же... Он был таким хорошим. Ворот свитера приоткрылся. Сидни приложила ладонь к шее. Расправила ткань, спрятав синяки от пальцев. — Кроме этого ничего видного... Почти такая же, как и все. Эшли положила салфетки, села рядом. — Ты и есть такая же. Ничего не изменилось. Сидни покачала головой. Эшли приблизилась, пальцами гладила ее разгоряченные щеки. Сидни все еще смотрела ей за спину, на фонарь. В белом свете летало несколько мотыльков. — Так и есть, — повторила Эшли ей в ухо. — Я чувствую, что умираю. «И мне страшно», — вслух она этого не сказала. Эшли облизнула губы, качнула головой. — Что от меня ничего не осталось и теперь не за что держаться. Я распадаюсь. — Значит, мы тебя соберем. Эшли забрала сигарету из ее руки, прикурила. — Как детский конструктор? — Как униженную женщину. «Униженную», — Сидни покрутила слово на языке и в мыслях. Повторила про себя вновь, — «...униженную. Так это называется?» Запустила пальцы в волосы, закрыла глаза. — Чувствую, что небеса скоро рухнут и осталось совсем ничего. Эшли спрятала прядь с ее лба за ухо. Провела по щеке тыльной стороной руки: — Мы все исправим. «Лица он почти не трогал, только раскрывал губы пальцами, чтобы я напоминала картину Мунка». «Один след над верхней губой. Нижняя искусана — не хотела открывать рот». Эшли прикурила и кинула затушенный о землю окурок в траву. Снова взяла салфетки, чтобы подтереть джинсы. Рядом лежали использованные, в красных пятнах. «Что теперь? Изнасилование. Что теперь?» Эшли переплела их пальцы. — Мы можем пойти в полицию... — Нет, Эшли. Нет. — Я буду рядом, они только снимут побои... — Только не сейчас... Пожалуйста. Эшли промокнула салфетками ее лоб: — А когда? — После этой ночи делай со мной, что угодно. — Мне не нравится формулировка, — она покачала головой, сжала губы. — Хочу выпить таблетку от головы, переодеться, подпевать под песни Мадонны. — В больницу? — Пройтись, почувствовать себя человеком... Эшли взяла ее лицо в ладони. — Ты уже человек и всегда им будешь, — взяла сигарету из кармана куртки в которую одела Сидни, зажгла. Горящим кончиком указала куда-то вбок. — Он — нет. Отвернулась, выдохнула дым. — Хочу в душ, но сил нет. Эшли повернулась к ней. — Хочешь, я тебя отвезу? — Нет. — Ладно. Сидни смотрела на свои руки. Единственная часть тела без синяков. Он заставлял ее... «Нужно было просто не идти. На занятиях он всегда стоял поодаль всех. У него были друзья, но близко я с ними не общалась» ...помогать ему. «Они говорили, что он хороший» Руками. «Можно было догадаться». Эшли перехватила ее пальцы, сжала. — Боже, что ты делаешь?.. Сидни попыталась вывернуться: ее левое запястье было расцарапано ногтями. — Не делай хуже, — прошептала Эшли. — Какой смысл? — Он тебе навредил. Ты у себя еще есть. Ты оправишься... Разжала. Руки Сидни упали ей на колени. — Меня больше нет. — Ты — есть, — Эшли сделала еще одну затяжку, отвернувшись от ее лица. — И его мы уничтожим... Только скажи. Подул ветер. Дым от сигареты вернулся, окутав их лица. — Уничтожим, — повторила Сидни, — как? — Полиция, самосуд... — Я бы хотела, чтобы он умер. — Я тоже, — Эшли выдохнула в темноту. Повернувшись встретилась с ее глазами. — Хочешь, я его убью? Сидни покачала головой, прошептала: — Хочу, чтобы ты была рядом. Эшли обняла ее со спины. — Я рядом. — И он не достоин... — Смерти? — Нервов, тюрьмы, лет твоей жизни, — ответила, помолчав. Подумала, — «теперь никогда не будет как раньше. Никогда». Сказала: — И все-таки это грех. Эшли убрала руки, села рядом. — Он хуже падали. Такие не поддаются законам. Бог бы сам убил его, если бы знал. — Ты веришь в Бога? Эшли помедлила. — Нет. Наверное нет. Но если Бог есть — он это не простит. Как же крест в небе? Суд грехов? — Грешный суд. — Без разницы. Проехала машина — выловила их силуэты со спины, очертила белым. Через мгновение пропала вновь. Эшли протянула руку с сигаретой вперед, осветив лицо. Тряхнула ей, смахивая пепел. — А ты веришь в Бога? — спросила она. — Больше нет. Эшли улыбнулась, прищурившись, положила голову на ее правое плечо. На левое положила руку. — Смотри на звезды. Сидни подняла голову. — Ты разбираешься в созвездиях? — шепотом спросила она. — Нет, но часто на них смотрю. Сидни улыбнулась, рассмеялась. Эшли смеялась тоже. Цокнула языком. — «Я слишком люблю звезды, чтобы бояться ночи», — убрала голову с ее плеча, повернулась к лицу. Сидни смотрела на нее. — Знаешь кто сказал? — Кто? — Ван Гог. Сидни снова повернулась к небу. Эшли легла на траву, осторожно положив руку ей на колено. Позвала другой рукой. — Ложись сюда, — тихо сказала она. Сидни легла. — Почему мы шепчем? — Чтобы не напугать ночь. Сидни улыбнулась: — Ты умеешь красиво говорить. Эшли лежала к ней правой рукой. Дотянулась ей до левой ладони Сидни, сжала — она улыбнулась, повернулась к ее лицу. — Все будет хорошо, — прошептала Эшли. Положила свободную руку ей на голову, гладила волосы. Сидни закрыла глаза. Прислушивалась к дороге. За холмом проехала машина, осветила их белым светом фар — Сидни увидела его через закрытые глаза, облизнула губы. — Мог он понять, что мне было неприятно? Может, он просто считал, что грубость... — голос осекся. Она не договорила. — Сидни... — Может он просто не понял, что я этого не хочу? Может, излишне драматизирую? Эшли повернулась к ее лицу, Сидни не видела. — Никому не может показаться, что его изнасиловали. Здесь невозможно драматизировать, можно недооценить. Сидни покачала головой, голос осип, сдавило горло. — Нет. Не знаю... Эшли поднялась. — Плевать, что он думал и чем он это считал. Важно, чем это считала ты. И если ты считаешь это преступлением — он обязан ответить перед законом. Сидни прошептала: — Если я... в начале пыталась вырваться и кричала, он должен был понять, что это изнасилование? Эшли кивнула: — Да. — Черт. Сидни заплакала. Спиной Эшли приложилась к холму, все еще сжимая ее ладонь. — Все наладится, — сказала она. Шелестел ветер. «Нет. Я в это не верю. Не могу верить. Как можно верить, когда боишься?» «Все это глупо. Я лгу самой себе: сделаю вид, что все хорошо и на мгновение поверю, что это так... Но все уже не хорошо. Это уже случилось. Поздно что-то менять. Он меня трогал. И ничто это не изменит. Ни слова, ни руки, ни звезды. Этот факт вписан в мою биографию, жизнь и больше никогда не исчезнет. Я всегда буду такой». Прислушалась к дороге, рядом проехала машина без фар. — У тебя есть запасная одежда? — тихо спросила, открыв глаза. Эшли смотрела на нее: — В машине — нет. Мы можем заехать в магазин. — Купи что-нибудь без меня. Хочу избавиться от этой. — Можно сжечь. Так изгоняют дьяволов. — Сжечь, — повторила Сидни. — Хорошая идея. Эшли села полубоком. Белый свет падал ей на