black hole

— Сегодня так много звёзд! Обычно вас намного меньше. Не боитесь? Решили не прятаться? Тихо. Пушистое, тёплое мурчит под рукой, собираясь провалиться в сон. Гладит против шерсти. — Или вы не звёзды. Звёзды стесняются, а вы очень смелые. Значит, что-то другое. На первом этаже через открытые окна слышны голоса. Они «не кричат, а эмоционально разговаривают», но режут по ушам повышенной громкостью. Стрелки на часах идут всё медленнее и медленнее, скоро совсем остановятся. Стекло над циферблатом покрыто трещинами. — Но если вас видно, звёзды всё же есть. Дыры — чёрные, небо — тёмное. Звёзды тоже здесь, иначе ничего из этого не было бы видно. Они светятся. Пушистое роняет голову и вскакивает, выбираясь из-под руки. Подходит к окну, царапает стекло. Хвостом стучит по полу, уши прижимает к мохнатой голове и шипит, глядя за пределы дома. Слышатся крики. — М? Гляну, что там. Не скучай, — рука последний раз проходится по шёрстке, ноги ведут к двери. Перепрыгивая через ступеньки, быстро спускается вниз. На первом этаже много людей, самых обычных. Странно лишь то, что вместо лиц у всех незнакомые черты, проступающие через размазанные бесформенные пустоты вместо голов. Пустота в платье девушки, которая должна выйти замуж, пустота в костюме мужчины из дома напротив, работающего в крупной компании. Пустота в домашней, в деловой, в школьной, в спортивной одежде — во всех знакомых силуэтах, но ни о ком не имеет ни малейшего понятия. Напряжение закрадывается куда-то в лопатки. Незнакомцы оборачиваются. Кто-то шепчется, наклоняя голову к собеседникам, а кто-то, не сдерживаясь, говорит в полный голос. Всё слышно. Хочется уйти. Тихо выходит за дверь под направленные взгляды, закрывает её за собой и спокойно выдыхает. От всех многочисленных разговоров в доме, жужжащих в оба уха, голова трещит. Надо развеяться. Хватается за поскрипывающий велосипед, накрывает педали старыми кроссовками. Один оборот, второй — так, с каждым новым движением велосипед удаляется всё дальше и дальше от дома. Катит по дороге, на удивление пустой. Проезжает мимо школы, в которой уже давно никто не учится. Мимо старых домов, разрисованных слоняющимися по округе людьми с баллончиками. По мосту, освещённому фонарями, пропитанному запах моря. Оно совсем рядом — обдувает солью и прохладными порывами ветра. Мысли, неприятные, но попадающие прямо в цель, терзают изнутри, отодвигая другие в стороны и устраиваясь по центру. В области живота леденеет. Останавливается возле стены после моста. На ней огромное количество надписей, оставленных подростками. Тихие, они часто рисуют большим шрифтом и яркими цветами; те же, кто шумит больше всех, оставляют маленькие послания, пропитанные молчанием и слезами, невыплаканными или уже впитавшимися в почву под колёсами. Надписей на стене великое множество, одна часто перекрывает другую, старые не видно за новыми. Глаза блуждают по бесконечному пространству, что служит пристанищем для потерянных. Сложно оторваться. Оно поглощает. Взгляд ловит бесхозный баллончик с, кажется, фиолетовой аэрозолью. Может, тоже что-то оставить? Какой-нибудь след, чтобы остаться если не в памяти, то хотя бы на этой стене? Ниже центра черным написано: «Хватит ждать тех, кто не вернётся». Чёрная дыра в стенке цепляет, невозможно отвернуться. Уходит в мысли и, решив что-то для себя, берёт баллончик в руки. Оставляет рядом послание, а затем, улыбнувшись себе, роняет краску на землю. Хватает оледеневшими пальцами руль велосипеда, последний раз смотрит на память, оставленную ими, и, поскрипывая спицами в колёсах, отъезжает. Удаляется от стены, где оставили следы подростки, кричавшие в пустоту и чужие сердца. Где остались последние их отпечатки. Никто не вернётся. Пока пейзаж медленно меняется, в голове крутятся старые мысли. Небо непривычно чистое — видны звёзды, и они так близко, что можно дотянуться до них рукой, обхватить, обжечься… Доезжает