Том 2: Глава 14. Свити Белль и Песнь Смерти

Прохладная, освежающая вода брызнула Флёр в лицо, мыльными ручейками стекая по шее, спине и бокам. Усталая дрожь пробежала по измученным ногам, и единорожка прислонилась к мраморным плиткам в поисках опоры. Сквозь ее белоснежную шерсть просвечивали темно-бордовые синяки, свидетельствующие о неделе беспрестанных тренировок под руководством принцессы Луны. Выдающаяся воительница, олицетворение рыцарства, которая романтизировалось на протяжении всей истории пони, Луна была именно такой, какой Флёр мечтала стать, когда была юной кобылкой. Ее уроки были прямолинейными, честными и выверенными. Скольких пони Луна обучила за эти столетия? Сотни? Тысячи? Флёр пожалела, что не была моложе лет на десять. Может быть, тогда у нее было бы достаточно времени, чтобы подготовиться к битве с Алголь. А в настоящий момент единорожка не могла счесть себя и новичком, даже с натяжкой. Без Афины о победе над Алголь не стоило и мечтать, даже выживание в дуэли являлось очень сомнительным. − Au moins, je rembourserai ma dette, − вздохнула Флёр, поворачивая краны, чтобы перекрыть воду. Морщась, она промокнула шерсть. У нее едва хватало сил удерживать магией полотенце, не говоря уже о применении косметического заклинания для сушки. Собрав гриву в пучок, вместо того чтобы расчесать ее, Флёр вышла из ванной. Когда она вошла в комнату, доктор Таймли встретил ее с открытой медицинской сумкой с тониками, настойками и бинтами. Каждый вечер, когда он ухаживал за ней, в голосе жеребца отчетливо слышалось неудовольствие. − Это полное безумие, − проворчал доктор, ощупывая Флёр, чтобы найти самые сильные синяки. Несколько новых на плечах действительно саднили, они появились, когда Луна бросила ее через весь тренировочный зал. − Не могу себе представить, что нашлась кобыла, настолько бессердечная, что спровоцировала леди Дэш на дуэль, а вы оказались настолько глупы, что заняли ее место. И при этом всю ситуацию не замяли! Принцессам и императрице давно следовало положить этому конец. Флёр вздохнула и предпочла промолчать, чтобы не возобновлять спор, который у них повторялся каждую ночь с тех пор, как было объявлено о дуэли. Жеребец знал, что она в ловушке, как и Рэйнбоу. После публичного оскорбления, даже если бы Рэйнбоу принесла извинения, Алголь не смогла бы их принять, не потеряв при этом авторитета при дворе Зебрики. Даже в Эквестрии, где дуэли, к счастью, были крайне редки, решить все мирным путем, не потеряв при этом лица, было бы сложно. − К сожалению, меня не будет рядом, чтобы собрать вас воедино, − продолжил Таймли, впервые поднимая новую тему. − Всего несколько часов назад Харди получил приказ через свечу как можно скорее возвращаться в Эквестрию. На корабле царит суматоха: пополняют запасы воды, отзывают отдыхающих на берегу, лодки снуют туда-сюда, все спешат, спешат, спешат, провалиться в Тартар этим лентяям. Я должен явиться на борт, как только закончу здесь, и попрощаюсь с принцессой Твайлайт. Колкость о том, что Таймли сбегает на «Беллерофоне», вертелась у Флёр на языке, но озвучена не была. Они были недостаточно близко знакомы для такой личной шутки. После того, как доктор закончил, они тепло попрощались, пообещав встретиться снова в Кантерлоте. Прошло всего несколько минут, прежде чем в дверь постучали и на пороге появилась пони из детства единорожки. Трехцветная грива − бело-красно-голубая − беспорядочными локонами ниспадала на короткую шею кобылы. Ее метка в виде геральдической лилии была почти идентична метке самой Флёр, но там, где у нее было три золотых цветка, у кобылы был только один, крупный. В больших карих глазах кобылы отсутствовал юмор или радость. − Ноблесс? − единорожка чуть не разинула рот, на мгновение по ее лицу пробежала тень удивления. Она быстро овладела своими эмоциями или, по крайней мере, их внешним выражением. На мгновение губы вновь прибывшей тронула легкая улыбка. − Mon amie, comme toi? − Bien, − ответила Флёр без особой уверенности. Все еще заметные синяки и резкий аромат мазей были красноречивее всяких слов. − Что ты здесь делаешь? С Ноблесс, которая была агентом сената и отстаивала его и, в несколько меньшей степени, интересы самой Пранции, они не раз встречались в зарубежных поездках. Многие сочли бы Ноблесс «шпионкой», но ее таланты были больше связаны с передачей информации и манипулированием другими пони в свою пользу. − Сенат в ярости из-за Эквестрии, − объяснила кобыла, медленно обходя комнату и с одинаковым подозрением осматривая каждый угол и занавеску. − И из-за тебя тоже. Когда ты больше всего нужна сенату