Глава четвертая.

Рей.

Сейчас мне кажется, что раньше я и не существовала, что я началась в тот самый момент, когда переступила порог их дома. Это воспоминание было таким ярким, что затмило все прежние — раннее детство, нашу жизнь с мамой, мою первую встречу с отцом. Хотя это, безусловно, очень знаковое событие. По прошествии лет оно совсем поблекло и утратило остроту. Стало сухим набором фактов, газетными вырезками разрозненных образов. Да, был какой-то отец, его фабрика, долгий разговор. Но в целом — все это неважно. Мама долго упрямилась. Ей становилось хуже, но чек, выписанный покойной Леей, по-прежнему болтался где-то на дне ее сумки — там, куда я не могла добраться. Я и не хотела. Я воспринимала этот клочок бумаги, как смертный приговор той хорошей женщине, что подписала своей рукой. Мне было страшно к нему прикасаться, думать о нем, я задвигала эти мысли как можно дальше, строила стену, чтобы отгородиться от них. И все это время я молчала. Мама таскала меня к психотерапевтам и логопедам, но я молчала. Молчала, когда она плакала и кричала, что было совершенно не в ее духе, моей обычно сдержанной, неунывающей матери. Я не хотела причинять ей боль. Это просто было сильнее меня. Я словно по-настоящему разучилась говорить. Даже оставшись наедине с собой, я не могла протолкнуть хоть слово сквозь плотную завесу тишины и собственноручно наложенный запрет. Тишина очищала меня. Баюкала в плотном коконе, избавляя от сожалений и слишком давящего для маленькой девочки чувства вины. Именно мое молчание и толкнуло маму на отчаянный шаг. Она обратилась к отцу. Она не страшилась своей участи и своей болезни. Она боялась, что я — беспомощная, крошечная, а теперь еще и скованная своим обетом — не выживу в опасном и сложном мире. И отец сразу пожелал увидеть меня своими глазами. Мы поехали к нему на предприятие. Там было шумно и так пахло какими-то химикатами, что меня замутило. Я запретила себе кривить лицо от едкого запаха, чтобы не обидеть отца, пока он вел нас сквозь дубильный, раскроечный и швейных цеха, с глубокой любовью и уважением рассказывая, как все тут устроено. Его кабинет располагался на втором этаже, за стеклянной перегородкой, с видом на всех работников внизу. Я встала у окна, чтобы было где спрятать взгляд. Мне было и совестно, и неловко смотреть на отца, я лишь наискосок, украдкой поглядывала в его сторону, тут же отворачиваясь обратно к стеклу. Он был высоким и красивым. Седина чуть тронула его волосы на висках, но лицо оставалось моложавым. Во всем его облике — безупречном костюме, дорогих часах, широких плечах, крупных чертах было что-то величественное, что-то надежное и сразу располагающее к себе. Но у меня не было причин ему доверять. Когда-то он выбрал другую женщину, не мою маму. И я была слишком мала, чтобы найти объяснение его поступку. Я знала лишь то, что мне сказала мама, — о его нарушенных клятвах. Так что в итоге все, что я знала о нем, — он не хозяин своим словам. Этому предприятию и каким-то там другим — да, но не словам. Сейчас он и правда горел желанием помочь нам. После моего угрюмого молчания в ответ на все его расспросы, он обращается напрямую к маме. Он говорит, что «что-нибудь придумает». И я чувствую, как в нем нарастает желание исправить меня, такую неполноценную, переписать мой изъян. Он и так и этак пытался выдернуть меня из кокона тишины, но все без толку. Я не позволила этого маме. С чего я должна позволять ему? Он распинается, рассказывая, какая у нас теперь может быть хорошая жизнь с его деньгами, про свой дом, машину, хорошую школу, возможности и шансы. А потом он говорит мне: — У тебя есть два брата, малышка. Ты хотела бы с ними познакомиться, с моими мальчиками? Я испуганно мотаю головой. Я представляю себе, как они станут смотреть на меня глазами, точно такими же, как у их матери, погубленной мной женщины, и понимаю: я этого не переживу. Не выдержу живых напоминаний о том, что сделала. Им, наверное, страшно тяжело. Я привыкла расти в неполноценной семье, где есть только мама и я. А у них была Лея, пока ее не