до пристани и будки, которой на этом месте никогда не было. Слабый тёплый свет исходит из крохотного окошка, рядом — большая доска с разными надписями. Аккуратно приставляет велосипед к будке и наклоняется. — Билет? — доносится голос за окошком. Зачем билет? Куда? — Да. Один, пожалуйста. Голос за окошком, скрипучий, как ступенька в деревянной лестнице, которую долго забывают заменить, что-то бормочет. Чья-то рука в перчатке выкладывает билет. Пальцами хватает бумажку, на которой должны быть указаны время отъезда и всё остальное, но… Билет пуст. Абсолютно. Рука вытягивается из окошка и указывает в сторону одинокой лавочки на пристани. — Ждать там. Прощайте. Свет исчезает вместе с перчаткой, маленькое окошко будки закрывается, погружая в темноту, что обволакивает пространство теплотой. Звёзды светят над головой — там, высоко. Ведёт плечами и мотыльком направляется к огню фонаря. На лавочке сидит пожилой мужчина с грустными глазами, которые смотрят в никуда. Между крючковатыми пальцами зажат билет, на котором что-то было написано. Слишком мелко, чтобы разобрать с такого расстояния. Подходит ближе, останавливаясь возле него. Там, высоко — звёзды, они ярко сияют в бескрайней ночи, но фонарь ближе и освещает лавочку лучше далёких газовых шаров. — Здравствуйте, а мы скоро уплываем? Мужчина молчит, не поднимая взгляд. Глаза полны пустоты, от чего они ещё печальнее. — Извините, а куда мы отправимся? Тишина. Холодный свет фонаря бежит по спине мурашками, морской бриз вызывает дрожь в руках. Не получив вответа, сдаётся и садится на край лавочки. На билете складывается «воспоминания». Время они проводят в шуме волн и компании бьющихся об фонарь мошек. Ждут непонятно чего. Думают каждый о своём. К ногам мужчины падает капля. Дождя нет. Есть небо. Вдали появляется свет. Медленно, он приближается к пристани, разрезая водную гладь. Вскоре причаливает пароход — совсем небольшой, почти маленький, с парой-другой ламп, освещающих палубу. Старик, кряхтя и скрипя коленями, направляется к широкой доске, которая появляется между судном и ними. Он протягивает человеку на палубе «воспоминания» и, медленно покачиваясь из стороны в сторону, возможно подвыпивший, усаживается на доски парохода. Встаёт и так же протягивает билет проводнику, не задаваясь вопросом о нужде таких бумажек в море. Человек напротив осматривает переданную ему «пустоту», хмыкает с неразборчивыми в этом звуке эмоциями и, пряча её в нагрудный карман, указывает в сторону пожилого мужчины. Взбирается на борт, человек идёт вслед за ним. Когда они отплывают, свет фонаря удаляется от них всё больше и больше. В какой-то момент он становится настолько далёким, что его можно приять за звезду. Только вот звёзд на тёмном полотне много, они — полыхающие пламенем небесные тела, а фонарь светится очень одиноко, об него не обжечься. Он становится ещё холоднее, когда пропадают тёплые лучи из окошка будки, когда его покидают последние люди., когда его покидают последние люди. Они рассекают воду очень долго. Со временем становится понятно, что в ближайшее время солнце поднимется над горизонтом и начнётся новый день, наполненый светом из космоса и дотошной рутиной. Проваливается в сон. Будит проводник, тряся плечо неожиданно аккуратно, нежно. Смотрит на пустой билет, и в глазах читается что-то похожее на сожаление. Старика нигде нет. Всё ещё холодно. Самый край неба светлеет. — Давай, твой черёд. Встаёт, пошатываясь, смотрит наверх. Звёзды всё ещё на месте. Улыбка сама расползается по лицу и в сердце, растекается чем-то тёплым, согревая самые кончики пальцев. Что надо делать? Зачем? В голове ни одного ответа на тысячи вопросов. Только пустота. — Сил нет, — вырывается шёпот. Проводник кивает, убирая «пустоту» обратно в нагрудный карман, тяжело вздыхает. — Бывает. Это усталость накопилась. Но ничего, — он кидает взгляд на первых предвестников утра, — скоро это всё закончится. Тебе