спину, осветил волосы. Стало видно растрепавшиеся пряди. — Я могу отдать свою кофту, только тебе будет большевата. — Ничего. Лучше, чем ничего... Эшли встала, чтобы подойти к машине. — Отдать тебе твою куртку? — спросила Сидни, приподнявшись на локтях. — Оставь. В ней теплее. — Не хочу тепла. Хочу замерзнуть насмерть, — она легла на землю. Эшли захлопнула дверь машины, повернулась к ней с розовой кофтой в руках. — Не говори чепухи, — сказав, села рядом. Сидни взяла кофту, надела через голову. Эшли поправила ее плечи. — Теперь я Барби. — Да, похоже. — Долго мы здесь просидим? Эшли пожала плечами, повернулась к ней. Видела только профиль. Сидни прижала колени к груди. — Не знаю. Сколько захочешь. — Нет сил никуда идти. — Я могу постараться и отнести тебя в машину. Эшли улыбнулась. Сидни смотрела вперед себя. — Спасибо. — За что? — переспросила Эшли. — За все. Сидни оттряхнула джинсы, прошла к машине. Через минуту Эшли пошла за ней. ***— Гамбургер, кола и картошка фри, — она повернулась и Эшли увидела, что глаза у нее блестят, а руки покраснели от холода. Эшли подошла к стойке. Сидни посмотрела на девушку за терминалом. Подумала: «Красивая. Красивее меня теперь». Отвернулась, отошла назад. Сев за стол, спиной прижалась к кожаному дивану — холод кольнул спину. Дрожь прошла по плечу, бедру, пальцам. Она повернулась к окну. — Все в порядке, — прошептала себе, осматривая парковку: единственная машина — оранжевый бьюик Эшли. Слезы подошли к горлу. «Все хорошо. Хорошо». Укусила внутреннюю часть щеки. «Соберись... Возьми себя наконец в руки». Шумно вдохнула, закрыв глаза. «Беспомощная и слабая. Если бы Эш не приехала посреди ночи — лежала бы там у обочины и рыдала. Без кошелька. И возможно без телефона. Тебе просто повезло, что он не отобрал телефон, когда забирал кошелек». Она сложила руки на груди, пальцами обхватила локти: «Не отбилась, практически не кричала, сама зашла в его дом... Просто позволила этому случиться, — выдохнула, сильнее вцепилась пальцами, вдавливая ногти в кожу, — а теперь плачет, хотя могла всего этого избежать. Разбудила подругу посреди ночи, вынудила за тобой ехать, успокаивать... Теперь она покупает тебе еду, которую ты скорее всего не сможешь затолкать в себя, а когда вернется к столу снова будет вытирать тебе слезы и говорить то, что говорила тысячу раз. Просто потому что ты не можешь заткнуться» «Не хотела плакать — должна была думать. Теперь терпи. Терпи. Хватит другим проблем». Она закрыла глаза, облизнула сухие губы. «Грязная и жалкая. Когда ты стала такой жалкой? Всегда была?», — укусила нижнюю губу. «Шлюха. Чего ждала? Могла бы просто не идти к малознакомому парню и все было бы по другому», — ногти царапали кожу, она задела большой синяк. «Если не виновата, почему со мной? Почему не с другими? Что он во мне нашел?» «Выгляжу особенно озабоченной? Если шлюха — все равно, никому не скажет. Не в первой» «Грязная шлюха» «Свинья. Дрянь», — она пыталась вспомнить свое лицо. Черты. Закрыла глаза. Представляла его в синяках. С красной помадой. «Уродливая. Выбрал ту, на которую не подумают. Приду в полицию, скажут, что таких не насилуют. Страшная». — Я сделала заказ, — Эшли села напротив, положила руки на стол. Сидни дернулась. Снова повернулась к окну. — Как ты? — тихо спросила Эшли. Осеклась. — Извини... Глупый вопрос. Не отвечай. Сидни сжала губы, кивнула. Эшли запрокинула голову, рассматривая потолок. Вновь взглянула на Сидни. — Есть что-то, чем я могу тебя порадовать? — через несколько секунд тишины спросила. — Помочь? Сидни покачала головой: «Я сейчас снова заплачу и ничего не смогу с собой сделать. Как-то это прекратить...», — она снова покачала головой, глядя в окно. — Им надо прогреть приборы, — начала Эшли. — Они только открылись. Понадобится минут пятнадцать... Может больше. — Ты не будешь есть, да? Эшли положила руки на стол, Сидни увидела, что на ее половине стола кто-то нацарапал «ЭДНИ СУКА». — Если хочешь могу не есть. — Нет, нет... Наоборот. Мне бы так было легче. Эшли кивнула: — Себе еще ничего не брала. У них проблемы с терминалом — связи нет, картой не оплатить. Я пришла, чтобы спросить. Мне нужно сходить к банкомату, снять деньги... Ты не против? — Нет. — Я скоро вернусь. Взять тебе чего-нибудь? Воды или сладкого? — Нет, спасибо. — Банкомат рядом. Через улицу. — Ладно. Буду тебя ждать. Эшли всматривалась в нее несколько секунд, встала. Спрятала за ухо прядь со лба, Сидни смотрела ей вслед. Случайно поймала взгляд девушки с кассы, повернулась к окну. С родителями она отметила в этом макдональдсе начало учебы. Свой первый класс. Второй, третий... В детстве она надеялась, что это станет традицией — их первой традицией. Но четвертый класс они отмечать не стали — не было времени. На пятом родители развелись. В окне она видела клумбу, следы от шин. Тени сливались со светом улицы. Из дверей вышла Эшли. Каждый раз она брала мороженое, во рту стоял привкус клубники и молока. Не хотелось мешать детство со страхом. Сейчас. «Это грязный мир», — строчка из песни. «Ваш апельсиновый сок с каплей разочарования. И-приходите-к-нам-еще» Захотелось выпить и закурить. Напиться в дребезги. «Отчасти это тебя сюда и привело, верно? Алкоголь — враг. Сигареты тем более». Она открыла глаза, заглянула в темно-серое небо. Черные облака накладывались друг на друга. Снова сложила руки на груди. «Папа курил, пока не обнаружили рак». Вспомнила его щетину. Голубые глаза через стекла очков. За всю жизнь он один раз поцеловал ее в щеку. Кому-то не досталось и этого. Зато обнимал ее он раз пять — в четыре раза больше, чем целовал в щеку. Один раз, когда она ложилась в больницу. Фотографии на фоне младшей школы. Мать обнимает ее, отец стоит рядом. Все улыбаются. У мамы губы накрашены красной помадой, на ней оранжевое платье с лентой, светлые волосы. «Где эта девочка с фотографии?», — подумала она. «Где она потерялась? Пусть зайдет в комнату. Я ее не помню. Не чувствую, что это я. Я будто умерла тогда. Когда папа ушел от мамы, ушел от нас, я перестала быть и просто существовала. А когда возродилась — оказалось, что на мне лежит двадцатипятилетний студент колледжа. И я все еще та маленькая девочка, которая пропала и выросла слишком поздно или кто-то совсем другой? Кто-то, кто очутился из пепла или до него, но все равно в нем оказался. Все в него превратил. Феникс неудачник. Феникс, который опоздал» Все помнилось картинкой, размытым кадром. В ней все было окутано пеленой, в ней нельзя было понять, кто есть кто, что висит на стенах, что это за место и как выглядит ее лицо. В ней были только руки и его пристыженные глаза, которые она никак не могла увидеть. Но в этой картинке они были. Движения были запечатлены