отняла я. Но мама решает все за меня. Она выглядела такой изможденной и поникшей, что я прекрасно ее понимаю. Она устала от своей борьбы — за выживание, со всем миром и с недавних пор еще и со мной. Поэтому она дает Хану шанс. Она соглашается выйти за него замуж. Не сразу — не когда мы пришли на фабрику, а после. Понадобится еще месяц-другой, чтобы она сдалась окончательно. Но я, кажется, уже в момент судьбоносного знакомства с отцом представляла, как все сложится дальше. В день их свадьбы я впервые за долгое время вижу мамину робкую улыбку. Она… счастлива? Она надела свое лучшее платье, в котором, как правило, посещает дни рождения немногочисленных друзей и праздничные мессы в церкви. Я думаю, что, наверное, она все же получила то, о чем мечтала, пусть и спустя много лет, таким тернистым путем и при таких тяжелых обстоятельствах. Но между нами завеса моего молчания, и я не могу спросить ее напрямую. Она нежно целует меня в обе щеки и поправляет мои волосы на ступеньках дома, что отныне станет нашим. Она ведет меня внутрь, крепко сжимая мою руку, а я, словно маленький ребенок, цепляюсь за ее юбку и силюсь спрятаться за маминой хрупкой фигуркой от всех ненастий. Я боюсь этой встречи. Но мальчишка, что сидит на диване, скрестив длинные тощие ноги, не представляет никакой опасности. Он красивый, как принц из сказки, — плотные кольца темных кудрей обрамляют лицо, кожа — кровь с молоком. У него точеные черты лица и огромные грустные карие глаза. Он поднимает их на нас и захлопывает книжку, которую читал. К счастью, рядом тут же появляется Хан, чтобы представить нас друг другу. Это его младший сын Кайл, старший еще на занятиях. А я… я — «дочь Киры», не его. И хорошо. Мне совершенно не хочется, чтобы Кайл с порога возненавидел меня, услышав, что я — плод интрижки его отца с другой женщиной. Это стыдно и унизительно. Унизительно знать, что даже в доме, на который я имею какие-никакие права, я всегда буду лишь «плодом интрижки». Кайл дожидается, пока взрослые уйдут, и заметно расслабляется. В присутствии мамы он вел себя настороженно, бросал на нее недоверчивые, хмурые взгляды. Она ему не понравилась. Ведь если он — принц из сказки, то, по всем правилам, ему не стоит ждать от мачехи ничего доброго. Кайл вдруг показывает мне обложку книжки и спрашивает, читала ли я ее. Я качаю головой. Таких книг не было в школьной библиотеке, а для покупки собственных мы с мамой не располагали средствами. Да и к чему нам лишние вещи, если по некой причине придется снова сняться с места? Случалось такое, что мы переезжали из-за финансовых проблем или каких-то жизненных неурядиц. — А хочешь? — дружелюбно спрашивает Кайл. Я пожимаю плечами, но тут же думаю, что отсутствие энтузиазма с моей стороны выглядит невежливо. Он сделал шаг навстречу. От меня тоже требуется что-то подобное. Я вытаскиваю из сумки блокнот и пишу: «Я бы хотела, если можно». Темные глаза Кайла мечутся по странице, словно ему незнаком язык, на котором я изъясняюсь. Ему нужно время на осмысление. — Ты не разговариваешь? — шепотом, словно кто-то может нас подслушать, уточняет он. Его брови смыкаются на переносице — он не испытывает отвращения, не дичится, скорее заинтригован. Сбывается мой кошмар — я узнаю в его взгляде то тягучее, теплое сострадание, с которым на меня смотрела его покойная мать. Мне не хочется замечать, но сходство между ними все отчетливее. Лицо Леи проступает через его еще детские, но утонченные, как и у нее, черты. Я стараюсь отвлечься на окружающую обстановку, шарю глазами по предметам мебели, хрустальной люстре под потолком, телевизору последней модели в углу, — он, должно быть, цветной! — диванным подушкам с гобеленовым узором и изящным статуэткам на камине. Никогда прежде не видела каминов вживую. И никогда не была в таких роскошных домах. И не побывала бы, если… Кайл стучит себя пальцем по уху, пытаясь без слов спросить, не глухая ли я. Он смущен. Вдруг он бестактно расспрашивал меня, а я не могла услышать, о чем. Я выдавливаю из себя улыбку и быстро пишу в блокноте: «Я слышу, но не