станет лучше. Стоит признаться, что никакой энергии не осталось, как руки становятся вялыми, обвисают по сторонам, а затем невесомо поднимаются вверх. Чувствует, что ноги уже не держат, но в следующее мгновение не падает, а перестаёт чувствовать палубу под собой. Линия горизонта опускается, смотрит вниз — проводник снимает реглан, прижимает к груди, смотрит вслед. Отсутствие гравитации искрится в груди фейерверками, покалывает кончики ушей, отдаётся лёгкостью во всём теле. Море сверху выглядит таким же бескрайним, как небо. До потери воздуха красивым. Дышать труднее. Невесомость расслабляет — не ощущается привычная тяжесть в теле и на сердце, забывается боль, коловшая лопатки, от всего груза, лежавшего на плечах всё это время. Так… легко. Закрывает глаза, улыбка сама ползёт по лицу. Чувствует жжение в глазу, а за ней и мокрую дорожку облегчения. В голове только одна мысль: «Как же мне хо-ро-шо». Блаженство в считанные секунды заменяется неприятным давлением, распространяющимся по конечностям со скоростью света. Будто всё тело уплотняется, сжимается до невозможных размеров, и это больно. Даже если бы рвали на части, если бы отделяли одну часть от общего — всё ничто. Становится невыносимо жарко, хотя все пальцы уже долгое оставались ледяными. Всё горит, плавится, кипит, и сквозь раздирающие со всех сторон, даже изнутри, ощущения, чувствуется самая капля чего-то успокаивающего, что тянет в сон. Что-то, что расслабляет даже при такой боли. Что-то, что позволяет закрыть глаза, слезам катиться по щекам, и с улыбкой принять неизбежное. Всё ещё рвёт, кажется, море внизу принимает кровавый оттенок и запах металла. В голове сплошные крики, взрываются звёзды и кометы оставляют после столкновений руины вместо планет, но на душе, по какой-то причине, удивительно спокойно. Даже как-то радостно. Ведь всё заканчивается. Жар охватывает каждую клетку, кончики пальцев загораются, и то крошечное, во что сжимается тело, на миллионную долю секунды замирает. Снова тихо. Открывает глаза напоследок. Небо, бескрайнее для глаз, как море, как космос, уже освещается солнцем, но звёзды… Звёзды на месте. Все до единой. Крошечное с невероятной скоростью расширяеся, боль одновременно усиливается и пропадает, оставляя после себя разбитые на атомы кости и поглощённые чёрной дырой галактики, приятную лёгкость в груди и поражающую тяжесть в раздробленных конечностях. Накрывает, подобно одеялу, чем-то очень горячим. Раскалённая материя скользит вокруг, внутрь, обволакивает полностью и со всех сторон. Больно. Хорошо. Взрывы в ушах всё громче, свет бьёт в остатки глаз слишком сильно: смешались и солнечные лучи, и сияние звёзд, и огненные хвосты комет, разрезающие пространство. Кажется, внутри поместились бы тысячи и тысячи таких, бороздящих бесконечную Вселенную, и миллионы раскалённых шаров, которые рождаются и умирают подобно людям, и миллиарды планет с их спутниками. Кажется, внутри поместилось бы нескончаемое количество систем и галактик. Кажется, всё это внутри. Становится больше. И галактики, и звёзды, и всё — это всё есть. Здесь. Сгорает до тла, взрывается и исчезает. Так легко. Так хорошо. Мгновение — и пустота. Ничего нет. Проходит время, но всё ещё пусто. Больше ничего не остаётся. Ночь полностью уступает и сдаётся во власть утра. Новый день. Проводник смотрит вверх. Прежде чем солнце заняло всё небо своим светом, он увидел, как там, среди звёзд, сверкнула вспышка. Появилось что-то новое, там, далеко, и люди увидят это только через миллионы лет, задаваясь вопросом, что это было. Это звезда превратилась в чёрную дыру. «Пустота», вытащенная из кармана, сгорает до тла, как звезда. На стене за мостом, где оставлены надписи тех, кто уже не вернётся, фиолетовой аэрозолью в самом центре, поверх остальных посланий, в лучах нового дня сияет самое свежее, наполненное надеждой на лучшее. Только никто не узнает, что за звезда умерла этим утром.