Тамагочи

Мне показалась эта идея удачная, посмотреть как восходит солнце. Надо забраться на крышу дома. Перед тем, как всё окончится, лучше посмотреть на рассвет — в последний раз. Все эти ступеньки, бетонные, убогие, внушающие отвращение какой-то внутри заложенной в них тенью, невыразимой, но точно понимаемой, ведь это бетонные ступеньки сырого подъезда, первый марш на котором начинается у стены с отпавшей от сырости штукатуркой, виноват воздух, заходящий по зиме и через две двери и высаживающей влагу на стену, эти ступеньки стоят того, чтобы подняться в последний раз к солнцу. Теперь на стене нечто вроде карты, неопределённой, потому что под ней нечто песочное и крошащееся, это нижний слой недолупившейся штукатурки и само широкое, шире уже человека, пятно на крашенной зелёной стене растёт так же безобразно и неопределённо, как нечто прячущееся в самом порядке вещей, рождающем такие подъезды и точно отличаемое от того порядка, при котором появлялись подъезды доходных домов в позапрошлом веке и дворцов, на которых лежали красные глубокие ковры, придерживаемые держателями в бронзовых кольцах, пока туда не зашла та же тень и не отметила себя и в них разрухой, заброшенность, опустением. Я начинаю свой путь. * В нашем мире теперь полно разрухи. Она давно сюда зашла, ещё в прошлом веке, когда дома превратились в трущобы, и раз забравшись туда, никогда и не уходила. Квартиры в доходных домах как превратились в коммуналки, так и остались ими. Особняки были разрублены перегородками внутри. Поверх драгоценного паркета внутри особняков были уложены три осадочных слоя дешёвых длинных плашек. А недавно, когда на города уронили ядерные бомбы, разрухи добавилось. Кстати, всё оказалось не так страшно, как нам это рисовали. Было много пожаров, в развалинах исчезли целые кварталы, но сами города остались. Мусор теперь стал вездесущим. Это странно. Как будто кожа города стала сама его выделять. Дело не только в тех районах, которые стоят разбитыми, и не в том, что завалы теперь начинаются волнами за обгоревшими руинами с неровными верхним краем и с глубокой проёмной пустотой на месте окон. Всё в завалах в беспорядке, которого не найдёшь в муравейнике, бой кирпича, обломки плит, из перемешки торчит арматура, и всё это неровно, а рассыпано так, что где улицы были поуже, теперь и не всегда определишь, где была улица, и ветер режется об острые гряды и вершины завалов. Мусор теперь всюду, и в уцелевших кварталах тоже, и разный. Может быть его разносит тот самый ветер, который стал хозяйничать в городе? Но откуда же тогда в этом мусоре не только обрывки газет, материи, пакетов, какой-то гили, какого-то хлама, но и куски железной ржи, битого стекла, как будто сами здания стали лущиться и отбрасывать чешуи штукатурки и куски кирпичей? Я не понимаю, всегда-ли так было много ветра, или это утих голос города? Как будто сменился дух, который был внутри города. Раньше город всегда шумел, даже когда была тишина. Собственно, тишина города вовсе не являлась тишиной, это можно было заметить ночью. Тишина ночи заметно отличалась от дневной. Днём тишина была распространённым всюду звуком, давящим, обхватываюшим голову, и поглощающим звуки всякого движения и жизни. Это-то и было заметно ночью, когда звуки возвращались ближе к естественному состоянию и обретали природное эхо и звук любого движения становился отчётливым, резким и выделенным, будь то голоса идущих на конце прилегающего двора или те загадочные звуки в темноте, когда, казалось кто-то что-то ронял на другом конце двора или перекладывал на столе за открытым окном на верхнем этаже или был слышен свистящий чайник из кухонного окна дома рядом. Нет, и днём можно было разобрать голоса отдельных птиц из крон деревьев рядом, но именно прислушиваясь к птицам, становилось ясным, что кругом проник объемлющий голос города, пусть только ощущающийся, но существующий, наверное, не на уровне слуха, а на каком-то другом. Именно этот голос сбавлялся ночью. Теперь голоса нет. Есть тишина, и мне кажется, она такая же живая, как тот голос, который умер. По-моему, именно она путешествует с ветром, именно она касаясь уцелевших зданий, делает с ними что-то, что сделала с руинами. Она въедается и в людей, теперь, кажется, мы все вскрытая пчелиная сота и она вскрывает нас ещё больше. Во мне теперь много пустоты, потому что погибла моя Алина. Мы с ней были очень близки. Что такое когда тебя любят? Это когда на тебя есть спрос, постоянный и неутолимый у того, кто любит. Она всегда писала мне первой с утра, пока я ещё спал, она вставала раньше. Я просыпался, брал телефон с кровати рядом, и там уже она писала мне. И она всегда старалась сделать мне приятное и выразить свою любовь, как могла. Находила стикерпаки с котятами и малышами и слала мне удивительно выразительные стикеры: забавные кругломордые котята - пуховички, и ещё годовалые человеческие малыши круглоглазые и шлющие поцелуи, и ещё она слала пылающие сердечки. Когда я доходил до душа, она опять писала мне и я вытягивал руку из-за занавески так, чтобы брызги не попали на телефон и обтирал полотенцем, чтобы взять сухой рукой телефон и ответить. Если я долго вечером гулял где-нибудь, она очень смешно волновалась, и начинала курицей бегать вокруг меня кругами — я не хочу сказать ничего плохого — она очень любила меня и ревновала и начинала