одним кадром, как в съемках папарацци. Она пыталась моргать, думала-о-хорошем. Как правильная девочка. Но это не помогало и она просто старалась не закрывать глаз. Ее нельзя было вытравить из памяти. Нельзя было забыть. Она видела себя со стороны без ощущения, что это она. И свои глаза. Слишком светлые, светящие в темноте. Ощущала его руки. Запах. Места, где он касался горели клеймом. Плечо, шея, бедро. Она глубоко вдохнула. Запах въевшегося в стены дыма, жареного масла и гамбургеров. В глазах темнело. Она встала, подбежала к двери в туалет. Вбежала в кабинку, коснулась ободка — руки обдало холодом. Она посмотрела в воду, рукой поправила волосы. Сплюнув, подумала: «Говорят, если сплевывать слюну — не стошнит. Или можно продержаться дольше». В ушах пульсировала кровь, руки немели от слабости. Успела подумать: «Черт возьми». Поддалась вперед — ее стошнило. Трясло. «Сколько времени понадобится Эш, чтобы прибежать сюда?» «Или она решит оставить-меня-в-покое и у меня будет около двадцати минут» «Что можно успеть за двадцать минут?» Болела голова, она вновь наклонилась над ободком. Ее вырвало во второй раз. Она дотянулась до кнопки смыва, отползла к стене. «Можно было бы закончить сейчас. Принять таблетки» «Изнасилование и суицид. Парад слов» «Парад замечательных слов. Одно следует из другого. Четвертое июля. Барабан, барабан, может быть флейта... Какие черт возьми инструменты есть в школьном оркестре? Пианино? Гребаное пианино» «Тромбон?» «Тревожность. Страх. Ненависть. Надежда. Дом. Бессмыслица, все бессмысленно. Мне страшно жить, но умирать страшнее. Нет» «Нет... Никаких таблеток», — не снимала с сумку плеча и она съехала набок. С левой руки, которой опиралась о стену. Сняла ее, взяла три блистера. Поставила локти на ободок, выдавила каждую из таблеток в воду. Два пустых блистера кинула обратно в сумку, один покрутила перед лицом. «Отравиться таблетками от кашля. Таблетками от больного горла. Чем-то от головы. Замечательно. Просто прекрасно», — рассмеялась. Спиной приложилась к стенке, обхватив колени. Бессвязная мысль: «Холодная плитка, очень холодная плитка», закрыла глаза. Кто-то вошел внутрь. — Ты тут? — голос Эшли. — Я тут. Она остановилась у кабинки, взялась за ручку — дверь тряхнуло. — Можно войти? Сидни вытерла рот рукой, смыла таблетки. Тихо сказала «да». Дверь открылась. Электрический свет упал на кафельный пол. Она закрыла глаза рукой: «Так описывают смерть. Свет в конце туннеля. Или больничный коридор...» Эшли села у стены напротив, протянула к ней руку. — Все в порядке? Сидни кивнула. Эшли держала ее правую ладонь, большим пальцев рисовала на ней круги, звезды, буквы. — Как ты? — Не знаю как буду есть. Хорошо, что они подадут это только через пятнадцать минут. — Уже через восемь. Эшли улыбнулась. Сидни вспомнила, как она держала ей волосы после первой в ее жизни пьянки. Они познакомились в детстве, жили на одной улице. Когда это было? «Семь лет назад», — ответила сама себе. — «Семь лет». Эшли вывел на ее руке букву «ай» и она заплакала. Эшли наклонилась, держа ее правую ладонь в своей, приложила сложенные пальцы к ее щеке. Сидни все еще закрывала глаза рукой и Эшли взяла и вторую ее ладонь в свою. «Мы как в детском кружке. Просто занятия по физкультуре. Разбейтесь на пары дети, тянитесь к полу, не забывайте держаться за руки...» — Все будет хорошо, посмотри на меня, — сказала Эшли. Она считала кафельные квадратики: двенадцать отделяло их друг от друга. Всего их в кабинке двадцать: четыре на пять. Эшли повторила: — Посмотри на меня, Сидни. Она шумно вдохнула. Слезы скатывались по шее, впитываясь в толстовку. Чувствовала себя жалкой. Беспомощной. Грязной. «Беспомощность и страх — худшие чувства на свете. Лучше бы их вообще не было. У меня не было» Подняла на нее глаза. — Если смогла посмотреть в глаза мне — сможешь и ему, — сказала Эшли. — Сможешь и своему страху. Все сможешь. Все будет хорошо... Сидни перевела взгляд ей за спину. Молчала, зная, как будет звучать голос. Эшли повторила: — Все будет хорошо. Сидни покачала головой, слезы сдавили горло: — Я чувствую, что потерялась. Запуталась в собственной жизни. В том, чем она стала. Чем стала я. Эшли обняла ее, прижала к себе. — Все будет хорошо и я рядом. Мы обязательно во всем разберемся. Все наладим... — Я хочу убить себя. Не понимаю, зачем мне жить. — Сидни... — Я даже не знаю из-за чего именно сейчас плачу. Почему... — Сидни, Сидни, все будет хорошо. Хорошо. Эшли прижимала ее и она плакала ей в плечо. — Все будет хорошо. — Когда закрываю глаза — вижу его. И себя. Со стороны. Во время... — задыхалась. Перевела дыхание, набрала воздух. — Это ни чем не вытолкнуть, не убрать. Она появляется снова и снова — каждый раз, когда закрываю глаза. Не хочу больше этого видеть. Эшли обнимала ее спину, гладила волосы. «Я чувствую, что это забирает от меня по кусочку. И сколько бы я не вспоминала, ни думала об этом — оно не проходит» «Становится только хуже, но перестать думать я не могу. Мне так плохо» «Господи, мне так плохо» «Я распадаюсь и скоро ничего, кроме переживаний и травмы не останется. Все растает. Больше не будет той Сидни. Ее поглотит эта тьма и она пропадет окончательно. Сейчас она еще есть где-то внутри меня, но скоро — я ее потеряю. Может, уже потеряла» «Сколько я смогла спасти?» «Все эти тревоги так сжали меня, что если выберусь — ничего не останется» «Я в тисках, мышеловке, и выбраться можно только выбежав из них разом» «Дернуться, оставив часть кожи. Но тогда останется ли от меня хоть что-то? Будет ли это что-то достаточно для жизни или я просто распадусь и исчезну? Перестану существовать» «Почему ты не можешь признать, что все это ложь, Эшли?» «Сколько черт тебя блять бери» Эшли гладила волосы, прижимала ее к плечу. Шептала на ухо то, что они уже слышали: все будет хорошо, я рядом, мы со всем справимся. Слова не успевали раствориться до того, как их повторяли вновь и оставались воздухе. Висели вокруг них. И висели, висели, нависали, заслоняли, окружали... — Мы уедем далеко-далеко и больше никогда не вернемся, — сказала она. И повторяла, когда Сидни не слушала, когда не могла слышать. Эшли помогла ей встать и умыться. Вышла. Сидни втирала в тело мыло, вдавила по кусочку под каждый ноготь, скребла лицо. Оно покрылось полосами, кожа раскраснелась. Когда вернулись за стол, еда остыла. Взяли пакет с собой и пошли в машину. Сев, Сидни сказала: «Я не пойду в полицию. Не хочу говорить с мужчиной». Они слушали радио. *** Давай не будем теряться в глубоком аду, Пока я перевожу дыхание. Я больше не думаю, что смогу сделать это, я лишь говорю, Ты продолжаешь пытаться сломать мою стену, Твоя мама оставила тебя... Она откинулась на сиденье, ногтями