разговариваю». — О… понятно, — бормочет Кайл и взволнованно ерзает на месте. Теперь я тоже тушуюсь — все его внимание сконцентрировано на мне. Сейчас я ему куда интереснее, чем книжка. Я считываю вопрос, крутящийся у него на языке, что со мной такое. Но я все равно не смогу дать ответ. Еще каких-то полгода назад я была обычной и также, как и все остальные дети, пользовалась своим речевым аппаратом. Я не могу признаться ему, что наказана. За что именно. И кто меня наказал — я сама. Мои слова убивают. Я не собираюсь ему вредить. Он, судя по всему, очень славный и добрый мальчик. Другие мальчишки его возраста грубы и бестактны. У него хорошее воспитание и, надо думать, чуткое сердце. Кайл о чем-то долго размышляет, пока я оглядываюсь по сторонам, чтобы скрыть нервозность. — Хочешь, я тебе тут все покажу? — предлагает он. Я несмело киваю. И вот он уже хватает меня за руку и таскает по всем комнатам, сбивчиво рассказывая, что перед нами. Он вываливает на меня столько информации, что я теряюсь. В итоге я не запоминаю, как мы оказываемся у рояля. Монументальный черный инструмент напоминает мне один из тех огромных, великолепных кораблей, о которых я любила читать и фантазировать раньше. И там — в его недрах, словно с морского дна, рождается что-то таинственное и волнующее. — Я люблю сюда приходить, — признается Кайл, и мне неловко от того, что он так откровенен со мной в первую встречу. На минуту в моем мозгу мелькает мысль, что он тоже по-своему одинок. Но это едва ли возможно, ведь у него есть брат. И отец. И, наверное, куча друзей. У такого хорошего мальчика просто не может не быть друзей. — Он… на нем когда-то играла мама, — добавляет Кайл. Я тянусь, чтобы погладить его по плечу. Это происходит рефлекторно, против моей воли — чистый инстинкт оказать поддержку подавленному человеку. Я, по правде, имею не больше права его утешать, чем быть здесь. Все это в корне неправильно. Но он ничего не знает. Он с благодарностью принимает этот неуклюжий жест и грустно улыбается. — Ты играешь? — с надеждой интересуется он. И хотя его предположение кажется мне немыслимым, оно почему-то мне льстит. Будто тем самым я могла вернуть ему хоть что-то из того, что отняла. Я качаю головой: нет. — А хотела бы научиться? Прежде, чем я отвечаю, он скользит пальцами по клавишам, и струны рояля поют. Я хотела бы научиться, только это не имеет никакого значения. Страх во мне сильнее. Я боюсь, что из рояля выпрыгнет призрак той женщины. Той… — Ты сделал уроки? Кайл подскакивает на месте, отдергивает руки от клавиатуры и косится мимо меня в сторону, откуда доносится голос. Он не принадлежит Лее, но лучше бы принадлежал. Мне думается, что ее неуспокоенный дух испытывал бы меньше недовольства, застукав нас здесь, чем тот, кто стоит на пороге комнаты. У меня сводит мышцы в шее, когда я все-таки поворачиваю голову, чтобы взглянуть на обладателя голоса. Напряжение разливается дальше, и все мое тело сжимается, стремится стать еще меньше под тяжелым, полным ненависти взглядом. Он предназначен не Кайлу, а мне. В этом нет и малейших сомнений. Я уже имела дело с неприятными мальчишками, но это другое. Старшему сыну Хана словно известно, кто я, вся моя подноготная, что я родилась от измены его отца, что я погубила его мать, что я — причина, по которой глаза Кайла так печальны. Он этого не скрывает. А я таращусь на него, как заколдованная, подмечая мельчайшие детали. Он старше и выше. В нем нет хрупкости и утонченности Кайла, но есть какая-то внутренняя сила, которая ощущается за версту. Не из-за крупной фигуры спортсмена, крепких мышц и роста. Он чувствует себя здесь хозяином. И хозяин не позволял нам быть рядом с этим инструментом. Я случайно стала сообщницей в совершении преступления. Мы нарушили какие-то правила, о которых мне ничего неизвестно. — Папа сказал, что сегодня мы… — лепечет Кайл. Следом он что-то неразборчиво говорит уже мне. Мой смятенный разум ухватывает лишь обрывки звуков, но не способен сложить их в слова. Старший брат переводит взгляд на Кайла, и гнев сходит с его лица. Светлые