в Кантерлоте, ты шляешься по Зебрике, изображая из себя рыцаря. Желудок Флёр сжался, и она тихо выругалась. Она была так поглощена своими проблемами, что вопрос о том, что случилось в Пранции, даже не приходил ей в голову. Теперь, когда эта идея была озвучена, на единорожку обрушился целый каскад мыслей. В Эквестрии остался только ее секретарь. Достойный жеребец, но о нем нельзя было сказать, что он обладает талантом к ведению сложных переговоров. Сенат будет требовать ответов, а свечи гореть, пересылая письма туда и обратно через океан. И это были далеко не худшие мысли. Флёр представила себе долины, леса и травянистые холмы своей родины после битвы, подобной той, что она наблюдала на Марелантисе, когда Амон напал на нее. Дрожь пробежала у нее по спине при воспоминании о ужасающей морде демона, когда он терзал ее душу, высасывая воздух из легких. − Сколько вреда причинила Фауст? − спросила единорожка, почти не желая получить ответ. − Фауст? − Ноблесс приподняла бровь и фыркнула. − В отчетах, которые я видела, говорится, что на Пранцию напала Селестия. Однако никто не может понять, почему, и это вызывает еще большую путаницу. Вот уже почти месяц на меня обрушивается шквал писем. Просьбы о предоставлении информации остаются без ответа. Когда я увидела тебя на приеме в честь принцессы Твайлайт, я была потрясена и испытала облегчение. Это объясняет, почему со связью возникли проблемы. Сенату потребовалось больше недели, чтобы обработать мои сообщения и передать приказы. Ты знаешь, почему принцесса Селестия напала на Пранцию? − Селестия? Non, Ce n’était pas elle qui avait attaqué! − поспешно ответила Флёр. − Oui, она была там, но в битве участвовала Фауст. Позвав служанку, чтобы та принесла чай, единорожка пригласила Ноблесс присесть и рассказала обо всем, что произошло с тех пор, как она узнала, что в ней поселился дух Афины. Она не упускала ни одной детали, ни большой, ни маленькой. Вначале на лице Ноблесс играла довольная улыбка, как у пони, слушающей детские небылицы. Улыбка быстро растаяла, сменившись задумчивым выражением. Кобыла молча слушала, как Флёр рассказывала о встрече с Левиафан, битве при Марелантисе и спасении Фауст от Королевы Зависти. Она наклонилась ближе, когда единорожка дошла до событий той ночи, когда Селестия появилась на «Беллерофоне», а Фауст едва цеплялась за жизнь. Ночь и день, проведенные в таком беспокойстве, а затем смерть Фауст и последующее возрождение благодаря Твайлайт. Когда она закончила, Флёр подождала, что ответит Ноблесс. Ее подруга молчала, закрыв глаза, обдумывая все услышанное. Наконец она спросила: − Кому ты верна, Флёр? Застигнутая врасплох нелепым вопросом, единорожка не сразу ответила. − Пранции, − произнесла она со спокойной уверенностью. − Но я считаю этих пони друзьями. Леди Дэш спасла мне жизнь в Марелантисе, и я должна отплатить ей. − Даже если это означает разрушение потенциального союза между Пранцией и Зебрикой? − Ноблесс наклонилась вперед, в ее глазах появился хищный блеск. − Pardon? − Убийство нашего посла в Эквестрии первым советником Императрицы или наоборот будет иметь последствия. Я слишком хорошо знаю тебя, Флёр. Ты не боец, в то время как я пробыла в Зебрике достаточно долго, чтобы видеть Алголь в двух других поединках. Она убьет тебя. Слегка разозлившись, единорожка фыркнула: − Принцесса Луна помогает мне избежать такого исхода. В голосе Флер было мало уверенности. Она знала, что ее шансы в лучшем случае невелики. − Ты хочешь погубить свою жизнь из-за гордости эквестрийцев? Ты − тот ответ, который нужен Пранции! Разрушения на юге страны стали суровым напоминанием о том, что пони для аликорнов − ничто, а Селестия пыталась внушить диску ложное чувство безопасности! − Ноблесс со стуком поставила чашку с чаем на стол. − Разве ты не видишь? В тебе есть сила аликорна! Ты можешь вернуть Пранции ее законное величие! Если ты снова сможешь получить доступ к этой силе, для тебя не будет ничего невозможного. Флёр печально покачала головой, сердце замерло у нее в груди. − Какой бы силой я ни обладала, она была позаимствована у Афины, а ее больше нет. Теперь лучший способ, которым я могу послужить Пранции, − это показать Эквестрии, что мы не держим зла за то, что случилось с нашими землями. Ноблесс фыркнула и резко встала. Она быстро успокоилась и издала долгий хриплый выдох через нос. − Это очень опасный план, Флёр. Кобыла направилась к двери. − У меня нет полномочий указывать тебе, что делать, просто будь осторожна, − добавила она, прежде чем оставить единорожку наедине с ее мыслями. Оставшись одна, Флёр почувствовала, что