Часть 1

***       Я, Мелькор, Повелитель Тьмы, Враг Свободных Народов, никогда не знал понятия «дружба» — до него.       Майрон пришёл ко мне с надеждой на то, что я единственный стану воплощением его мечты. В его глазах горело не рабское отчаяние, а холодный огонь ярости. «Дай мне силу возвыситься над валар, — прошипел он, и я услышал в его голосе звон своих собственных мыслей, — и я стану твоим кинжалом в самой груди Эру». Он стал не слугой, а… отражением. Вместе мы выжигали долины Белерианда, и его смех, когда плавились крылья драконов Гондолина, был слаще для меня, чем стоны Валар. Майрон учился у ног моей тьмы: он первым соединил человеческие и эльфийские сердца с железом орков, создав урук-хай. Но однажды, когда проклятый Финголфин пробился ко мне через армии, это Майрон вонзил кинжал в щель его доспехов — не магия, не сила, а «хитрость». В тот миг моя рука сама потянулась поднять его с окровавленного снега, как ребёнка. Он умер от стрелы Келеборна — глупо, случайно, в стычке с ничтожным патрулём. Я собрал его прах в ладонях и три дня вырезал из чёрного аметиста форму, достойную его духа. Когда я вдохнул в камень часть своей сущности, новое тело Майрона восстало — нежить с глазами как расплавленное золото. «Ты больше не раб, — сказал я, чувствуя, как флер нашей связи жжёт мне душу, — ты вечность моей воли». Но когда он склонил голову, я поймал себя на мысли: если бы Эру предложил мне отказаться от Великой Единой Песни ради сохранения этого мгновения — я бы заколебался. И так, Майрон стал моим верным слугой, и вместе мы начали творить великие дела в Средиземье. Он был искусен в ремесле, и его знания, полученные от Ауле, оказались бесценными для меня. Мы трудились вместе, создавая новые формы и структуры, которые должны были стать основой моего царства. Майрон был моей правой рукой, и я видел в нем отражение собственной мощи и амбиций. Мы начали с создания крепостей и оружия, которые должны были помочь мне установить контроль над Средиземьем. Майрон использовал свои навыки, чтобы создавать мощные артефакты, которые усиливали мою власть. Мы работали не покладая рук, и наши творения становились все более сложными и мощными. Майрон был не только моим слугой, но и моим союзником, и я доверял ему как никому другому. Но даже в этом союзе я видел, что Майрон борется с внутренними демонами. Он был разрываем между своей преданностью мне и своей жаждой власти. Я видел, как он мучился от того, что стал тёмным, и как его тяга к истязаниям других росла. Но я знал, что он будет верен мне, пока я держу его в узде. Я не признавал слабостей, пока не осознал, что стал искать его взгляд после каждой битвы. Майрон, теперь заключённый в тело из чёрного аметиста, перестал стареть — но начал меняться иначе. Его шрамы светились руническими письменами, когда он разрывал доспехи нуменорцев, а при виде пленных эльфийских детей в его глазах вспыхивали молнии, не отражение моей воли, а его собственный гнев. Однажды ночью у стен Ангбанда он осмелился прервать мои размышления: — Что если вместо тени, мы станем пламенем? Сжечь корни Нуменора, а не только их ветви? — Рука моя сжала его горло, но вместо страха на его лице я увидел… одобрение. Он жаждал бросить мне вызов. Когда Глаурунг пал от меча Турина, именно Майрон собрал чешую дракона и выковал из неё мою новую кирасу. — Власть — это не щит, — прошептал он, вплетая в доспех заклятья распада, — а яд, который съедает тех, кто посмеет к ней прикоснуться. Впервые за эпохи я засмеялся не от жестокости, а от гордости. Но всё оборвалось, когда он исчез перед Вратами Моря. Манвэ послал орлов с цепями из чистого света, и Майрон, мой Майрон, шагнул навстречу им с криком: — Не ваша воля решает судьбу Арды! Я наблюдал, как его «каменная» плоть разрывалась, обнажая феа, что когда-то молила о величии. Когда прах его вновь коснулся моих ладоней, я ощутил боль — не физическую, а ненужный дар Эру. Я собрал его осколки в ладонях, и они впились в плоть, как голодные пиявки. Кровь чёрная, густая, пахнущая пеплом Ангбанда сочилась сквозь трещины, сплетая карту наших былых побед. — Ты хотел стать пламенем, — прошептал я, сжимая осколки, пока они не воспели древний гимн Круга Мира, — так сожги же меня изнутри. Его голос вернулся через тысячелетие — не из праха, а из зияющей раны в куполе ночи. — Ты ошибся, Повелитель, — звучало эхо, превращавшее моих орков в камень, — я не наследник. Я — тень твоего страха обрести равного. Арда содрогнулась, когда я вонзил клинок, выкованный из его осколков, в основание Эред Луин. Горы взвыли голосом Майрона. Он был везде: в рокоте лавы под Мордором, в шёпоте паучьего шёлка Шелоб, в пульсации Арды. Последний осколок я носил у сердца. Иногда, когда Нэссител нюхает воздух у моего трона, она рычит на него, как на соперника. — Ты всё ещё здесь, — говорю я, ощущая, как острые грани в груди смеются, — потому что я позволил. Ложь сладка, как вино из слез Тингола. Но сегодня, когда западный ветер принес запах моря из Нуменора, осколок дрогнул. На стене чертога проступили строки на забытом языке: — Ты боишься, что я выберу свободу. Но я выбрал её еще тогда, сорвав головной убор Эонвэ. Я раздавил письмена, но они продолжились на моей ладони. На этот раз — его почерк. Он явился ко мне в час, когда тени Валинора протянулись до самых стен Ангбанда — уже не Майрон, не осколок, а Саурон, облечённый в плоть из звёздной пыли и клятвопреступлений. Его доспехи сверкали золотом Нуменора, а в руке он сжимал серебряный скипетр с кристаллом, в котором пульсировало моё собственное дыхание. — Ты не оставил мне выбора, — произнёс он, и в его голосе звенела мелодия, которую я когда-то вплел в его душу. — Я должен спасти Арду от тебя. Даже если это значит спасти тебя от себя. Он предал меня цветком. Чёрным цветком Ириона, выросшим из капли моей крови, пролитой в день его первого воскрешения. Когда я прижал венчик к губам, яд пронзил душу, разорвав связь с материей. Валар набросились, как псы, цепляясь крючьями из света за моё распадающееся тело. — Любовь — лучшая петля, — шептал Саурон, наблюдая, как меня тащат к Пропасти, — она заставляет палача целовать топор. Но он не учёл одного — я сам пожелал падения. Когда бездна поглотила меня, последним, что я увидел, было его лицо: совершенное, властное, со шрамом на левой скуле, где когда-то пробила его кожу стрела. Он стоял, сжимая кольцо, которое было сплетено из моих волос. Теперь Саурон правит руинами. Он строит новые крепости на костях моих драконов и называет это «исцелением». Но по ночам, когда его рабы слышат, как он кричит имя «Мелькор» в пустые залы Барад-дура, они шепчутся, что это не гнев, а мольба. А в Пустоте я собираюсь по капле — из его снов, из его страха одиночества, из той части его души, что до сих пор жаждет моего одобрения. Мы ещё споём нашу Песню до конца. Я знаю, что его путь не закончится, и что он еще вернется ко мне, ибо тьма, которую я вложил в него, никогда не исчезнет.