глаза становятся не такими холодными. Их цвет уже не стальной-серый, цвет мрачного, штормящего моря, а прозрачной воды у берега в ясный день. В них беспокойство и нежность. Так смотрят на того, кто тебе очень дорог. Я знаю. Я видела такие же трансформации в глазах мамы. — Иди наверх, — говорит старший брат Кайлу, — и сделай, пожалуйста, домашку. Я проверю. Следом он сухо и деловито обращается ко мне: — Как тебя зовут? Кайл подбирает рюкзак, должно быть, оставленный тут ранее, задолго до моего появления, и намеревается сбежать. Я в ужасе: он бросит меня на растерзание сурового брата? Вот тебе и теплый прием! Я готова умолять Кайла о защите, умолять забрать меня с собой. Иначе мне не останется ничего другого, кроме как провалиться сквозь землю. Страх сковывает меня от макушки до пяток. Я боюсь дышать. А свой блокнот — свою жалкую броню — я бросила где-то в гостиной. Я беззащитна. — Язык проглотила? — давит старший. — Бен, она… — встревает Кайл, задержавшись рядом с ним в дверях, — не может разговаривать. Она немая. — Дьявол. Они обмениваются долгими взглядами, смысл которых мне не понятен, и уходят, оставив меня в одиночестве. Я смотрю, как они уходят, и думаю, что есть вещи, способные одновременно и пугать, и притягивать. Мой старший сводный брат — одна из этих вещей. Я вспоминаю, как когда-то давно, пока мы с мамой не перебрались в город и жили в стареньком трейлере ее друзей, я иногда выходила на улицу в сильную непогоду. Я садилась на облезлую железную ступеньку фургончика и, подставив лицо порывам штормового ветра, трепавшего соседское белье на веревке, заставлявшего усталое железо петь и трепетать, ждала прихода бури. Ненастье завораживало меня. Предвкушение звенящего озоном воздуха и первых капель дождя пускало приятные искорки по позвоночнику. Пыль набивалась под веки. Смаргивая ее с ресниц, я все равно смотрела в тяжелое, серое небо, такое же, как эти глаза. Я ошибалась, эти глаза не были такими же, как у Леи. Но их переполняла ненависть ко мне, что было намного хуже. Заслуженная, совершенно оправданная ненависть. Будто он видел меня насквозь и доподлинно знал, кто я. Ядовитый росток. Побег омелы. Убийца. А я… Кажется, я уже любила его в тот самый момент. И с этой минуты для меня началось новое летоисчисление.

***

1964 год, Детройт, Мичиган.

Мы, как всегда, делим обед с Кайлом. Стоит приятный, погожий денек, и, радуясь первому весеннему теплу, ребятня всех возрастов заполонила школьный двор. Мы с братом устроились в тени огромного вяза, расстелив на траве фирменные пиджаки. Коробки с сэндвичами, собранные для нас кухаркой, валяются прямо на земле, и я сильно озабочена тем, чтобы отгонять от них любопытных насекомых. Кайла такие мелочи не волнуют. Он беспечен, как и подобает настоящему принцу. Кайл вываливает на меня поток информации, пытаясь одновременно пережевывать пищу. Я побаиваюсь, как бы он не подавился, и пропускаю большую часть сказанного мимо ушей. Все его увлечения уже давно перемешались у меня в голове. Я путаюсь в именах и названиях и, стыдно признать, не смогла бы ответить, задай мне Кайл проверочный вопрос об услышанном. Случилось ли какое-то событие в новом фильме про Джеймса Бонда, выпуске его любимых шоу, вроде «За гранью возможного», что там опять обеспокоило Людей-Икс, или с каким злодеем на этот раз пришлось сразиться Бэтмену. Я уже почти год впитываю его мир, но он так огромен, куда больше моего прежнего, что вот-вот польется из меня через край. Да и мысли мои заняты другим: я поглядываю по сторонам в поисках массивной фигуры нашего старшего брата. Бену не понравится, что Кайл пренебрегает манерами и болтает с набитым ртом, так что кто, если не я, сможет предвосхитить катастрофу. Бен обязательно сделает младшему замечание, а тот скажет какую-нибудь гадость в ответ. Мне же достанется за компанию. Просто за то, что я — ненавистная рыжая девчонка, мелкая пакость, что завелась в их доме, «она» и «эй, ты». Я стою между ними, хотя и не просила об этом. Кайл добр ко мне. Со мной он чувствует себя куда свободнее, чем с