Глава первая.

Бен.

1963 год. Детройт, Мичиган.

Как правило, отец не приезжает за мной после школы, так что увидеть его оливковый «Форд Фалкон» 1960 года на парковке — уже событие. Он слишком занят. А я не Кайл и вполне могу добраться домой самостоятельно, если нет тренировки или иных дел в городе. Осталось не так много времени, прежде чем я обзаведусь своими колесами. В общем, это все из ряда вон. Отец курит, опустив стекло и откинувшись в кресле, и его сосредоточенный вид заставляет меня насторожиться. Он провожает взглядом детвору, болтающуюся во дворе, но, судя по напряженной морщинке между бровей, мыслями очень далеко. Он мрачен. И его мрачность контрастирует с погожим весенним днем. Его не назовешь весельчаком, да и в целом наша семья сейчас переживает не лучшие времена. Я предполагаю, что он здесь неспроста. Мои опасения — не пустая паранойя. Полгода назад мама сняла номер в великолепном отеле «Lee Plaza» и, не оставив прощальной записки, пустила себе пулю в лоб. Это стало глубоким потрясением для всех нас, хотя мы — я и отец — в каком-то смысле чувствовали, что к этому все идет. После второй побывки в психиатрической лечебнице мама категорично заявила, что туда не вернется. Электрошоковой терапии она предпочла заряд свинца в голову. Потому я совсем не радуюсь появлению отца. И не зря. — Что стряслось? — спрашиваю я вместо приветствия, занимая пассажирское сидение рядом с ним. В салоне пахнет табаком и кожей. Привычные запахи не успокаивают, хотя невольно навевают воспоминания о детстве, когда дед водил меня на производство и рассказывал, как там все устроено. Деда давно нет. С ним бы мы не чувствовали себя такими потерянными, брошенными на произвол судьбы, обескураженными маминым эгоистичным поступком. Дед взял бы все в свои руки. Починил нашу жизнь. Мы с отцом худо-бедно справляемся. Но Кайл… Я сразу волнуюсь о нем — не случилось ли чего-нибудь с ним. Нам всем тяжело, но ему досталось больше всех. Я хотя бы достаточно взрослый для того, чтобы знать, как все было. Я долгие годы наблюдал разложение маминой личности. А Кайлу двенадцать, и мы сказали ему, что мама просто «умерла», без объяснения причин. Люди умирают каждый день. Происходят разные ужасные вещи — с этим нужно смириться. Идет война, страна сейчас напоминает пороховую бочку. Даже Детройт уже не тот, что прежде. Оттого я каждый день провожаю брата домой, чтобы обезопасить от возможных потрясений. Впрочем, любое из них не так страшно, как наша потеря. Когда умер дедушка, Кайл был слишком маленьким и толком не понял, что произошло. Можно сказать, что он и не сталкивался со смертью лицом к лицу. На похоронах он хотел спать, жался к маме и, конечно, не смог осознать горечь утраты в полной мере. Дед — с его прокуренным голосом, глубокими морщинами и старомодным костюмом — просто перестал существовать, просто уснул в черном лакированном ящике. Кайл побаивался его. Для него этот призрак прекрасной эпохи казался просто ворчливым старикашкой, и с его уходом ничего не изменилось. — Что-то с Кайлом? — тороплю я. Отец поворачивается и выпускает в салон струйку дыма. Неизменная шляпа-федора бросает тень на его глаза, и они кажутся совсем черными и безумно усталыми. Только сейчас я замечаю, как он постарел и осунулся за последнее время. Носогубная складка, словно трещины на коре древнего дуба. Редкие солнечные лучи, пробравшиеся сюда, золотят едва заметную щетину на его подбородке. Я догадываюсь, что он изменил своим привычкам и пил алкоголь. И мне все страшнее. Но отец вдруг улыбается. Треплет меня по волосам, а я не могу вспомнить, чтобы он хоть раз когда-либо раньше так делал, — со мной или с Кайлом. Он всегда очень собранный, строгий и чинный в общении. Фамильярности с собственными детьми не в его духе — спасибо дедовской муштре, тяжелому детству и армейской выправке. Он — скала, за которую мы цепляемся посреди шторма, устроенного мамой. Он, безусловно, образец для подражания. Я стараюсь равняться на его идеал, но меня раздирают эмоции. Гнев. Обида. И тревога за брата. — Все хорошо, парень, — говорит отец, ловко удерживая сигарету на нижней губе вопреки всем законам гравитации, — но ты большой молодец, что о нем заботишься. Не знаю, сколько я ждал этих слов, но, наконец-то услышав их, признаться, не чувствую совершенно ничего особенного. Я уже так привык быть правильным, удобным, ответственным и не