ее сердце и мысли в смятении. Не в силах успокоиться, она расхаживала взад-вперед по комнате, размышляя обо всем сказанном. Ей хотелось, чтобы рядом был Таймли. Его совет оказался бесценным во время путешествия. Из окна она смотрела вниз, на «Беллерофон», корабль, который снимался с якоря. Через несколько минут ему предстояло выйти на внешний рейд и там дождаться последних пони, сошедших на берег, прежде чем отплыть с вечерним приливом. Чуть дальше она могла разглядеть сквозь дымку белые башни парусов еще одного корабля. Судя по тому, как он наклонился, этот корабль уже направлялся на запад. Без подзорной трубы вымпел было не разобрать. Но, взглянув на гавань, Флёр заподозрила, что это «Принцесса Платинум», и теперь между «Санта-Исабель» и концом причальной стенки образовалось пустое пространство. Странное зрелище − видеть бок о бок четыре линейных корабля воюющих стран, стоящих на якоре. Флёр подозревала, что корабли Пранции и Эспонии тоже скоро отправятся в путь, увозя дипломатов. Было странно, что Флёр до сих пор не встречалась ни с кем из других послов. Конечно, ее роль в Зебрике была строго неофициальной, как подчеркнула Ноблесс. Но они должны были вращаться в схожих социальных кругах. За исключением того, что все время единорожки после первой встречи было поглощено подготовкой к дуэли. Проклятая дуэль, которая, казалось, никогда не состоится. Флёр раздраженно дернула хвостом. Решив прогуляться, а не продолжать томиться в своей комнате, единорожка зашагала прочь, не имея четкого представления, куда направляется. Она наугад следовала за поворотами, все еще перебирая в памяти события того времени, когда она была одержима Афиной. Погрузившись в старые воспоминания, она расплылась в глупой улыбке, вспомнив о Фэнси Пантсе. Муж с трудом узнал бы ее сейчас! Она слишком сильно изменилась за последние пару месяцев. Погруженная в воспоминания, Флёр не осознавала, что забрела в недостроенное крыло дворца, пока чуть не споткнулась о ведро с молотками и стамесками. Стряхнув с себя оцепенение, она огляделась и поняла, что теперь заблудилась не только в мыслях. Пройдя назад, она так и не поняла, как вернуться в гостевое крыло, а зебр, у которых можно было бы спросить дорогу, поблизости не было. В воздухе повисла давящая тишина пребывания в запретном месте. Прикусив щеку и пытаясь решить, как лучше вернуться в нужное крыло, Флёр услышала скрежет и стук копыт по камню. Метнувшись в сторону, она вошла в темную комнату. Несколько ящиков стояли штабелями в стороне, в то время как большая часть комнаты была погружена в тень, лишь узкий луч золотистого света освещал небольшое расстояние от двери. Стыд от того, что она прячется как кобылка, попавшаяся с копытцем в банке с печеньем, обжег ее щеки. Прятаться было нелепо и глупо. У нее не было причин прятаться. И все же мысль о том, что ее могут поймать, заставляла сердце учащенно биться, а уши прижиматься к голове. Выглянув из-за двери, Флёр ждала, пока зебра пройдет мимо. И ждала. И ждала. Нахмурившись от страха, единорожка пробормотала ругательство и начала высовывать нос за дверь, когда за ее спиной загремели цепи. Взвизгнув, Флёр развернулась и автоматически приняла защитную стойку. − Ты настоящая? − спросил кто-то из мрачных глубин, цепи снова загремели, прежде чем в свете, падающем через дверь, появилось поразительно красивое нежно-голубое лицо. Фиалковые глаза скользнули по единорожке, отчаяние в равной мере осветило их темную сердцевину. Спутанные пряди фиолетово-черной гривы беспорядочно падали на худые щеки. − Или еще один призрак безумия? Осторожно подобравшись поближе, Флёр обратила внимание на толстые железные цепи, прикрепленные к ошейнику, кандалы на ногах и большие крылья. Они безвольно свисали, как будто кобыле стоило больших усилий прижать их к бокам. − Кто ты? Почему ты в этой... тюрьме? − спросила единорожка. − Я могу задать тебе те же вопросы, − глаза кобылы снова скользнули по лицу Флёр, а затем распахнулись. − Подожди, я знаю тебя! Точно, Флёр де Лис, наследница потрепанного трона Афины. Я была в Марелантисе и присматривала за тобой после поражения Левиафан, и госпожа вернула меня к сестрам. Кажется, что мы разговаривали на «Беллерофоне» целую вечность назад. Ты была одной из немногих пони, которые могли слышать меня и моих сестер. Не считая госпожи, конечно. У Флёр пересохло во рту, и она продолжила рассматривать кобылу. − Кто ты? − единорожка спросила снова, ее тон был мягче, более подозрительный. Взмахнув своими огромными крыльями, кобыла вздохнула и сказала: − Ты бы меня не узнала, хотя мы встречались