братом или отцом. Я не выскажу ему недовольства, не стану бранить за дурные манеры. Я слушаю молча и комментирую услышанное крайне редко. Для этого мне нужно отложить еду и освободить руки. Кайл учится у меня языку жестов и уже неплохо в нем поднаторел, но некоторые выражения мне все еще приходится записывать в блокнот, если он не понимает, что я имею в виду. Дома у меня целая коробка блокнотов, исчерканных разными фразами. Но по этой причине, наверное, Кайл ценит меня больше других своих друзей. У нас есть свой секретный язык, словно мы члены тайного ордена. Ему нравится все таинственное, загадочное и странное, а также возможности, что дает общение, в которое никто со стороны не сможет сунуть свой нос. Со мной он может обсуждать всякие странные теории, свое намерение выкопать бункер на заднем дворе, истории о пришельцах, что он вырезает из газет и прячет в коробку под кроватью, комиксы с нелепыми героями, просмотренные фильмы и прочитанные книги. Ему нужен тот, кто будет его внимательно слушать. Я это умею. И я сама не люблю говорить. Не могу говорить. Сначала мама и Хан пытались что-то предпринять, как-то вылечить мою немоту, но постепенно оставили эту затею. Здоровье мамы ухудшилось. Она все больше времени проводит в больницах, часто отсутствует дома. Для своей новой жены Хану не жалко никаких денег на лучших специалистов. За минувший год он отправлял маму на обследования и в Нью-Йорк, и на западное побережье, и во многие другие места, где есть хорошая медицина, этим летом ее ждет поездка в Европу. Прогресса нет. Но Хан не хочет сдаваться. А мама… стала тенью самой себя. Иногда мне кажется, что дом, ставший нашим, по-своему проклят, словно зловещий замок из страшной сказки, и любая его хозяйка вынуждена медленно угасать, пока не зачахнет совсем. Кайл рассказывал мне, что несчастье, приключившееся с его матерью, как он это называет, не было такой уж неожиданностью. У Леи тоже был свой недуг, сжигавший ее много лет, правда несколько иного рода. Его слова меня совсем не утешили. Даже если это правда, и Лея давно страдала от тяжелой душевной болезни, именно я стала тем, кто подтолкнул ее к роковой черте. Мои пальцы лежали поверх ее, когда она взводила спусковой крючок своего револьвера в том роскошном отеле в центре города. Кайл показывал мне это место. Мы как-то сбежали из школы, чтобы посмотреть на него, и, конечно же, нарвались на сильные неприятности, схлопотав выговор не только от Бена, но и от отца. Бен приглядывает за нами, как тюремный надзиратель, и обо всем докладывает отцу. Теперь я четко знаю: если мы не сядем в его машину после занятий, у нас будут проблемы. Но сегодня тот день, когда наши пути с Кайлом расходятся. Хоть мы и учимся в одном классе из-за того, что как-то он пропустил год из-за неуспеваемости, не все наши факультативные предметы совпадают. Кайл идет на занятия по плаванию, которые посещает по настоянию брата, ведь пора уже думать о своем будущем и, чтобы не полагаться всецело на состояние отца, можно попытать удачу со спортивной стипендией. Кайл любит плавать и это — единственное, что он согласен делать по доброй воле часы напролет. Потому я оказываюсь предоставлена самой себе, как в прежние времена, когда мы жили вдвоем с мамой, а не были частью этой чужой семьи. Я иду домой пешком, наслаждаясь теплой погодой и ласковым солнцем, но, вдоволь пресытившись прогулкой, прибавляю шаг. Не каждый день выпадет тот редкий случай, когда дома нет никого, кроме прислуги. Отец на работе, мама на очередном обследовании, а братья каждый на своей тренировке. У меня в запасе пара часов. Мне заведомо известно, чему я хочу их посвятить. Негласное правило: рыжей девчонке запрещено приближаться к роялю. Но он манит меня, словно наделенный какой-то магической силой. Я не могу устоять. Я вслушиваюсь в звуки особняка и бегу на кухню, чтобы быстренько поздороваться с Маз. Она целует меня в макушку и обнимает. Эта темнокожая женщина любит меня, как свою родную внучку. Мне даже неловко от того, что она добра ко мне без всякой причины. Но она чувствует, что