постучала по рулю. Сидни смотрела на нее, закутавшись в плед. Они тридцать минут сидели в машине у ларька. До открытия оставалось еще пятнадцать. — Красиво поют, — сказала Сидни. Эшли кивнула, спросила: — Переключить? — Да, пожалуйста. На следующей станции играли тихо, спокойно и без слов. Сидни смотрела в окно. Ее лицо отражалось в стекле в желтом свете плафона, по нему скользил красный отблеск от светофора. Как раньше скользил зеленый от баннера ближайшей аптеки, и белый от проезжающих фар. От скулы и до губ, свет уходящий к шее. Эшли коснулась ее руки... — Переключи, — сказала Сидни, повернувшись к ней. — Я тебя не задерживаю? — Нет, — Эшли снова переключила станцию. — Как же работа? Она пожала плечами: — Я отпросилась, когда ты позвонила в два ночи. Отправила сообщение в офис. Сидни сжала губы. — Плохо. Теперь в следующий раз не дадут. — Если не будешь попадать в похожие передряги недели две — дадут. «Передряги», — повторила про себя Сидни. «Передряга. Неплохое название». Сказала вслух: — Я имела в виду... Когда понадобится по другому случаю. Живот заболит, кошку надо будет куда-нибудь отвезти... Знаешь? — Знаю. Все хорошо, не думай об этом и... прости. Не то слово. Я не хотела быть грубой, не хотела тебя обидеть, Сидни. — Нормально, не переживай. Сидни отвернулась к окну, подумала: «Отец, есть новость. Меня изнасиловали. Вот передряга, да?», — покачала головой. — «Боже, ведь придется говорить маме». Она подняла глаза, встретилась со своим отражением. Синяк на руке, испуганные большие глаза... Лицо Эшли сзади. От окна Сидни повернулась к ней. Эшли сидела, положив локоть на окно машины, все еще сжимая руль рукой. Как и десять минут назад. Сидни смотрела на ее профиль, подумала: «А что в голове у Эшли?», — перехватила руку чуть выше локтя, сжала кофту. — «Мы всю ночь вместе. О чем все это время может думать Эш? Когда мы последний раз говорили о ней? Не в эту ночь, а вообще...» Эшли заметила ее взгляд, повернулась. «И как я скажу родителям? Что будет с мамой, если она узнает? С отцом?» «Он может и не захочет слышать? Зачем ему грязная дочь. Зачем хоть какая? Если сам не звонит и начинать не надо. Плевать ему на меня и мои проблемы». Эшли снова коснулась ее плеча, заглянула в глаза. — Как ты? Держишься? «Как будто у меня есть выбор». Она кивнула: — Держусь. Эшли сжала ее руку. — Ты очень сильная, Сидни. Хотела бы я в чем-то быть похожей на тебя... «В клейме? Страхе, который нельзя забыть? В отвращении к себе и своему телу?» — А я на тебя, — сказала вслух. — Я правда так думаю. Извини, если сказала лишнего. Сидни кивнула: — Нет, все хорошо. Ты многое для меня делаешь. Всегда, — помолчав, тихо сказала, — спасибо за то, что ты есть. За то, что возишься со мной. За то, что сейчас ты здесь. «Где-то рядом, а не далеко-далеко. В прикосновениях, а не пустых словах переписки». Эшли крепче сжала ее руку. — Не за что. И спасибо, что позвонила. — Не за что. Сидни какое-то время смотрела на ее руки, перевела взгляд на свои ноги в кроссовках. «Могло все сложиться по другому? Да, конечно да. И что бы я тогда сейчас делала? Спала? Лежала бы в кровати, глядя в потолок, смотрела бы телевизор? Какое-нибудь глупое ток-шоу или кулинарную передачу» «Скоро рассвет, а я совсем не хочу спать. Странно, даже кофе не выпила», — смешная мысль. Она рассмеялась, — «а если подумать, как долго это настроение продлится и что меня накроет после него — смех проходит». «Мне будут сниться кошмары? Наверно да. Но зачем загадывать наперед?» Эшли рассматривала ларьки. Посмотрела на время в панель машины — семь сорок семь красными буквами. Они всегда опаздывали на три минуты. — Эшли? — Да? — Как я скажу родителям? Вместо ответа Эшли поймала ее взгляд, рассматривала черты, сказала: — Пока не думай об этом. Не сейчас. — Стоит ли им говорить? Маме? — Если хочешь, я поговорю сама. Сидни отвернулась к окну, чтобы ее не видеть. Мотнула головой. — Это значит нет? — тихо спросила Эшли. — Это значит нет. Эшли смотрела на нее еще несколько секунд. Затем повернулась к радио, сделала звук тише. — Если бы я не рассталась с Ником, что тогда? — спросила ее Сидни. Прикладываясь щекой к стеклу она снова рассматривала свои ноги. Эшли повернулась к ней. — Тогда ты бы была несчастна. Сидни улыбнулась. — А сейчас я счастлива? — Никто не знал, что ты наткнешься на этого придурка. Люди никогда не думают: «каждый вокруг меня — враг, никому нельзя верить» — если только они окончательно не сошли с ума. Это нормально — рассчитывать на доверие. Не ожидать, что тебя убьют или изнасилуют... Такой логики придерживаются все люди, — Эшли поймала ее глаза в отражении. Сидни снова перевела взгляд на ноги, подумала: «Убьют. Она права — убьют», — ее снова трясло и она пыталась сдержать слезы. — Если бы ты не рассталась с Ником — это бы значило, что ты готова терпеть, когда об тебя вытирают ноги... Не лучшее качество для жизни. — Лучше терпеть крики и бить тарелки, чем быть изнасилованной и убитой... — Ты не знала, что так получится. Не могла знать, — Эшли говорила тише и Сидни покачала головой, спрятав руки на груди. — Мне так страшно. Эшли положила руку ей на плечо и Сидни закрыла глаза. «Я боюсь... чего? Одиночества? Кому нужна испорченная и бракованная? Каково жить с двадцатилетней девушкой, которая вечно плачет? Одно дело — спать по глупости или по любви. И другое — быть изнасилованной. Не одно и то же. Совсем не одно и то же» «Смогу ли я любить? Доверять мужчинам?», — рассматривала дорогу. «Когда папа жил с нами иногда.... Иногда. Катал меня на спине. Мне было страшно, я кричала, просила его отпустить» «Почему я вспомнила?» Она шумно вдохнула, повернулась к Эшли: — Сколько ждать? — Меньше пяти минут. Переключить станцию? — Эшли не сводила с нее глаз. Сидни кивнула. Песня переключилась с щелчком. Свет проникает в комнату, когда дискотека играет нашу мелодию. Потому что ничто не сравнится с тем, как ты двигаешься. Сидни взяла себя за запястье, снова смотрела в окно: «Я постоянно смотрю туда, потому что боюсь». Держащее запястье рука дрожала. Она закрыла глаза, чтобы снова открыть их через минуту. «Боюсь, что он выпрыгнет из угла. Доведет дело до конца» «Если изнасиловал — почему не убил? Чего стоит?.. Чтобы дольше мучилась?» Я могу попытаться, но не могу скрыть это от тебя, Потому что я не могу дождаться тебя, Я не могу дождаться тебя. «Он говорил: я видел, как ты на меня смотрела. Он сказал: терпи, тебе ничего не стоит». «Я боюсь. Я так сильно боюсь. Тяну и страшно. Что будет, когда я его увижу? Мы все еще учимся в одном колледже» «Как он будет себя вести? Словно ничего не было?» «Или будет флиртовать при всех? Приглашать к себе» «Чтобы все точно решили, что я сама виновата. Все