раньше. Я Сириус, Огненная Звезда. Ничто не могло быть более шокирующим. Но в словах не было и намека на обман, спокойное выражение лица кобылы говорило о том, что она сама верит в то, что говорит. Прежде чем Флёр смогла сформулировать следующий вопрос, из-за двери донесся знакомый певучий голос. − Это моя сестра, − прошипела Сириус. − Прячься! Она не должна тебя увидеть. Оглядевшись, Флёр метнулась за накрытый брезентом ящик. Вжавшись в тень между ящиком и стеной, она едва могла видеть дверь и Сириус. Единорожка затаила дыхание, и по ее ногам пробежала легкая дрожь. Алголь вприпрыжку влетела в комнату, держа на голове тарелку с вафлями. Небрежным пинком она закрыла дверь и поставила тарелку на стол рядом с Сириус. Толстый слой пыли покрывал черную пегаску, при каждом шаге она поднимала большие клубы, а когда встряхнула головой, поднялось целое облако песка. Тяжелый запах шафрана и специй защекотал Флер нос, и она чуть не чихнула. − Привет, дорогая сестренка, я принесла тебе поесть. Сириус фыркнула и сбросила тарелку со стола. Вздохнув, Алголь взяла яичный рулет. Откусывая, она произнесла: − Тебе нужно научиться правильно питаться. Иначе ты зачахнешь. Мы всего лишь частично бессмертны. Наша магия поможет нам выжить, но жизнь и здоровье − это разные вещи. Поверь мне, мои слова − золото. − Почему, Алголь, почему ты ввязываешься во все эти проблемы? Почему держишь меня в плену? − Проблемы? Вряд ли, − пегаска разразилась тихим хихиканьем. − Что касается «почему», то ты действительно хочешь знать? Должна ли я подробно изложить все свои планы? Устроить монолог? Возможно, в форме песни? Какую-нибудь грандиозную арию? Нет, дорогая сестра, это было бы бессмысленно. Так... туманно, тонко и бесцветно. Совсем бессмысленно. Ты все еще носишь цепи нашей так называемой «госпожи», в то время как я стремлюсь стать свободной. − Единственные цепи, которые я вижу, это вот эти, − Сириус покачала крыльями, издавая звон железных звеньев, приковывающих ее к месту. Закатив глаза, Алголь нетерпеливо постучала копытом. − Существует так много разных видов цепей, дорогая сестра. Железные цепи, серебряные цепи, цепи для сердец и цепи для душ. Что... Грохот упавшего молотка наполнил комнату ужасным грохотом. Флёр стояла, окаменев, и смотрела поверх спины на молоток, который случайно смахнула хвостом. Обернувшись, единорожка оказалась нос к носу с Алголь. Демоническая Звезда улыбалась как ненормальная. − Еще не время для нашей дуэли, − проворковала пегаска и потрепала Флер по щеке крылом, покрытым темным эфиром. Перед глазами единорожки вспыхнули искры, и комната закружилась вокруг нее. В последние мгновения перед тем, как ее поглотила тьма, она услышала, как Сириус зовет ее по имени, а затем ничего. Какое-то время она плыла как в тумане. Кто-то продолжал повторять ее имя, снова и снова, но Флёр не могла разобрать, кто именно. Свет окружил ее, заключил в теплые объятия, и на краткий миг туман расступился, открыв залитый солнцем геянский храм. Так же быстро туман снова сомкнулся вокруг единорожки, и тепло ушло, оставив ее в холоде и одиночестве. Вздрогнув, она резко подняла голову. В глазах защипало, словно в них насыпали песка, а шея затекла из-за того, что она уснула, согнув ее под странным углом. Солнечный свет пробивался сквозь занавески ее покоев, вызывая острую пульсирующую боль в основании черепа. Застонав, единорожка обхватила голову копытами и попыталась осмыслить происходящее. Последнее, что она помнила, был разговор с Ноблесс, за которым последовало... ничего. Она даже не была уверена, какой сегодня день, как она добралась до постели или что-либо еще произошедшее до этой минуты. Только фрагменты образов, звуков и запахов, таких как коридор, аромат шафрана и короткая холодная темнота. − Чего они в чай намешали? − Флёр застонала и с шипением втянула воздух, когда слова, как оказалось, усилили боль, словно масло, подлитое в огонь. Теплый душ помог лишь отчасти. Настойки, оставленные доктором, оказались чуть более действенными. К тому времени, как принцесса Луна вошла в комнату, голова болела лишь чуть-чуть. − Пойдем, Флёр де Лис, нас ждет арена для дуэлей. Надеюсь, ты достаточно отдохнула, так как тебе понадобится каждая капля сил и вся твоя сообразительность. Во рту внезапно пересохло, и единорожка почувствовала себя еще хуже, чем когда проснулась. Она обвела комнату долгим печальным взглядом, остановившись на Эгиде и Палладе, щит и копье которых так и стояли на своих местах рядом с кроватью. Расправив плечи, смирившись с тем, что уготовила ей Судьба, Флёр последовала за Луной к колизею.