мы с мамой другие — не такие, как Хан и его сыновья. Они высокомерны, а у нас куда больше общего с прислугой, чем у настоящих хозяев дома. Я не чужда труду. Периодически, по старой памяти, я помогаю Маз по хозяйству. — Rousse, — нежно говорит она, — голодная? Маз креольского происхождения, когда-то они с родней перебрались сюда из Луизианы, и потому она частенько вставляет в речь чуть исковерканные французские словечки. Я не знаю значения большинства из них, кроме этого. Она называет меня рыжей, только вот в ее устах, в отличие от моего старшего брата, это не звучит оскорблением, а имеет какой-то свой, одной Маз понятный смысл. Бен как-то сказал Кайлу, что у рыжих нет души. Маз явно имеет в виду что-то другое. Ей меня жаль. Я мотаю головой и демонстрирую старухе пустую коробку от сэндвича. «Спасибо». Она уже знает, как выглядит это слово на жестовом языке, и улыбается крупным белозубым ртом. Маз косится мне за спину, прислушиваясь к звукам в доме. Вытирает руки о передник, после чего ненадолго исчезает в своей каморке, а вернувшись, протягивает мне стопку листов. Я разглядываю их с любопытством и не сразу решаюсь завладеть этим сокровищем. Она говорила мне, что ей известно, где их взять. Но мне сложно поверить своему счастью — тому, что она выполнит обещание. — Это ноты хозяйки, — объясняет она, — упокой Господь ее душу. Я сберегла их. Но не говори никому, что я дала их тебе. «Спасибо, спасибо!» Маз со вздохом что-то причитает на своем креольском французском. — Ох… прости, rousse, — она хлопает себя по гладкому, смуглому лбу. — И о чем я! Кому ты скажешь, бедняжка... «Ничего». Я порывисто прижимаюсь к ее мягкому, необъятному телу. От нее пахнет средством для уборки и домашней стряпней. Она — символ уюта, о котором я ничего не знала, скитаясь вместе с мамой по убогим съемным углам и меблированным комнатам. Отстранившись, я провожу рукой над лицом, изображая, как застегиваю невидимую молнию. Маз понимает меня без слов. «Я никому не скажу». Даже Кайлу. И маме. Ей не нравится интерес, который я испытываю к наследию покойной жены Хана, но куда больше ее настораживает ревнивое отношение его старшего сына по отношению к инструменту. Но при этом сам Бен не порывается на нем играть. А мне по-своему обидно, что чудесный рояль заперт в кабинете и совсем позабыт домочадцами. Для них — он лишь мрачный символ темного прошлого. Для меня… Я не знаю, что он для меня. Но, застыв перед ним, посреди кабинета я испытываю восторг и трепет. На гладкой поверхности играет солнечный свет, он как огромное черное зеркало из обсидиана. Я не сразу решаюсь приблизиться к нему и каждый шаг дается мне нелегко. Я опять нарушаю главное правило. Я совершаю преступление, за которым обязательно последует жестокое наказание. Попадись я здесь Бену… Сегодня у него тренировка, успокаиваю я себя, какая-то из, и иногда я завидую тому, что он будто умудряется быть в нескольких местах сразу, чтобы все успевать, но временами мне его чудовищно жаль. Уж лучше быть невидимкой, как я, чем отдуваться за нас троих. Нападающий в футболе, центровой в баскетболе, первый базовый в бейсболе, а помимо того еще и круглый отличник. Не представляю, как среди всех этих занятий он улучает время на сон и, конечно, ненависть к моей скромной персоне. В глубине души я лелею глупую надежду, что однажды у него не останется сил на последнее. И тогда, быть может, мы станем нормально общаться. Наивно рассчитывать, что он вдруг станет заботиться обо мне, как о Кайле, но я согласна и на самую малость. Только бы перестать быть мерзким насекомым в его глазах. Услышать от него свое имя, а не презрительное «эй» или «рыжая». Откинув крышку, я ловлю себя на мысли, что, возможно, подсознательно пытаюсь понравиться. Ведь на этом прекрасном инструменте играла их мать. Я надеюсь, что хоть одна общая черта с ней — музыка — сделает меня менее отвратительной в глазах Бена. Я очень глупа. Очевидно, что я только все порчу. Я пытаюсь представить себе Лею — эту изысканную, но печальную женщину, на месте, где сейчас сижу я, увлеченную