имеют право на доверие... Это правда или красивые слова? Должно быть правдой. По крайней мере в лучшем мире». Восхищаюсь тобой, но огонь сжигает и меня. Не могу остановить эту дискотеку, Не могу остановить эту дискотеку, желающую тебя. Потому что нет ничего лучше, чем впиться в тебя взглядом. Эшли переключила станцию. Сидни молчала. Подумала: «Я как надоедливая пластинка. Застряла на одном моменте и возвращаюсь снова и снова... Рефлексия. Сколько времени нужно, чтобы пережить травму?» Посмотрела на руки, закрыла глаза. «И можно ли просто ее пережить?», — ответила самой себе, — «Нет. Нет, наверное нельзя. Надо научиться жить с ней. Жить со всем этим». С закрытыми глазами вспомнила кабинет психолога. Ей было... двенадцать? Она сутулилась на диване. Женщина в светлом свитере спросила ее: «Сколько в тебе страха?», — она молчала. «Какой у него размер? Как ты его ощущаешь?». Выдавила из себя, — «Очень большой». «Больше тебя?», — она развела руками, сказала: «Во всю комнату». Женщина переспросила: «Во всю комнату?», — она ответила «да» и заплакала. Какой он теперь? Ее страх. Явно больше комнаты. Больше многоэтажки. Она прислушалась к музыке. Я ни за кого не держусь, но я всё равно справлюсь И теперь я звучу как люди, которых я ненавижу Подражая их эгоистичным ошибкам Подражая их эгоистичным ошибкам. Но я всё равно справлюсь И теперь я звучу как люди, которых я ненавижу Подражая их эгоистичным ошибкам Подражая их эгоистичным ошибкам... — Ларек открылся, — сказала Эшли, выключив радио. — Пойдем? Повернулась к ней. Сидни кивнула. — Пойдем. «Я — как вся эта музыка. Перекликающая. Меня было много и я была целой, а теперь все разбилось и не соединяется друг с другом. Я застряла на одном моменте и не могу сделать шаг. Смотрю на всех и думаю: Как вы ходите? Что такого знаете вы, чего не знаю я? Что я в себе потеряла?» Дверь стукнула, открываясь, и Сидни задрожала. Выставила ноги на асфальт, сразу почувствовав ветер. Поправила растрепавшиеся волосы, ощутила холодный воздух. Встала. — Отогрелась в машине? — спросила Эшли. — Да. Они подошли к ларьку. За стеклом было все: газеты, книги, журналы, кроссворды, детские игрушки, резинки для волос, настольные игры... «Когда я была маленькой мы с папой зачем-то ждали автобус. У него была своя машина... Возможно, ехали в автомастерскую. Автобус шел так долго, что мы заглянули в киоск и купили кисло-зеленую расческу, которая рвала волосы. Не помню, чтобы пользовалась ей хоть раз, что с ней стало?» Эшли взяла ее за плечо и заговорила в ухо: — В детстве мы с тобой покупали в таких пластиковых дешевых кукол. Сидни улыбнулась. — И резинки для волос... Кажется, тоже пластиковые? — спросила она и Эшли рассмеялась, осторожно убрала руку с ее плеча и взяла ладонь. Женщина за стеклом открыла щелку, преследуя их глазами. Сидни повернулась к ней. — Любой кроссворд и ту жвачку с клубникой, — указала на нее пальцем. — И пачку сигарет, — сказала Эшли, положив деньги на прилавок. — «Кэмэл». Эшли сделала последнюю затяжку и потушила «Кэмэл» об урну. — Ты заметила? Крыша ларька проросла мхом. — Сидни сидела, обняв колени. Снятые ей кросовки остались под ножкой скамейки. — Не знаю, насколько это вообще нормально... Разве у них нет каких-то требований по виду? — Одно из двух: либо нет, либо им плевать, — Эшли пожала плечами, — либо мох в них не входит. — Никогда такого не видела. — Думаю, сейчас он почти заброшен. И место не проходное, — Эшли бросила ногу на ногу. Откинулась на спинку скамейки, на несколько секунд запрокинув лицо к небу. — Я в детстве обожала такие ларьки и маленькие магазинчики! Помнишь, у нас на улице был один с синей вывеской? А в том же здании, через коридор, был очень маленький магазин обуви. Меня туда приводил отец. И у них рядом с коробками лежали пластиковые фигурки... Такие, из наборов животных. Мне они ужасно нравились и я всегда уговаривала продавцов отдать мне одну. Папе, кажется, было за меня стыдно. Но мы всегда покупали у них минимум одну пару обуви... — Насколько же обаятельным ребенком надо быть, чтобы продавцы просто так дарили тебе игрушки, — Эшли улыбнулась. — Или настырным... — Тогда бы вас выгоняли из магазина. Если только каждый продавец не устраивался туда ради поднятия самооценки: я так три месяца работала в общепите. — А я этого не помню. — Выпускной класс, экзамены. Мы тогда мало общались. — Мне жаль. — Не думай об этом, — Эшли отвернулась. Сидни положила голову на колени. Смотрела вперед себя: на темно-зеленый парк, сосны, тропы между каменных дорог и упавшие на них листья. — Сейчас все те магазины уже закрыты, — начала Эшли. — Помню, в следующем здании был небольшой цветочный... А рядом с обувью продавали игрушки, я как-то купила там кота подруге на день рождения. Сидни повернулась к ней. Эшли коротко рассмеялась: — Плюшевого, ничего такого. Ей он на удивление сильно понравился, мне-то казалось подарок «так себе». Я хотела подарить ей набор миниатюрной мебели, вроде, стола с диваном и пару кресел... Родители запретили — слишком дорого. Кот мог петь, если нажать на кнопку и гости весь вечер с ним провозились — просто отлипнуть от него не могли. Мы с ней остались почти вдвоем. — И чем занимались? — спросила Сидни. Эшли повела плечом. — А чем занимаются дети на дне рождении? Ели пиццу, разговаривали, танцевали. Мы были лучшими подругами, это не было проблемой. — А я вспомнила, как на рождество написала письмо Санте... Эшли повернулась к ней. Сидни подняла на нее глаза, улыбнулась. — Попросила подарить мне розового медведя. Видела, что их все обожают в мультиках, думала, что мне тоже нужен. У меня, как мне казалось, вообще никого из медвежьих не было... Потом вспомнила, что у меня уже есть розовый медведь. Он был скорее кислотно-малиновым. Маленький и дешевый. Из какого-то игрушечного автомата — их я тоже просто обожала. — И как медведь? — Ну, писать опровержение было уже поздно. Я просто надеялась, что он будет лучше, чем мой тогдашний — так и случилось и я таскала его везде. Буквально. Назвала не банально — Тедди , — она улыбнулась. — Я его мыла сама. Боялась, что он захлебнется в стиральной машинке и стирала руками в тазике. Угробила как-то часа два, а мама сказала, что он остался таким же грязным, каким и был. Я очень на нее разозлилась. Выкрикнула, что он хотя бы жив. И весел... Сидни рассмеялась. Эшли улыбалась, смотря на нее, покачала головой. — Заботливая хозяйка. — Интересно, что с ним теперь? — спросила Сидни. Эшли молчала, рассматривая фонарь. Сидни видела, что она мнет в руках окурок от сигареты. «Что это была за подруга?», — Сидни коснулась своего плеча, сжала ткань руками. — «Как плохо можно знать человека. Видеть друг друга семь лет подряд