доставлять проблем, что и сам воспринимаю это как данность. Вероятно, раньше, до смерти мамы, его слова тронули бы меня. Но сейчас между мной и миром плотная завеса печали. В послании к коринфянам сказано: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло». Я вычитал это в маминой Библии, хотя сомневаюсь, что она когда-либо сама в нее заглядывала, а не хранила ее просто в память о чем-то важном, как и многую другую религиозную атрибутику, что перевезла из отчего дома в дом мужа. И не нужно разбираться во всей этой христианской догматике, чтобы знать: самоубийство — тяжкий грех. Она его совершила. И я не знаю, почему. Ее диагноз — слабое объяснение произошедшего. Многие люди годами живут с депрессией. В конце концов, у нее были мы. У нее был Кайл, в котором она души не чаяла. Никто не знает. Я размышляю, знает ли отец. Он тем временем продолжает: — Собственно… я и хотел тебя попросить поговорить с Кайлом. — Поговорить? — переспрашиваю я. — О чем это? Кайл сильно замкнулся в себе и не допускает в свой плотный кокон даже меня. В школе он держится в стороне от товарищей, дома — смотрит телевизор, листает комиксы или делает уроки в одиночестве. Он отказывается от любых предложений составить ему компанию. Но я понимаю, что к нему лучше не лезть, как бы мне ни хотелось как-то его расшевелить. Ему нужно время. Потом обязательно станет легче. — Я женюсь, — заявляет отец. — И лучше, наверное, чтобы ты ему об этом сказал. И хоть эти слова звучат, как гром среди ясного неба, я не испытываю злости на отца и легко нахожу ему оправдание. Прошло слишком мало времени со смерти мамы, но ее поступок — бегство в небытие — был ее выбором. Мы остались и нам как-то нужно жить дальше. Я применяю к отцу свою собственную логику, а мой мир во многом крутится вокруг младшего брата и его блага. Кайлу нужна мать, ему нужно то, что ни я, ни отец, ни няня ему дать не способны. Мать, которая одним осенним днем не вышибет себе мозги. Кажется, я злюсь на нее за этот поступок куда сильнее, чем думал. Злюсь, что она бросила его — беспомощного, нежного, уязвимого ребенка. Мы-то с отцом способны справляться и сами. Или нет. Отец — нет. Иначе не захотел бы привести в наш дом другую женщину и утешиться в ее объятиях. Я впервые допускаю мысль, что он не такой сильный, каким я его всегда считал. — Ты не сердишься? — осторожно спрашивает отец. Он выбрасывает окурок в окно и поглаживает руль. Кожа его перчаток скрипит об оплетку. Его перчатки — напоминание о том, кем мы были и кем стали. Дедушка сам шил перчатки и разносил по домам, по крупице выстраивая семейное дело, чтобы его дети и внуки жили в городе моторов, как короли, и процветали. Вопреки всему. Он любил это повторять, разглагольствуя о трудном пути из нищих европейских эмигрантов в американскую промышленную элиту. Я помню его истории. Потому — нет, я не сержусь. Я верю, что отец поступает правильно. — Нет, — отмахиваюсь я. — С чего бы? — Бен, — отцовский тяжелый, строгий взгляд пригвождает меня к месту. Я вжимаю голову в плечи. Меня обижает его недоверие. Я не Кайл. Я умею держать себя в руках и прекрасно понимаю, как устроен мир. Но отцу тяжело поверить в мое смирение. Он в курсе, что иногда я из любопытства почитываю мамину Библию, и советует «не увлекаться». Дело не в этом. Он отказывается признать, что мне хватит мудрости увидеть в его поступке скрытый смысл вовсе не из-за того, что я с чего-то вдруг проникся христианскими идеями о всепрощении или чем-то подобным. Он ждет всплеска эмоций. Любой другой на моем месте разгневался бы и счел новость о скорой женитьбе предательством. Если уж на то пошло, то это мама предала нас. — Так будет лучше для всех, — заверяю я и выдвигаю свои доводы: — Кайлу нужна мать, а тебе, надо думать, жена. Отец вздыхает и качает головой. Он выуживает из пачки еще одну сигарету, продолжая испытующе смотреть на меня, будто подначивая. Это сбивает с толку. С детства ко мне предъявляли совсем иные требования — быть ответственным и старательным, не болтать попусту, получать хорошие отметки в школе, ценить те возможности, ради которых дед и отец когда-то гнули спину. Сейчас отец ждет чего-то другого. Я не понимаю чего. — Даже не спросишь, кто она? Я пожимаю плечами. — Она хорошая женщина, — заверяет отец, словно виновато, и наконец отводит взгляд. Он сдается. Если это было испытанием на прочность, я его выдержал.