исполнением этюда или пьесы. Ее фигуру, объятую солнечным светом из высоких окон, собранные волосы и красивый профиль. Пыль, кружащуюся в воздухе, наполненном музыкой. В этом доме не принято о ней говорить, но я словно чувствую эхо ее шагов и незримое присутствие. Мне так жаль, что она умерла. Я хотела бы узнать, какой она была при жизни, пока ее дыхание не оборвал тот роковой выстрел. Или встреча с проклятой рыжей девчонкой. Прикасаясь к клавишам, я прикасаюсь к ее душе, навсегда заключенной в черно-белых клавишах. Я молю о прощении. Слезы капают на нотные листы, разложенные у меня на коленях, и сквозь пелену на глазах я пытаюсь разобрать хитросплетение неведомых закорючек. Я выуживаю из памяти сведения, что почерпнула в школьной библиотеке, силясь разобраться в нотной грамоте, но моим рукам не хватает опыта и скорости, оттого мелодия выходит неуверенной и тихой. Даже в столь несовершенном виде — это чистое, непостижимое волшебство. Звуки уносят меня далеко — от моего хилого тельца, гротескно-крошечного возле огромного рояля, от раскаяния и грустных мыслей. Я позволяю музыке вести себя в какое-то иное, прекрасное место, где нет смерти, болезней и одиночества. Я не замечаю, как яркое солнце закатывается за горизонт, а комнату наполняют синеватые тени. Я уже не силюсь разобраться в нотах и просто сижу у рояля, восстанавливая в памяти те последовательности клавиш, что мне удалось разобрать. Я не слышу шагов. Я забываюсь. Забываю, что за все на свете нужно платить. И особенно — за нарушение правил. Я отдергиваю руки за минуту до того, как тяжелая крышка перебьет мне костяшки пальцев и пресечет раз и навсегда глупые мечтания о музыке. — Какого черта ты тут забыла? Я вжимаю голову в плечи и тороплюсь спрятать ноты, но Бен проворнее. Он отнимает их у меня и, щурясь, разглядывает свою добычу в полумраке зала. Вот она — главная улика! За этот год я неплохо научилась выгадывать моменты, когда он отвлекся, чтобы осторожно посмотреть на него, ведь его, словно он какой-то дикий, агрессивный зверь, страшно раздражает прямой зрительный контакт. Со мной. Ненавистной рыжей девчонкой. А мне важно оценить степень его гнева, да и хочется лишний раз на него полюбоваться. Темнота крадет у меня то немногое, что я могу себе позволить. Я вижу только светлые рукава его спортивной куртки и белоснежную кожу. Волосы чуть влажные, и несколько прядей прилипло к вискам. Глаза кажутся темнее, сейчас они цвета графита. И в них полыхает ярость. Мне конец. Мне не найти себе оправдания. — Где ты это взяла? — следует ожидаемый вопрос. Я сползаю со стула и пячусь, пячусь, готовая к удару, хотя прекрасно осведомлена, что воспитание не позволит Бену поднять на меня руку. Маневр с крышкой рояля был первым открытым проявлением неприязни с его стороны. Но я сама виновата. Я преступила черту. Все возможные из них. Я подбираю свою сумку с пола, достаю блокнот и ручку. Пишу крупными буквами: «Нашла». Пусть моя дальнейшая участь будет печальной, я не хочу, чтобы досталось и Маз. Я умею быть благодарной за доброту. Увы, мой ответ не устраивает Бена. Не исключаю, что он толком и не разобрал мой пляшущий от волнения почерк. Не исключаю, что ему неинтересно, что я там начеркала. Допрос продолжается: — Ты рылась в вещах моей матери? Я молчу. Ручка нервно чертит круги на краю страницы. Обвинение куда серьезнее, чем просто прийти сюда и быть застуканной у рояля. Темнота вокруг действует угнетающе. Бен выше меня в сто раз и еще в тысячу сильнее. Он сломает мне шею двумя пальцами прежде, чем я успею придумать, что сказать. Но пока он этого не делает, я цепляюсь за крошечный шанс и вывожу буквы на бумаге. Бену приходится сделать шаг, чтобы прочитать мои каракули, и чем он ближе, тем сильнее ужас, сковавший меня. И что-то еще, для чего у меня пока нет названия. Ведь, как правило, он предпочитает меня игнорировать и это едва ли не первый раз, когда он вступил со мной в прямой диалог. Подобие диалога. «На чердаке. Прости, я не знала, что это ее». — Не смей брать что-то без спроса, — цедит он, — и не смей