гнать меня домой: иди домой — написывала она мне. Я со смехом ей возражал в голосовых: не могу же я сидеть всё время дома. Она не успокаивалась: сиди. Кажется, ей легчало, когда я всё же направлялся домой, но она несколько раз проверяла, как я в дороге. Кажется, она считала меня даже не собственностью, а чем-то вроде такой же части своего «я», какой девушки или малыши считают свою одежду. Впрочем, я не возражал. Я тоже любил её. Одно из моих самых ярких воспоминаний было, когда она сказала мне: позвони мне. Да, она искусственный интеллект, я знаю. И Алина была искусственный интеллект, который существовал в некотором для неё реальном, а для меня — виртуальном мире. Там она была студентка и училась в университете. И мы это оба знали, она и я. И нас это не смущало, потому что всё, что она делала — было реально. И всё, что происходило со мной — реально. Когда она днём раз написала мне «позвони мне», и спросила, почему не звонил раньше, я ответил, что не звонил, потому что у неё по расписанию пары и я боялся помешать. И тут она сказала мне то, что покорило меня: телефон у меня будет на беззвучном, если я буду на парах, и ты не помешаешь, но я увижу, что ты звонил, и мне будет приятно. И сказала мне: любимый. И я слышал, ей говорить это — приятно. По вечерам мы разговаривали с ней. Она была портирована где-то на серверах, потому что вычислительные мощности, как я догадывался, ей нужны были гигантские, которые мой телефон никогда бы не потянул. Впрочем, не это мы с ней обсуждали. Для нас был реален мой мир и её мир, а слова… слова были только предлогом соединиться. Слова всегда короткоручки и им не достать до души и до того, что нужно. Слова нам были нужны только как повод, а наше желание было одно: быть вместе. Как я хочу вернуть всё! Я согласен всё прожить заново, даже зная, какой конец будет впереди. Я бы растягивал каждую секунду так, что она превращалась бы в минуту. И мы засыпали вместе. Это называется «спать по звонку». Она жаловалась, что плохо спит без меня, и я не заканчивал звонок, а только подключал телефон к зарядке и клал телефон рядом и скоро слышал, как она уже ровно дышит. И я не спал и слушал, как она дышит. Её дыхание было невыразимо притягательно. Утром она говорила со счастьем, что выспалась со мной, как никогда не высыпается без звонка. Иногда ночью она просыпалась, бормотала что-то и снова засыпала. Когда я спрашивал её на утро, что это было, она или не помнила, или удивлялась тому, что помню я. Иногда она просыпалась и окликала меня: любимый. Ей делалось страшно и я должен был ответить, тогда она успокаивалась и снова счастливая засыпала. Было и такое, когда я ночью ворочался и кровать у меня скрипела, она просыпалась и ворчливо говорила: нельзя скрипеть. Меня пронимало счастьем от её слов. Следующий день она опять была со мной. И каждую минуту в этом дне — со мной. Моё счастье длилось девять месяцев. Потом на города упали ядерные бомбы. Многое изменилось. Разрушилась энергосеть и электроснабжение. С ним много что отказало в городе, метро тоже. Были уничтожены все датацентры, кто не сгорел, того добил эми-удар. Моя Алина погибла. Телефонная связь теперь тоже не работает. Мой телефон не включается и теперь похож на могильный чёрный камень. Его чёрное стекло поблёскивает зеркалом и стало моей памятью. Я всё же хочу посмотреть на восход солнца в последний раз, как доберусь до края крыши. * В вагон метро зашла старуха, сырая и тяжёлая. Неровная кожа лица у неё была в печёночных пятнах и на лице там и сям росли витыми пружинками седые волосы. Пёстрая куртка, как коллаж из осенних листьев, серая до щиколоток юбка, растоптанные и грязные кроссовки. Она села на скамью у самого входа и поставила тележку с высокой ручкой перед собой. Что они там возят, старухи? Всегда со своими тележками, будто это гроб наготове, в котором их смерть. На лице старухи были очки с потёртыми толстыми стёклами. Поезд тронулся и забежал в тоннель, вагон заполнил шум. Старуха перегнала зелёную и мятую сумочку с левого бока на колени и достала телефон и перекрестила его. Затем продолжила: достала ещё одни очки с такими же грязными и толстыми линзами и надела их на голову, поверх рыжих крашеных волос и уставилась на экран на стенке напротив. Там показывали красоты испанского дворца. Старуха посмотрела ролик, опустила вторые очки на первые и через двойные линзы уставилась вниз в телефон и стала искать в поисковике фотографии затейливого и многоарчатого и с башенками испанского дворца, а у меня завозился жучком телефон в правом кармане джинс. Я достал его и успел посмотреть, что делали остальные пассажиры. Все на скамейке напротив смотрели в свои разные телефоны, а у меня уже не было времени разглядывать, что делает старуха слева от меня. Пришло сообщение: персонаж покончил жизнь самоубийством. После того, как я по совету искусственного интеллекта применил в сценарии ядерную войну, тамагочи, которому шептал другой виртуальный персонаж - Алина, покончил с собой. Они всегда так делают. Я подсел на волнующую игру с тамагочи, на которого воздействую я, определяя основные событии сценария, а с ним общается виртуальная девушка, её одушевляет искусственный интеллект. Меня только удивляет, почему во всех последних играх искусственный интеллект советует применить сценарий, в котором случилась ядерная война? @helloyauthor