и совсем не знать его прошлого. Я слишком много говорю?» «У нас нет прошлого, только будущее», — внезапная мысль, случайная. Зачем она? Сидни укусила губу, пальцами прошлась по костяшкам другой руки, поправила волосы. — Пойдем? — спросив, Эшли повернулась к ней. — Я хочу прогуляться. Ты как? Сидни медленно кивнула. Подняла голову, зашнуровывая кросовки. — По парку? — Да, — Эшли встала. Сидни встала тоже. Посмотрела по сторонам. «Всегда можно прийти в парк одной», — ответила себе, — «больше нет». — Пойдем. Эшли взяла ее за руку. В детстве в школьных спектаклях на дне матери она слушала речь про не вечных-родителей-помните-о-чувствах-мамы и плакала. Тогда маме было сорок пять. Сейчас — шестьдесят два. Что теперь? ***Плафон светил на руки. Очерчивал Эшли лицо, зажег глаза: хлоргексидином из рано открывающейся аптеки она промывала ссадины. Сидни улыбнулась ей, наклонила голову к плечу: — И он не вышел на сцену, плакал. Сказал, что не будет выступать... Представляешь? Из-за костюма! — Жабы? Сидни вздрогнула, резко выдохнула — Эшли коснулась царапины у ее плеча, подняла глаза. — Извини. Больно? Сидни покачала головой, сжала губы. Заглянула в окно через свое плечо. На небо — светало и начали пропадать звезды. Она тихо рассмеялась. И заплакала. Эшли покачала головой, взяла ее плечи, гладила, Сидни закрыла лицо руками. Приложила ладонь ко рту. Шумно набрала воздух. Ее трясло. Выдохнула с плачем, подумала: «Это не травма. Это то, что я скрываю». Эшли прижала ее к себе, гладила спину. Сидни молчала. Смотрела на мотылька. С переднего окна перелетел к заднему, через несколько прикосновений рук сполз по стеклу. Эшли касалась ее запястий. — Ты должна написать письмо к нему, потом мы его сожжем. Так можно быстрее пережить все это. Легче. Дыхание Эшли оказалось на ее шее. Сидни закрыла глаза: «Все это. По другому и не назовешь. Действительно — все это». Выдохнула слова в сиденье, опираясь спиной о дверь: — Я знаю метод со стулом. Представляешь, что на стуле напротив тебя... — она осеклась, слово не находилось. — Да, и так можно. Но представь, что он на бумаге. — На бумаге? — Да. Такой маленький и ничтожный. И если не получится — можешь попробовать со стулом... Мягко отпрянув Эшли тоже села, опираясь о дверь. — Прости, что я всегда плачу. — Никогда не извиняйся за чувства, Сидни. Ты такая, какая есть. Остальным придется тебя принять, — Эшли заправила ее прядь за ухо. Сидни посмотрела в окно ей за спину: в место, где в последний раз ударился мотылек и снова на небо. Помолчав, Эшли сказала: — Сейчас ты имеешь право на все. «Право на все. Прямо боевик» «Как "Убить Билла". С заглавной песней из тяжелого рока» «Интересно, такое уже сняли или снимут позже? Хорошее название» «И право на жизнь?» «Да... Да, имею. Конечно да... Боже мой» — Скажешь что-то? — Эшли слабо улыбнулась. «Может у него его и нет. Но не у меня. У меня все в порядке». Эшли постучала по бардачку. Обняв свои плечи, Сидни тихо произнесла: — Доверюсь тебе. В том, что ты говоришь. Смотрела на ее пальцы и Эшли убрала ладонь с бардачка на свое колено. — Хорошо, — она улыбнулась. — Надеюсь не говорю ничего лишнего, — откинула голову к потолку, снова вернулась к Сидни. — У меня есть чай в термосе. Не помню, когда я его заваривала... В смысле, не так давно, как ты можешь подумать. Может, вечером... Будешь? Она кивнула. Эшли достала плед с задних сидений, снова закутала в него Сидни. С дорожной сумки достала термос: открыла крышку, отпила глоток. — Апельсин и корица. Держи. Сидни вертела его в руках, обхватывала пальцами с разных сторон, прикладывала к груди. — Знаешь что? — начала Эшли. — Мы не находим себя, а создаем: «Ничто не вечно под луной»... Интерпретировать можно как угодно — это же Шекспир , — она улыбнулась ей, посмотрев в глаза. — Создай себя такой, какой хочешь видеть. Прошлое не стереть, но будущее мы меняем. Я понимаю — это пустые слова, но сделай их чем-то большим. Скажи себе прямо сейчас: «Этот урод минимально повлияет на мою жизнь. Не больше, чем уже смог» — и придерживайся этого. А я всегда буду рядом, чтобы тебе помочь. — Спасибо, — сказала Сидни. Другие слова потерялись и она отпила из термоса. — Как тебе? — Хорошо. Вкусный чай, — она улыбнулась, передала его Эшли. — Что еще ты знаешь у Шекспира? — Я? Ничего не знаю. Дилетантка. Разве что из Гамлета. Сейчас... «Чем сладок мед, тем наконец он горек. Избыток вкуса убивает вкус» , — Эшли сделала глоток. — Ты знала, что Гамлет был полным? Сидни рассмеялась. Через минуту Эшли смеялась тоже, цокнула языком. — Полным? — переспросила Сидни. — Вообще, до сих пор ведутся споры, — она сложила руки за голову. — Дискуссии. Я слышала это от одного крайне уважаемого человека: он сказал, что все уже решено — никто не хотел верить, перебирали архивы, думали, где-то какая-то ошибка... Тогда я решила почитать статьи в интернете на эту тему. Там все оказалось тоже: не могли поверить и никто, кроме самого Шекспира, конечно, правду не знает, но по текстам и их анализу — тучный человек. И вспомни хоть одну постановку в театре, где его так играли? Сидни улыбнулась. Эшли продолжила. — Я помню. И актера раскритиковали за лишний вес и неправильное прочтение. Аля: «терпимость и сюда пролезла», «как же он так фехтует», «где связь с оригинальным образом», — Эшли рассмеялась. — Кто о чем, а люди как всегда... — Я слышала только, что Шекспир — женщина. Эшли протянула ей термос. Сидни сделала глоток, поправила плед в ногах. — Там все так облачно, черт узнаешь... Но то, что Шекспир не Шекспир, а человек, который писал под его именем — теория известная. Женщина там или мужчина, уже не так важно... Мы и не узнаем. Конечно, если не придумают машину времени... Эшли улыбалась, Сидни отпила чая, протянула термос: — Последний глоток. — Допивай сама, мне это не так нужно. Они сидели молча, пока Эшли не прошептала: — Сидни... Сидни отдала ей пустой термос, подняла глаза. — Еще остались ссадины. Я не успела промыть все. Сидни улыбнулась, кивнула. Эшли снова коснулась ее руки. Взяла перекись, Сидни стянула с себя кофту. Через несколько минут тишины начала говорить. Сбивчиво повторяла во что была одета, скороговоркой рассказывая о своих мыслях: думала, ему можно верить, не была пьяна, хотя он предлагал выпить. Как странно отреагировал на ее отказ. Как она всю жизнь думала, что в случае чего ударит в пах и выбежит из квартиры. Рассказывала, как отбивалась. Как ненавидит себя за то, что не смогла защититься. И мать за то, что отдала на пение вместо борьбы. Слова перебивались, путались, мешались. Не раскрытая мысль тянулась, обрываясь и возвращаясь вновь, пока она не начинала говорить заново, забывая прошлые моменты, добавляла новые, перескакивая