***

Гильда стояла на границе между золотыми равнинами и тенистыми джунглями. Граница была идеально прямой, словно какое-то гигантское существо прочертило линию по всей земле и постановило, что лес и саванна должны находиться по разные стороны и никогда не пересекаться. Влажные, землистые тона разложения и дикости смешивались с теплыми специями и сухой пылью, стелющимися по равнине. Легкий ветерок овевал залитые звездным светом луга и ласкал верхушки одиноких деревьев, разбросанных в саванне. Даже ночью там было видно дальше, чем в большинстве других мест, а дымка горизонта была слабее. На северо-западе, среди равнинных лугов, виднелись костры армейского лагеря. Вдалеке, на востоке, едва можно было различить очертания Килигриффонджаро. Между ними мерцали огни деревень и городов. − Он зовет тебя, − произнесла фениксийская предсказательница. Женщина вышла из джунглей и встала рядом с Гильдой. Кивнув, грифина скользнула обратно в джунгли. Она прошла мимо трех десятков воинов-фениксийцев, которые вызвались сопровождать Гильду и Зубу до края джунглей. Их лица были такими же невыразительными и непроницаемыми, как и всегда, но грифина уловила напряжение в воздухе, ощутимую тяжесть, как в момент перед решительным прыжком. Недалеко от них, в глубине джунглей, находился лагерь − унылая ложбина, скрытая высокими стволами и лианами. Там, в самом центре, на ложе из мха лежал Зубу, укрытый мягкими листьями. Оренда свернулась калачиком рядом с шаманом, положив подбородок ему на плечо. Лиса навострила уши и бросила на Гильду необычно мрачный взгляд. Грифина стояла на краю ложбины, в ее сердце бушевала буря противоречивых эмоций. Она знала Зубу так недолго, но он оставил в ней более глубокий след, чем кто-либо другой. Когда она увидела, как грудь жеребца поднялась в хриплом вздохе, Гильда решила, что он умер. Зубу хрипло кашлянул, и грифина вздохнула с облегчением. Еще нет. Подойдя к его ложу она произнесла: − Наставник, я пришла. Молочно-белые глаза шамана распахнулись, зрение окончательно покинуло его. Жеребец поискал ее взглядом, но не нашел. Вместо этого он слабо потянулся здоровым копытом. Гильда сжала его в когтистой лапе, и в хватке шамана осталось совсем немного силы. − Прости, ученица, Зубу не смог закончить твое обучение. Осталось так много всего, чему нужно научить, и так мало, − он попытался выдавить улыбку, но она была искажена болью. Стиснув зубы, чтобы справиться с нею, жеребец сделал неглубокий, успокаивающий вдох. − У тебя есть выбор. Продолжай свою месть или найди что-нибудь получше. − Мы это уже обсуждали, старый ты осел, − ответила грифина. В ее голосе не было злобы, но были игривые, грустные нотки, когда она боролась с эмоциями, подступавшими к горлу. − Кто-то должен забрать Талону подальше от этих грифонов. Зубу издал смешок, который перешел в кашель. − Я не об этой кобылке. Ты знала ее меньше суток. Я о твоей кузине. О Блинке. Гильда не стала спорить. Это было бы бесполезно, а шаману нужно беречь силы. − Ну, ты же будешь рядом и убедишься, что я поступаю правильно, − Гильда крепко сжала копыто жеребца и отказалась отпускать. − Нет, на этом мое путешествие заканчивается, − Зубу откинулся на лежанке и закрыл глаза. − Никаких великих сражений или самопожертвований. Просто старое тело наконец-то уступает природе. Как и должно закончиться. Зубу, мудрый и древний, доволен. Он молчал несколько минут, его грудь поднималась и опускалась от все более частых вдохов. Когда шаман снова заговорил, он обращался не к Гильде. − Оренда, моя самая старая подруга. Иди к Зекоре и Сефре. Они будут оберегать тебя, пока ты не найдешь себе нового партнера, − Зубу слабо провел копытом по щеке лисы, и она печально тявкнула. Его глаза закрылись, и с тихим последним вздохом шаман опустился на подстилку. Выгнувшись всем телом, подняв голову к звездам, Оренда издала невероятный звук, который не был ни воем, ни криком, но чем-то более ужасным для слуха. Душа кицунэ разорвалась там, где была связана с Зубу, и она передала это миру в мучительном плаче, который, казалось, длился целую вечность. Когда все закончилось, лиса исчезла, отправившись в туманные Зимние земли, начав следующий этап своего путешествия. Выражение лица Гильды оставалось невозмутимым, хотя сердце бешено колотилось в груди. Все инстинкты требовали от нее что-то делать. Но делать было нечего. Так скончался последний шаман рода Зебене.