***

Я трачу приличное количество времени, чтобы придумать, как выполнить отцовское поручение и помягче донести новость до Кайла. Он — младший, избалованный и крайне ранимый ребенок. Мама впервые попала в сумасшедший дом сразу после его рождения. У нее была тяжелая послеродовая депрессия, и она почти на полгода исчезла из нашей жизни. Нам запрещалось навещать ее в клинике, так ей было худо. Вначале, чтобы помочь с младенцем, к нам приехала мамина сестра, набожная старая дева из Висконсина, но отец не смог долго терпеть ее в нашем доме. Они постоянно ругались. Все кончилось тем, что он назвал ее шиксой и выставил за дверь. Он сказал мне забыть это слово и никогда не употреблять в отношении женщины, но я, конечно же, ослушался — и в первый и единственный раз оказался в кабинете директора. Вернувшись из больницы, мама вцепилась в Кайла со всей страстью — стремилась наверстать упущенное за время своего отсутствия. Она исполняла его малейшую прихоть, чем неслабо действовала на нервы отцу. Он говаривал, что из-за ее вседозволенности Кайл вырастет «девчонкой», но не вмешивался. Он придерживался консервативных взглядов и считал, что воспитание детей — удел супруги, когда муж должен всецело посвятить себя заработку и обеспечению семьи. До самоубийства мамы мы были довольно близки с Кайлом, но теперь между нами лежит непреодолимая пропасть. Мы почти не разговариваем. Я сопровождаю его на занятия и домой, а он плетется следом, словно маленькая, бессловесная тень. Лишь один раз за минувшие полгода он сам инициировал разговор. Он спросил меня, что на самом деле случилось с матерью, и, когда я не нашелся, как ответить ему, страшно вышел из себя. Он сказал, что я — «такая же глыба льда, как отец». Его слова задели меня, но я не мог объяснить ему, каких огромных душевных сил мне стоит придерживаться привычки к сдержанности. Иногда мне тоже хочется выплеснуть накопившиеся обиду, гнев и отчаяние, разбить кулаки о стену или выкинуть другую сумасбродную глупость, но я не имею на то права. Единственная вольность — приходить в опустевший зал, где стоит большой черный рояль, мамин любимец, и сидеть перед ним, уставившись в пространство, вспоминая, как над клавишами порхали ее изящные пальцы. Я нахожу Кайла здесь. Я знаю, что он тоже так делает, но, заметив его небольшую фигурку, очерченную светом из огромных окон, я всегда ухожу, позволяя ему побыть наедине с собой и своей скорбью. В этот раз я остаюсь. В зале темно, и солнечные лучи с улицы образуют на полу геометрический узор. В открытую створку доносятся запахи цветения. Если в нашем доме жизнь остановилась, то снаружи царствует май во всем своем великолепии. — Как ты, малыш? Он вздрагивает и смотрит на меня взглядом загнанного зверька из-под темных кудрявых волос. Я жду, что он возмутится из-за обращения, старого, детского, глупого, но он этого не делает. Просто смотрит. — Я обязательно пересдам тест по истории, — робко говорит он. — Правда-правда. Словно я пришел, чтобы устроить ему выволочку из-за оценок. Мне не хочется его терроризировать, но еще до того, как мама бросила нас на произвол судьбы, она не сильно-то этим интересовалась и подходила с вопиющей халатностью. Кайл смышленый мальчишка, но неусидчивый и рассеянный, из-за чего был вынужден брать повтор курса и оставаться на второй год. Это подстегнуло меня взять