темы несвязанных между собой рассказов. Эшли закончила промывать ссадины, надела на нее свитер, гладила плечи и кисти рук, кивала. Когда поняла, что Сидни ее не видит — взяла ее ладони в свои и стала смотреть, как светлеет небо. Сидни замолчала. Одернула рукава свитера, коснулась груди. Прошлась: от шеи до живота, чувствуя под пальцами ткань. Свою кожу. — Если бы захотел — он бы меня убил. «И ему было бы наплевать» — Как я отворачиваюсь и кричу, — она посмотрела на Эшли. — И как знать, что такой не каждый? Что это не повторится вновь. Вечером или рано утром идти по улице, садится в такси, встречаться в барах, идти домой одной... И ты никогда не задумываешься заранее. Опасаться, но не задумываться. Всегда кажется: «кто угодно, только не я», — перевела дыхание. — Я словно разделилась на две части. Одна обыкновенна, а другая очнулась только когда на ней лежал он. Ее не существовало ни до ни после. Но как мне о ней забыть? Теперь она навсегда будет внутри меня. Она что-то забрала от меня самой. И хотя я больше никогда не смогу стать ей, она будет во мне. Это не воспоминание, это разлом. Я больше не я и никогда ей не буду. Не будет как раньше. Все уже по другому. Эшли гладила ее руки и касалась плеч и волос и шеи. Сидни начала плакать, рассказывая, прикусила щеку. — Было так страшно, когда он меня схватил. Я даже закричать не могла, просто смотрела и думала: «Это действительно происходит? Он это сделал? Он меня убьет?» — все. И я кричала, но как-то бессмысленно. Я знала, что мне никто не поможет... Говоря, смотрела в небо. — Не смогу забыть как он пах, но лица не помню, оно размыто. Помню, что о нем подумала, но сами черты — нет. Ничего нет. У меня всегда была хорошая память на лица... Помню потолок — смотрела наверх, лишь бы его не видеть. И каждую трещину, спертый запах. На самом деле там было не так плохо. Я думала — если насильник, значит и комната, как дыра из фильма ужасов. Тюремная камера. Но нет, вполне обычная. Помню, как тянулось время, что был дождь, но очень короткий, что у него были часы на руке, которые он не снял — они мне в талию упирались постоянно. И что были за звуки. Их я тоже не смогу забыть. Но больше ничего, как размытая пленка. Утерянный кадр, — осеклась, отдышалась, продолжила вновь. — Чувство, что клеймили каждым касанием. И теперь это тело не мое. Это тело, которое трогал он. Она заглянула в глаза Эшли, продолжала сдавленным голосом: — Почему со мной, Эш? — Тише, все хорошо... — Я хочу, чтобы ты ответила. Мне нужен твой ответ. Нужен. Эшли обнимала ее. — Не заслуживаешь. Никто не заслуживает, но иногда такое случается. И с этим ничего не сделать... Ты ни в чем не виновата, Сидни. Ни в чем. Все хорошо... Отстранились. Сидни гладила свои плечи, обхватив руками. Судорожно дышала, слышала, как бьется сердце. Тишина. За окном пронеслось несколько машин. Эшли пропела хриплым шепотом: — Малышка, мы с тобой знаем... Что ночи созданы для того, чтобы говорить вещи, которые невозможно сказать завтрашним днем... Повернулась. Сидни смотрела на нее, сказала: — Красиво... Знала, что у нее покраснели губы, щеки и нос. Слышала свой дрожащий голос. Видела, как побелели руки. — Споешь мне что-нибудь? — спросила Эшли. — Ее же? — Как хочешь. Сидни покачала головой. Эшли улыбнулась: — Говорят, чтобы выплеснуть эмоции можно кричать. В лесу или у реки. Где никто не слышит... А если ты занимаешься пением — можно петь? Любое искусство помогает, но здесь просто карт-бланш. — Нет. Не думаю. Не хочу. Чувствую себя сжатой и выжатой... — она сложила руки на коленях. — Когда пою — я наполняю голос, слова, создаю мелодию... Но в этом состоянии, сейчас, голос бесполезен как и все навыки. Только забываешь, как поешь на самом деле. Знаешь, когда действительно плохо выглядишь... во время болезни, и не хочется подходить к зеркалу: вместо твоего лица там красный отекший нос, спутанные волосы и головная боль. И увидев себя раз такой забывается как выглядишь в другое время. К этому страшно привыкнуть. В такие моменты я притворяюсь, что меня не существует. Что у меня нет лица. Она рассматривала свои руки и Эшли коснулась ее шеи, провела по волосам рукой. — Когда я смотрю у тебя всегда есть лицо и голос. И сейчас тоже. Сидни улыбнулась. — Но в другой день я бы спела лучше. — Спой плохо. Когда я последний раз тебя слышала? — Не знаю смогу ли я петь после этого. — После того, как споешь сейчас или после ночи? — Ночи. «Зачем избегать слова, если они вспоминаются сами? Вертятся в мыслях». — Вложи себя в это. Переживания в голос. Спой плохо, но искренне. Вырази себя через песню, слова, ритм... — они встретились глазами. — Как идея? Сидни покачала головой. Отвернулась к окну, прижалась к нему щекой. Отстранились, плечом упираясь в дверь. Скорее проговаривая, чем пропевая, зашептала: — Подними меня выше, дай мне взглянуть на солнце... Взглянуть на солнце, и однажды я ясно услышу их, скажи, кто... Кто ты на самом деле? Она остановилась. Ветер шелестил листьями, она смотрела на ветки. — ...и к чему, к чему ты идешь? Мне больше нечего доказывать Потому что нечего терять Видишь? Я показываю зубы специально для тебя... Замолчала. Эшли улыбнулась: — Сейчас пообещай пригласить меня на твой концерт. — Хорошо. — Нет, пообещай. — Я обещаю, — она рассмеялась. Покачала головой, прикусив губу. — В октябре? — В октябре, — прикрыла глаза. За стеклом начали просыпаться люди. Было слышно как проезжают машины и под колесами затрещали сверчки. Ехали без радио и она прислушивалась к дороге, звуку колес, движению. «О чем я напишу в письме?» «Если бы он прочитал его, чего бы я от него хотела? Страха, злости, раскаяния? Чтобы пришел ко мне и сказал: «Прости, больше так не буду. Не стоило тебя насиловать»? Но это же глупость» «Хотела бы я этой глупости или нет?» Эшли остановила машину. — Ну как, готова покорять мир? — Что? — Большой шаг с маленького шажка: сейчас напишешь письмо, потом сожжешь, а там и до мира у твоих ног не долго. — Надеюсь мир мне жечь не придется. — Зависит от его поведения, — Эшли повернула ключ зажигания, развернулась к ней, открыв бардачок. Протянула злаковый батончик. — С бананом и клубникой. — Терпеть их не могу, — сказала Сидни. — Прости. Съешь, чтобы не тошнило. Сидни пыталась раскрыть упаковку, дергая шов ногтем. Батончик выпал из ее рук, упав на колени. — Помочь? — спросила Эшли. Она покачала головой. Подцепив фольгу раскрыла упаковку до половины. Откусила. — Как? — Дрянь. Все эти батончики такие... Сидни расправила складку пледа. Откусив, сказала: — Никогда не думала, что буду думать об аборте. В принципе. Или по любви или никак или... — осеклась, провела рукой по волосам. — Не знаю. Глупость, да? Аборт и аборт. Что