***

Камень, раза в два больше самой единорожки, рухнул рядом со Свити, всего в нескольких сантиметрах от ее головы. Она лежала на спине, пот струился по лицу и бокам, и у нее едва хватило времени осознать, что она чуть не попалась. С приливом юной силы она откатилась в сторону, прежде чем второй такой же камень обрушился на то место, где она только что была. Глубокая тень накрыла кобылку, когда противник высоко взлетел, взмахнув сильными крыльями. В когтях он сжимал древко короткого копья, острие которого было там, где оно и гладиус единорожки упали за мгновение до того, как напарник грифона начал швырять в Свити камни. Кандалы на лапах грифона загремели, когда он подлетел к единорожке. Вскочив на копыта, та подхватила одолженный ей короткий широкий меч темной аурой. Тот метнулся в ее сторону, словно стальная вспышка. Завопив от гнева, несмотря на нарастающее изнеможение, Свити ударила грифона в челюсть плоской стороной клинка. Клюв и кость сломались с отвратительным треском. Грифон продолжал по инерции двигаться вперед, и лезвие оставило длинную рану на челюсти и плече. Горячая кровь брызнула на лицо единорожки и ослепила ее. Рухнув корчащейся кучей, грифон схватился за лицо. Задыхаясь на холодном горном воздухе, Свити развернулась к последнему грифону, смахивая кровь с глаз тыльной стороной копыта. Едва видя, она различила блеск приближающейся стали. Единорожка блокировала копье на расстоянии волоса от своего горла, крутанула и вогнала острие во влажную землю. Звякнула сталь, а затем раздался вскрик, за которым последовал тяжелый удар, когда клинок пронзил брюхо грифона. Вцепившись когтями во внутренности, которые стремились вывалиться в грязь, грифон корчился в быстро растущей луже крови. Тяжело дыша, Свити, пошатываясь, сделала несколько шагов, затем оперлась на меч, используя его как опору, чтобы не упасть. Из тени сбоку появились Скуталу с Эппл Блум, и эта парочка кинулась к единорожке. Они успели сделать всего несколько шагов, прежде чем их бросило на землю. На их шеях засверкали красным рабские ошейники. Стоявший за спинами ее подруг мастер рабов ухмылялся сквозь свой сломанный, изуродованный клюв. Его единственный глаз светился жестоким юмором, а темный язык метался, будто он был наполовину змеей. Тучный и бессердечный, он был всего лишь вторым самым ненавистным «пони», которого когда-либо встречала Свити. − Хорошо, теперь прикончи их, − скомандовал мастер, взмахом управляющего жезла указывая на раненых грифонов. Одним лишь словом он мог активировать рабский ошейник Свити, причиняя сильную боль, когда мышцы сокращались, а магия высасывалась. Больше, чем плети, единорожка боялась ошейника. Кобылка устало направилась к грифонам. Она ничего им не говорила. Ничего не чувствовала. Она ощущала себя пустой. Они смотрели на нее умоляющими, сломленными взглядами, безмолвно моля о пощаде. Свити чувствовала странное умиротворение, когда приставляла меч к груди грифонов, а затем опиралась на него, чтобы пронзить плоть и сердце. − Хорошая девочка, − промурлыкал надсмотрщик, указывая жезлом на кобылку. Вокруг ее рога вспыхнула железная полоса, и магия была блокирована. Свити ахнула и упала на колени, как будто ее ударили молотком по рогу. Насмехаясь над ее страданиями, надсмотрщик продел жезл в петлю на своем поясе. Издеваясь над Скуталу и Эппл Блум, когда те корчились и водили копытами по своим ошейникам, он все же отменил пытку. Продолжив обходить свои владения, мастер отрывисто приказал другим рабам навести порядок. Они бросились выполнять приказы, забрав гладиус Свити и оттащив тела к тележке, на которой уже были сложены другие трупы. У Южного Камня не было недостатка в новых рабах, поскольку их армии все дальше продвигались на север, грабя земли других гнездовий. Убитых единорожкой было легко заменить. Прыгая между Эппл Блум и Скуталу, Талона издала довольный визг. На ней были доспехи Скуталу, которые стали еще меньше, чтобы соответствовать крошечному телу. Дюрандаль подпрыгивал рядом с кобылкой, при каждом шаге ударяясь о землю концом новых, украшенных драгоценными камнями ножен. − Йей! Я была права! Я знала, что из тебя выйдет хороший чемпион, − Талона улыбнулась от уха до уха, не обращая внимания на мертвых грифонов. Талона была прямо как Даймонд Тиара, будь той два года и люби она кровавые игрища. Свити не ответила, только склонила голову в легком поклоне, который все же мог бы считаться поклоном. Она посмотрела на Дюрандаль, и ей захотелось найти в себе силы вырвать его. Покачиваясь на копытцах, готовая упасть, единорожка проговорила: − Если вашему божественному высочеству будет угодно, мне нужно восстановить силы, иначе я больше не смогу быть чьим-либо чемпионом. Слова скрипели у Свити во рту, сыпались из