дело в свои руки. Пусть с него ничего не спрашивают, но кто-то же должен проконтролировать, чтобы он получил хоть какое-то образование. — Охотно верю, — примирительно говорю я, — но… дело не в этом. Есть разговор. В глазах Кайла вспыхивает надежда, он весь подбирается. Я перестаю быть для него строгим надзирателем, я снова тот человек, который утешал его и выслушивал, особенно, когда мама уходила в себя. Мне хочется в это верить. Пусть он так и преисполнился, рассчитывая, что настало время поговорить о ней. Он жаждет знать правду. Вероятно, он и злится на меня и отдаляется только потому, что я встал на сторону взрослых, утаивающих от него подробности, предав его доверие. Он ждет, что именно я, а не кто-то другой, расставит все по местам. Считает, что он уже не глупый ребенок и не нужно оберегать его от слов, что снова вывернут хрупкую душу наизнанку. Кайл закрывает крышку клавиатуры и складывает руки на коленях. Он, кажется, даже дыхание задерживает в этот момент. И всего на минуту мне думается, что я мог бы исполнить его желание. Разделить с ним боль и облегчить душу, а заодно залатать трещину между нами. Больше не было бы меня и его по отдельности перед лицом того, что на нас обрушилось. Были бы мы. Я прикрываю глаза и произношу все это про себя: Она не просто умерла, а покончила с собой. Тебе двенадцать и ты обязан знать, что такое самоубийство. Она не хотела жить. Не хотела нас. И это случилось не тогда, когда она сняла номер в отеле и, распахнув занавески, чтобы видеть огни ночного города, поднесла компактный кольт к виску, а намного, намного раньше. Ты был слишком мал, чтобы знать, но я слышал, как они ругались с отцом. Во время ссор она часто говорила ему, что все это — семья, дом, удел буржуазной домохозяйки — вовсе не то, к чему она стремилась всю свою жизнь. Она мечтала стать пианисткой. Не оставляла эту мысль, когда появился я, но второй ребенок стал надгробным камнем на могиле ее юношеских устремлений. Она поняла, что слишком увязла, и обратного пути уже нет. В тот год она впервые попала в больницу. Через пять лет — ты, опять же, не помнишь — еще раз. У нее была целая коробка разноцветных пилюль, принимая которые, она становилась такой, какой ты ее запомнил, — нашей доброй, нежной и ласковой, но чуть печальной матерью. Но ее грызли сожаления, уничтожали умершие мечты, пока она не решила умереть вслед за ними. Я могу ошибаться. Но у меня было целых полгода, чтобы собрать воедино все крупицы пазла — все их перепалки с отцом, все ее побывки в больнице, все ее фотографии с концертов в юности, все ее тоскливые взгляды и вечера за роялем, когда она не играла, а просто сидела, уставившись перед собой, и меланхолично гладила клавиши. Но, знаешь, я чертовски зол на нее. Меня вырастили с мыслью, что мы не выбираем свой путь. Мне тоже многое не нравится в моей жизни, но кому-то пришлось куда хуже. Деду и отцу. Дед даже не закончил школу, отец воевал и… всегда делал, что должен. Почему и маме было не продолжать в том же духе? Просто быть тем, в ком мы нуждались. Ты нуждался. А я… «Так и вы, когда исполните всё повеленное вам, говорите: мы рабы ничего не стоящие, потому что сделали, что должны были сделать». Библия затерялась среди маминых лекарств в тумбочке и покрылась пылью. Я забрал ее к себе, но вовсе не для того, чтобы искать ответы или точку