такого? Даже книжку такую читала... Правила дома сидра, кажется. Понравилась и на всю жизнь запомнила. Надо перечитать, я давно думаю... Эшли коснулась ее плеча. Убрала руку. Сидни продолжила: — А если бы у меня был ребенок? Вдруг он во мне уже есть? Тогда... Что бы было, если бы я его оставила? Некоторые оставляют, — повернулась к ней. — Тебе правда интересно, что я думаю? Она кивнула. Эшли повела плечом, сложила руки на груди. — Есть детские дома и усыновление, есть ЭКО, любимый человек. Это не ребенок в том смысле, в котором ты о нем думаешь. Это плод. Зачем мучить себя, если можно завести семью с любимым человеком или одной, когда будешь готова? — Но он бы мог стать ребенком... Ты права, конечно, — снова откусив от батончика, развернула обертку дальше. — Сидни... Поступай как знаешь, это только мое мнение. Но я думаю, что ты бы пожалела об этом решении. И зачем идти на риск для себя и ребенка, если можно... — Да. Ты права. В первую очередь — это мой ребенок. Не его. Верно? Я же мать. Гипотетическая. И я бы его воспитывала одна... Или с человеком, которого бы любила. — Все так. — И в первую очередь влияет воспитание. Не генетика. Значит... все это бессмысленно? — она царапала ногтем по ладони. — Дай мне свою таблетку. — Уверена? — Да, просто давай. Эшли протянула таблетку и бутылку воды. Сидни сморщилась, запивая. — Выпей вторую через двенадцать часов. Хорошо? Сидни кивнула, Эшли протянула ей упаковку. — Если через несколько часов вырвет — надо будет принять сразу. Позвони мне, я схожу в аптеку и принесу еще. — Ясно. Давай так далеко не заглядывать? Надеемся на лучшее. Эшли улыбнулась. — Как скажешь. — Найдешь бумажку? Чтобы было на чем писать письмо. — Так сразу? — Хочу покончить с этим. — Хорошо, — окинув взглядом салон, Эшли снова стала перебирать бардачок. — Я жутко устала и хочу спать. И в нормальный душ. Но кажется, только после сна — боюсь упасть в ванной... — Пойти с тобой? — Что? — Я бы могла переночевать с тобой этой ночью. Где-нибудь на диване. Если тебе так будет легче. — Спасибо, но я бы хотела побыть одна. Через стекло Сидни искала окна своей квартиры. Машина стояла на парковке. — Какую ручку хочешь? Цвет чернил принципиален, нет? — Красную. — Есть такая. Эшли протянула ей ручку и записную книжку. На обложке был снежный барс. — Включить радио? — Да, — Сидни подняла на нее глаза, — долго писать не буду. Еще слишком мало слов. Может, минут десять... Пятнадцать. — Позвонишь? Сидни кивнула. — Ты далеко уйдешь? — спросила она. — Буду в окрестностях. Если что — кричи. То есть... Прости. Я не подумала. Черт. — Все нормально, иди. Нет сил обижаться. Эшли кивнула, закрыла дверь. Через окно показала на ключ зажигания. Сидни сделала оборот, но не услышала ни одной песни — все до одной ускользнули в ночь. Бумага горела. Она исписала четыре страницы и сейчас взглядом цеплялась за слова и строчки. Отвернулась, чтобы их не видеть. Ее дом, парковка, окна. Они договорились, что Эшли будет ждать в машине, чтобы Сидни могла попросить ее остаться на ночь. Если не передумает — нужно будет махнуть рукой и Эш уедет. Она повернулась к урне с догорающим листом. Людей не было. — Ни тревоги, ни удовлетворения. Надо сказать «я отпускаю тебя», но мне плевать. Ты изменил всю мою жизнь и я не хочу, чтобы ты так просто забыл об этом. Но в этом нет никакого толка. Буду я тебя помнить и ненавидеть или нет — все равно. И я хочу потратить жизнь лучшим способом. Надеюсь, ты никому больше не причинишь зла, урод. Хоть этого и мало. Она развернулась к парковке. Оглянулась назад, снова подошла к урне. «Ненавижу себя за слабость. За то, что в это попала. Что сдалась» Протянула ладонь вперед, упершись в стену, замерла над тем, что было ее листами. Зашептала. — И даже не знаю, кого из нас ненавижу больше... Надеюсь никогда тебя не увидеть. Или я действительно пойду в полицию. Глупо идти без доказательств, но синяки у меня остались. И по камерам, наверное, можно будет что-то увидеть... Надо сходить сейчас, я знаю. Но не могу. Просто не могу. И за это ненавижу себя больше всего. Я знаю, как должна была поступить и не поступила. Но и ты не должен был это делать. Никто не должен. Она приложилась к стене плечом, глядя на парковку. Глазами нашла оранжевый бьюик — отсюда Эшли не могла ее больше видеть. «Хватит. Не плачь, не плачь. Нет» «Лучше плачь. Право на все, да. Если нужно — пожалуйста. Когда еще можно будет вот так поплакать?» «Никого кроме себя у тебя нет. Эшли другое. Не спасательный круг. Не заберется в голову, не будет рядом вечно. Если и ты будешь себя винить кто у тебя останется?» «Никто, черт возьми. Никто» «Гребаная ты сука» «Опять. Нельзя так говорить. Просто нельзя. Я единственная, кто у себя есть. Я справлюсь» «Обязательно справлюсь. Все будет хорошо» Вытерла слезы, неспешно дошла до бьюика. Постучала в окно, стекло опустилось вниз. — Дашь сигаретку? Эшли покачала головой, но протянула ей «Кэмэл» с пачки. — Только одну. Ты в порядке? — Да. Никакой ночевки сегодня, все расходятся по домам... Эшли слабо улыбнулась, Сидни слегка оперлась о переднюю дверь, переваливаясь в салон упавшими с плеч волосами. — Спасибо, Эш. Правда спасибо. Прядь упала на лицо, Эшли убрала ее ей за ухо. — Держись. И звони, как проснешься... Обязательно, ладно? Сидни кивнула. — Мне точно не нужно остаться? Я могу. — Знаю. Пока, Эш. — Подожди. Эшли потянулась к карману джинс, достала красную бусину. Протянула. Под солнцем она перелилась розовым. — Это от моего порванного браслета, нашла в сумке. Я все равно его собирать не буду, не все нашла... Хотела, чтобы у тебя осталось что-то хорошее. Яркое. Чтобы ты помнила о себе. Сидни взяла бусину, сжала ее в руке. — Можешь повесить ее на веревку или цепочку... У меня есть лишние, только не с собой. Могу передать в следующий раз, — Эшли смотрела на ее ладонь. — Не надо... Через окно Сидни коснулась ее плеча, убрала руку. — Спасибо, Эш. Правда спасибо, — она улыбнулась. — Теперь заменит мне крестик. Эшли рассмеялась. Отвернувшись к дому, через несколько шагов Сидни услышала, как отъезжает ее машина. Посмотрела под ноги — асфальт в стоптанных розовых лепестках. Запахи олеандра. Полоски оранжевого света освещали лестницу. Она открыла дверь в подъезд. Захлопывающие окна, кондиционеры, из окна снизу музыкальное вступление новостей. «Значит, девять». Она заглянула вниз, переваливаясь через раму. Ветер растрепал волосы. Кто-то громко кричал Тимми к завтраку, если он хочет успеть куда-то сейчас же. Она выкурила сигарету, потушила окурок о дно блюдца. Искры взлетели вверх, Сидни отпила чая. Поправила ворот свитера, пальцем случайно коснувшись шеи. Нащупала переливающуюся бусинку на цепочке. Сжала ее в руке, закрыв глаза.