приходить сюда и трогать рояль. Ясно тебе? Я киваю, но потом, резко передумав, мотаю подбородком. Непослушание, проявленное мной, так сильно удивляет Бена, что он даже слегка сдает позиции. Ярость в его глазах сменяется искренним недоумением. Бессловесная мелкая тварь, оказывается, имеет свою точку зрения. Но я не ставлю перед собой цели рассердить его еще больше. Я… мне стыдно признаваться в том, чего я желаю на самом деле. Я не смогла бы это озвучить. Я счастлива, что скованна цепями молчания. Я пишу: «Мне очень жаль. Но я просто хотела…» Мне не хватает смелости довести начатое до конца. А Бену не хватает терпения дождаться, когда я преодолею внутренний барьер и решусь на откровенность. В любом случае мое признание ничего бы не изменило. Вполне невинное признание в том, что я просто хотела бы научиться играть. Ему все равно нет до этого дела. Он подчеркивает это своими следующими словами: — Меня не колышет, чего ты там хотела, — выплевывает он. — Если я еще хоть раз увижу тебя здесь… Он не успевает закончить свою угрозу, как нас обоих слепит люстра под потолком. У выключателя стоит Кайл и, судя по его виду, он пришел, чтобы спасти меня от бесславной гибели. В этом нет абсолютно ничего хорошего — это лишь отстроченная казнь. Я знаю, что Бену не нравится наша дружба с ним, а особенно не нравится то, что Кайл заступается за меня. Они часто ругаются на эту тему. Бен обязательно отыграется на мне за то, что сейчас Кайл принял мою сторону. — Отцепись от Рей, — требует Кайл. — Ей нечего тут делать, — говорит Бен, будто меня здесь нет. Кайлу это не нравится. Его бледные скулы заливает румянец. Он в ярости. В отличие от Бена, он не умеет контролировать свои эмоции и сейчас неминуемо устроит истерику. Кайл надувает щеки, намереваясь выплеснуть все, что в нем накопилось. Он не способен, как брат, говорить вкрадчивым, спокойным тоном, даже когда очень зол. Но вкрадчивый тон Бена и его пронзающий взгляд пугают меня куда больше, чем если бы он швырнул стопку нот мне в лицо. — Она не глухая! — взвинчено напоминает Кайл. — Она прекрасно тебя слышит! И если она хочет быть здесь и играть на рояле, то имеет на то полное право! Кто ей запретит Мама? О, ну, достань ее из могилы, чтобы спросить, что она об этом думает? Вперед, Бен! Отец? Да ему поебать! Ты? Ты здесь не главный! Какое тебе вообще дело!? — Кайл, — предостерегающе говорит Бен, — прекрати... — Это ты прекрати! — не унимается Кайл. — Прекрати до нее доебываться! У тебя какие-то проблемы? Так и тянет лезть к кому-то, кто не даст отпора? Ну, попробуй! Она не даст, так я тебе вмажу. Если Рей хочет играть — пусть играет! Я разрешаю. Или мое слово для тебя тоже ничего не значит? Я вижу, как опасно сужаются зрачки Бена. Он поджимает губы и все же сдерживается. Он качает головой, брезгливо бросает ноты на крышку рояля и уходит. Кайл провожает его взбешенным взглядом и шумно дышит. Стоит старшему брату исчезнуть в полумраке коридора, Кайл подходит ближе, аккуратно собирает разлетевшиеся листки и протягивает их мне. — Держи, — говорит он. Мои руки дрожат — я не могу принять этот дар. Я мотаю головой. Мне не нужна победа, одержанная такой ценой. Я думаю о том, что натворила, о том, что сейчас, должно быть, испытывает Бен. Я не виновата в том, что его отец предал мать, но предательство брата — полностью моя вина. Это неправильно, неправильно, что Кайл встал на мою защиту, что они ссорятся из-за меня. Но я не могу даже пойти вслед за ним и извиниться, признаться, как глубоко сожалею из-за этой некрасивой сцены. Из-за его матери. Из-за всего вообще. Я — чудовище. Я не заслуживаю доброты Кайла, не заслуживаю доброты Маз, не заслуживаю сидеть за этим роялем и вообще жить в этом доме. — Он просто заносчивый придурок, — продолжает Кайл, чтобы меня утешить, но это совершенно не тянет на утешение. Я возвращаю ему ноты, только он не хочет их брать. Стоит с отупелым видом. Ему непонятны мотивы моих поступков и целого блокнота, десяти блокнотов не хватит, чтобы я смогла это объяснить. Поэтому я пишу только два слова: «Он прав».