опоры среди рушащегося мира. Я ищу слова, что сказал бы маме, если бы у меня была возможность отговорить ее от последнего шага. — Бен? — тихо зовет меня Кайл. Мне не трудно принять это решение. Я и минуты не сомневаюсь. — Отец женится снова, — сообщаю я. И его плечи опускаются, а взгляд гаснет. Он рассчитывал услышать другие слова. Он смешно морщит нос и пинает носком ботинка ножку рояля, словно во всем виноват инструмент, ставший мертвым хламом без своей хозяйки. — А… — почти разочарованно тянет Кайл. — Это... Я знал. — Неужели? — изумляюсь я. — Ну, догадывался, — поправляет он себя. — Я видел его с какой-то женщиной. А еще он ходит такой счастливый, будто… Он замолкает и качает головой. Любое продолжение этой мысли будет ужасным. Будто мама не умерла? Будто ее никогда не было? Признаться, их взаимоотношения с отцом всегда были довольно холодными. Я точно не могу припомнить, чтобы отец «ходил такой счастливый». Он всегда был сосредоточенным — и на работе, и дома. На каждом семейном ужине он придирчиво приглядывался к маме, готовясь вовремя распознать и предвосхитить наступление нового кризиса. И проглядел. Да и вся наша жизнь, выходит, была для нее одним сплошным кризисом. — И где ты видел его с женщиной? — зачем-то спрашиваю я. — На улице, — отмахивается Кайл. Это могла быть любая другая женщина, но я догадываюсь, что речь идет именно о Кире. Мне тоже довелось пару раз замечать отца в компании какой-то особы недалеко от нашего дома, хотя официальное знакомство пока так и не состоялось. Отец будто стыдился этого, стыдился своего грядущего счастья, ставшего возможным только после того, как он овдовел. — И что ты об этом думаешь? — интересуюсь я. Кайл хмурит брови. Ничего, в сущности, он хорошего об этом не думает, легко догадаться. Его лицо всегда красноречиво выдавало эмоции, отражая бурную внутреннюю жизнь его пылкого нрава. — Всем плевать, что я думаю, — с вызовом заявляет он. — Мне не плевать, — заверяю я. — Ой ли, — выплевывает он и идет в атаку, — а сам ты, что об этом думаешь, Бен? Дай угадаю: что так и должно быть, что все правильно. Пра-ви-ль-но! Мама только вчера умерла, а он… — Он не может похоронить себя вместе с ней, — отзываюсь я. К чему-то такому я и пытался себя подготовить. Побыть для отца адвокатом. — А тебе все равно! — напирает Кайл и вскакивает с места. — Вам с папой все равно. Все равно на маму, все равно на меня. Я скучаю по ней. Я ненавижу вас! Эхо его громких признаний так и остается висеть в воздухе, когда он выбегает из зала. За окном поют птицы, а ветер тихо шелестит листвой в саду. Весна хочет ворваться сюда, но старые, плотные стены не позволят ей вдохнуть жизнь в дом, утопленный в скорби. Возможно, удастся той, что займет место мамы, но никогда не притронется к этому роялю. Она может стать женой отца, хозяйкой дома, но есть вещи, которые никогда не будут ей подвластны. Этот инструмент. И мой упрямый младший брат. Он возненавидел ее задолго до того, как она преступит порог, а заодно и нас с отцом, как соучастников предательства. Но я не иду за ним, чтобы попытаться хоть что-то исправить. Как и отец, я ждал этого маленького концерта, ждал его взрывной реакции. Я знаю, что ему нужно время, чтобы уложить новости в своей голове, принять неизбежное. Он смирится. Все смиряются. Я знаю, что так действительно будет лучше для всех.