нее, как гравий, хотя и звучали приятно уважительными. Рубцы от порки за неуважение все еще не зажили после предыдущих язвительных ответов. Стоявший позади Талоны мастер рабов нахмурился, и его когти потянулись к многохвостому хлысту, висящему на поясе. Слегка нахмурившись, Талона заскулила и покачала головой. − Но я хочу посмотреть, как ты сражаешься! Сквозь ухмылку надсмотрщик издал короткий, визгливый смешок. Махнув лапой паре тощих, потрепанных существ, чтобы они подошли, он ответил: − Не волнуйтесь, принцесса, я позабочусь о том, чтобы эти пони устроили для вас хорошее представление. У Свити перехватило дыхание, и в этот момент она поняла, что сейчас умрет. Едва способная стоять, все еще страдающая от ран, полученных в Лемарии, с новыми синяками и травмами, она не могла продержаться больше нескольких секунд даже против самого измученного и слабого раба. Ее спас звон гонга, возвещающий о начале королевской аудиенции. Навострив уши, Талона издала довольное чириканье, как будто она сама была грифоном, и произнесла: − Ох, придется подраться позже. Мне нужно судить плохих грифонов. С этими словами кобылка-аликорн выскочила из загона для рабов и направилась в замок. Не дожидаясь никаких других противоречивых команд, Эппл Блум и Скуталу помогли Свити выбраться из загона и отвели ее в маленький чулан, который им выделили в помещении для прислуги. В нем едва хватало места для их лежанок, а дверь из тонкого дерева почти не защищала от холода, и, конечно, тут не было ни капли комфорта или уединения. Подруги действовали быстро и бесшумно, земнопони перевязывала Свити свежие порезы и смазывала синяки, в то время как пегаска с ведром воды и щеткой из грубой щетины мыла единорожку. Когда они закончили, ни одна из них не стала задерживаться, торопясь вернуться к Талоне, чтобы кобылка не расстроилась из-за отсутствия своих новых игрушек. Втайне Свити была рада, что ее подруг нет рядом. Она вжалась поглубже в комковатый соломенный матрас и крепко зажмурилась, отгоняя от себя образы последних мгновений жизни грифонов. Слезы покатились по щекам единорожки, когда ее охватила грусть. Она ненавидела одиночество, когда не к кому было повернуться, чтобы просто обнять, но одновременно презирала саму мысль о том, что кто-то увидит ее в таком смятении. Или узнает, что она сотворила. Скуталу с Эппл Блум нуждались чтобы она была сильной. Решительной. Непоколебимой в стремлении сохранить их в безопасности и здравом уме, даже когда диск казался совершенно безумным и безразличным. Позже у нее будет время оплакать свою невинность и жизни, которые она забрала. Яростный взмах копыта смахнул слезы, и Свити с глухим рычанием заставила себя успокоиться. Кто знает, когда Талона в следующий раз потребует, чтобы ее развлекли. Единорожка провалилась в сны. Мутные, изменчивые, тревожные сны. Призрачные лица появлялись из-под падающих грязных занавесей; Рэрити, алмазные псы, грифоны и другие мертвые гораздо дольше. Они кричали на нее. Выли и царапались. У единорожки не было защиты от их нападок. Она плакала и молила о прощении, которого ей не дано было получить. Быстро картина сна изменилась, и маленькая птичка метнулась между призраками. Свити отвернулась от своих мучителей и последовала за птицей. Пролетев между деревьями, она опустилась на ветку над кристально чистым прудом. Единорожка осторожно приблизилась. Две версии ее самой смотрели на единорожку из пруда. У первой была невинная улыбка, плащ Меткоискателей накинут на спину, а глаза светились надеждой. Любящая сестра и безумно любящий отец умело ухаживали за ее пышной гривой. Кобылка была жизнерадостной, весело смеялась и легко двигалась, подпрыгивая. Рядом с ней стояла пони, которая на первый взгляд казалась такой же, за исключением того, что была изможденной, с коротко подстриженной гривой и холодными, жесткими и безрадостными глазами. Ее губы были плотно сжаты, как будто улыбка была какой-то заграничной роскошью, о которой можно было услышать только в сказках. На плече, там, где Эппл Блум извлекла арбалетный болт, виднелись едва заметные шрамы. На боку висел Дюрандаль. От вида этой кобылки по спине Свити пробежала дрожь страха. Пока она смотрела, первая версия ее самой начала таять, улыбка сменилась грустью. Вторая стала более реальной. Копыто вырвалось из пруда и обхватило Свити за шею. − Мы больше никогда не будем слабыми! − прокричала зеркальная копия. − Когда мы слабы, пони, которых мы любим, страдают! Мы должны позаботиться об их безопасности. Если мы этого не сделаем, Эппл Блум и Скуталу умрут. Зеркальное отражение держало Свити с невероятной силой, стальные копыта сомкнулись на шее единорожки. Как бы она ни сопротивлялась, вырваться было невозможно. У нее на глазах отражение изменилось, глаза