***

Мое личное знакомство с Кирой происходит непосредственно в день их свадьбы и, по правде, оно выходит обескураживающим. До того я видел ее только издалека, да и не приглядывался, потому мои представления сводились к ограниченному набору общих признаков — белая, невысокая брюнетка, примерно ровесница отца, одевается скромно. Услышав от отца о том, что он женится, я рисовал в своем воображении другую женщину — какую-нибудь красотку со страниц глянцевых журналов, кинодиву или манекенщицу. Блондинку с белыми зубами. Молодую, глупую куклу, что работала на отцовской фабрике машинисткой и страстно схватилась за промелькнувший перед ней шанс обеспечить себе безбедное существование. Но не Киру. Она красива, но предельно далека от образа пустоголовой куклы или хищной акулы, падкой до наживы. Пока мы обмениваемся любезностями на крыльце, они собираются уезжать, а я только вернулся с тренировки. Она держит себя вежливо, но отстраненно. Ее платье слишком обычное для свадьбы, будто они с отцом отправляются на деловой обед, а не на официальную регистрацию брака. Кира не выглядит ни восторженной, ни взволнованной. Она такая же сдержанная, как и он. Она разговаривает со мной с мягкой, но холодной улыбкой. У нее светлые глаза, в которых читаются ум и жизненный опыт. Они с отцом садятся в машину, а у меня в груди разливается тепло. Я был прав, когда защищал отца перед Кайлом. Его скорая женитьба — не следствие бурного всплеска чувств и какого-то там сумасшедшего романа, а обдуманное решение, как и все до того. Он нашел хорошую, достойную женщину, новую супругу, новую хозяйку дома. Кира похожа на человека, который способен обо всем основательно позаботиться. И она совершенно не производит впечатление человека, который однажды покончит с собой. Я хочу в это верить. В уважение к памяти матери решено обойтись без торжественной церемонии, как и без религиозного обряда. В этом нет смысла. Отец-еврей, хоть и далекий от веры, а Кира… быть может, тоже иудейка и заслужила бы куда больше одобрения деда, чем моя мать-католичка. Дед припоминал это отцу до самой смерти. Но теперь его благословение не играет особой роли, даже если я не ошибся в своих предположениях. Отец не рассказывал ничего о Кире, ее жизненной позиции, взглядах и предпочтениях, да и я не сильно-то интересовался. Я все равно это узнаю, ведь отныне она часть нашей семьи. Они уезжают из дома для бюрократических процедур, а вечер и ночь проведут в помпезных декорациях театра Фишера. Мы с Кайлом, конечно, там будем лишними. Нам никто и не предлагал, да и мы точно не изъявили бы желания навязывать свою компанию. Однако сегодня мне как никогда хочется поговорить с Кайлом, достучаться до него, вытащить его из скорлупки и услышать, что он думает о мачехе. Они должны были пересечься — он давно дома, а она заезжала, чтобы перевезти кое-какие необходимые вещи. Я жду услышать от него если не покаяние и признание вины за ту некрасивую сцену, то хотя бы правду. Но пока я слышу только звук, давно не раздававшийся в нашем доме, — тихое звучание клавиш рояля. Мне не мерещится призрак матери — от ее рук профессиональной пианистки всегда рождались только красивые, правильные и стройные мелодии. Кто-то другой притронулся к инструменту и возвратил его к жизни. Кто-то, кто понятия не имеет, как с ним управляться. Я спешу в зал, чтобы узнать, кто посмел нарушить обет молчания. И вижу Кайла, а вместе с ним на стульчике примостилась какая-то неизвестная рыжая девчонка, его ровесница. Кайл что-то шепотом говорит ей, пригнувшись и указывая на клавиатуру. И улыбается. Хотя я уже очень давно не видел его улыбки, не видел его таким беззаботным и почти счастливым. Сначала я думаю, что девочка — какая-нибудь его одноклассница, ведь Кайлу двенадцать и это совершенно нормально, что он нет-нет, да начинает интересоваться противоположным полом. Но я понимаю, что ошибаюсь, припоминая кое-что, упущенное из внимания. И вместо того, чтобы уйти и не нарушать их идиллию, я испытываю острую потребность вмешаться. Отец говорил мне, что у Киры есть дочь, немногим младше Кайла, но я не придал этому факту значения. По правде, мне было плевать, что в нашем доме и семье, помимо Киры, появится какая-то «сестра». Но теперь багаж, идущий в довесок к мачехе, становится для меня неприятным открытием. Девчонка и девчонка. Жила бы себе, занималась своими делами. Но ей вздумалось сидеть с моим братом за маминым роялем. И с ней Кайл сбросил свои щиты, открылся, расслабился, сделал то, чего не делал ни со мной, ни с отцом, хотя они знакомы без малого пару часов. Почему она удостоилась такой чести, как его доброе отношение и доверие? Настолько, что он привел ее сюда — не сомневаюсь — предложил сам, да еще и делится самым сокровенным. Даже мы сами с опаской относились к роялю, ведь к нему не притрагивался никто, кроме матери. Она проводила за ним много часов, хотя с годами играла все реже, и все чаще предавалась ностальгии по временам, когда гастролировала по всей стране с концертами и амбициозно мечтала о мировой славе. В этом рояле остался кусочек ее души, слишком сложной и непостижимой для нас. Этот рояль не предназначается для пришлой девчонки, чужой в нашем доме. Она не имеет и малейшего отношения к матери и ее памяти. Кайл ловит мой гневный взгляд и подбирается. Улыбка сходит с его лица — и за эту улыбку я уже готов порвать навязанную нам сестру на мелкие кусочки. Он словно забыл о нашей утрате. Забыл о том, что значит для нас этот инструмент. Это не игрушка. Не достопримечательность, чтобы показывать ее чужакам. Это — саркофаг, где дремлет тень нашей матери. Но я не забыл. — Ты сделал уроки? — сухо спрашиваю я, приметив школьный рюкзак, валяющийся у ножек рояля. Кайл так торопился продемонстрировать своей новой сестре инструмент, что не удосужился отнести рюкзак в комнату. — Папа сказал, что сегодня мы… — тихо начинает Кайл, но умолкает. Он поворачивается к девчонке, словно ища у нее поддержки, и шепчет, но достаточно громко, чтобы я услышал: «Не волнуйся, это Бен, мой старший брат, он очень строгий». Вовсе нет. И я задыхаюсь от обиды, расценив его слова за вопиющую неблагодарность. С момента, как Кайл появился на свет, с его первых шагов, первых слов, я заботился о нем, пока родители были заняты своими делами: отец — работой, а мама — своей черной меланхолией. Я знал, чувствовал, что с ней творится нечто неладное, а оттого всегда был готов присмотреть за братом вместо нее. Пару раз случались инциденты, ставшие тревожными звоночками, вроде того, когда она забыла забрать Кайла из детского сада, а он ждал ее, обливаясь слезами, чувствуя себя брошенным. Она с удовольствием забивала голову Кайлу далекой от реальности чепухой, рассуждала о том, что неплохо бы отдать его в класс скрипки, но абсолютно не интересовалась, съел ли он завтрак или справляется ли с нагрузками в школе. Она любила повторять, что он — ее «маленький принц», но понятия не имела, в чем он нуждается на самом деле. — Иди наверх, — говорю я уже мягче, — и сделай, пожалуйста, домашку. Я проверю. Кайл шумно вздыхает и спрыгивает со стульчика у рояля, на котором они с девчонкой устроились, словно две маленьких птицы на узком карнизе здания. Понурив голову, как будто его кто-то накажет в случае непослушания, а его никто никогда не наказывал, брат подбирает рюкзак. Я перевожу взгляд на девицу. Она сидит, напряженная, как струна, и ,кажется, боится лишний раз напоминать о себе. — Как тебя зовут? — спрашиваю я. Но она только таращит на меня огромные глаза, непропорционально большие для маленького, конопатого лица. Она вся максимально нескладная и совершенно не похожа на мать. Надо думать, она унаследовала внешность своего отца, а не Киры. И эти ужасные рыжие волосы какого-то возмутительно-яркого оттенка, будто у нее на голове медная проволока. Я повторяю свой вопрос, уже начиная выходить из себя. Я слишком долго держался. По-хорошему, ни Киры, ни этой пигалицы, посмевшей усесться за мамин любимый инструмент с моим братом, не должно быть в нашем доме. Еще каких-то полгода назад такое попросту не укладывалось в голове. У нас была семья, пусть и со всеми ее недостатками. А теперь нашу жизнь наводнили чужаки. И что-то подсказывает мне, что от мелкой рыжей бестии бед будет куда больше, чем от ее мамаши. — Язык проглотила? — вырывается у меня. И я бы добавил что-то еще, более обидное, если бы Кайл не подал голос: — Бен, она… — запинаясь, говорит он, — не может разговаривать. Она немая. — Дьявол, — ругаюсь я и, схватив брата за предплечье, спешу увести его на второй этаж и спрятаться от неловкости. Я не хочу думать о том, что будет делать эта бесполезная, еще и вдобавок немая девчонка, оставшись одна с маминым роялем. Я вообще не хочу думать о ней. И хоть у меня нет достаточного повода для ненависти, я, кажется, уже ненавижу ее.