стали кроваво-красными, а лицо исказилось в чудовищной гримасе. Клыки раздвинули черные губы, грива развевалась, словно на воющем ветру, а из рога выступили лезвия. Свити с воплем вынырнула из кошмара, пот струился по ее бокам и лицу. Неизвестно сколько она оставалась на лежанке, уставившись в темный потолок, в голове у нее кружились бесформенные мысли, и там снова и снова повторялась одна и та же фраза: «Мне только что приснился сон». Само по себе это было бы ничем не примечательным, если бы ей в этом году уже не снился сон. Поднявшись, Свити вышла из помещения для прислуги и направилась к стенам, возвышающимся над Южным Камнем. Слуги-грифоны презрительно усмехались, а парочка плюнула в ее сторону, но единорожка не обратила на них внимания. Они просто злились, завидовали или ненавидели их за то, что группа пони заняла такие «важные» должности. Свити почти почувствовала жалость к несчастным созданиям. Найти укромное местечко на стене, где ее не заметили бы стражники, было непросто. Она нашла такое между ящиком с ржавеющими арбалетными болтами и одной из башен. Морозный горный воздух развевал гриву и щипал глаза. Где-то там, снаружи, случилась беда. Свити чувствовала это своим рогом. Прошло всего несколько минут, прежде чем она заметила происходящее. Стена тумана наползала на саванну с северо-запада. Изумрудные всполохи в тумане высвечивали очертания призрачной погони. Через несколько мгновений туман поглотил отдаленный город и изменил направление на Шпили Южного Камня. Туман двигался все быстрее и быстрее, поднимаясь по склонам гор и застилая дороги. Небольшой караван тоже попал под него, маленькие черные точки пошатывались, а затем падали на землю, прежде чем их поглощали серо-зеленые клубы. По всему городу зазвонили тревожные колокола, когда дозорные, наконец, заметили приближающуюся опасность. Ворота начали закрываться слишком поздно. С треском и шипением туман прорвался сквозь ворота и ворвался в город. Тошнотворно-серое облако, подсвеченное бледно-зеленым сиянием, клубилось и продвигалось по улицам, подступая к воротам замка. Над головой сгущались тучи. Шепот пронесся по темнеющему городу, словно стая пауков, изгнанных из глубоких, темных уголков, скрытых от посторонних глаз. Они ледяными волнами ползли по коже и проникали в уши обитателей домов.

Бегите отсюда, бегите отсюда,

Бегите отсюда, бегите отсюда,

Лорд Мертвых идет к вам.

Бегите отсюда, бегите отсюда,

Бегите отсюда, бегите отсюда,

Иль станете подобными нам!

Шепот повторялся снова и снова, становясь все громче и громче, пока не превратился в завывание ветра, в бурю, вырвавшуюся из подземного мира. Свити спрыгнула со стены в поисках своих друзей. Стражи вокруг нее бегали туда-сюда, защитников замка охватило смятение. Некоторые без какой либо пользы метали копья в туман или стреляли из арбалетов. Единорожка обнаружила своих подруг, забившихся в угол комнаты Талоны и тесно прижавшихся друг к другу. Маленькая кобылка дрожала, ее лицо под шерстью побелело, в глазах застыл ужас, а крылья так плотно обхватили тело, что наверняка остались синяки. Эппл Блум и Скуталу тихо спорили, что им делать: искать Свити или попытаться сбежать прямо сейчас. На их лицах отразилось облегчение, когда они подняли глаза и увидели подругу. − Он здесь! − закричала Талона, выскакивая между Скуталу и Эппл Блум и устремляясь по коридору. − Аид здесь! Бог Мертвых здесь! Он пришел забрать нас! − Пошли, − обратилась Свити к подругам, повысив голос, чтобы ее было слышно сквозь пронзительный призрачный шепот. − Что бы тут ни происходило, это связано с ней. − Тогда не следует ли нам убраться как можно дальше от этого безумия? − Скуталу яростно замахала копытцами. Закатив глаза, Эппл Блум спросила: − И когда это у нас такое получалось? Не удивлюсь, если все это из-за нас! − На этот раз мы даже ничего не делали, − возразила пегаска. Стиснув зубы, Свити вышла из комнаты. У них не было времени на обычные споры. Эппл Блум и Скуталу поспешили за ней. Они проходили мимо слуг и стражей. Все грифоны пребывали в состоянии необъяснимой паники. Никто не пытался их задержать, слишком занятые тем, что зажимали уши или съеживались в слепом ужасе. Единорожка ворвалась на тренировочную площадку и остановилась. Талона стояла в центре арены, уставившись на телегу в дальнем конце. Там лежали жуткие останки убитых грифонов, конечность свисала с края, как будто они просто спали. Свити с отвращением сморщила нос и посмотрела на Талону. Кобылка-аликорн сжалась в комочек и начала пятиться назад. Шепот внезапно прекратился, и над городом повисла напряженная тишина, когда все затаили дыхание. А затем раздался оглушительный грохот, когда ворота замка разлетелись на куски и звонкий удар был слышен по всему городу. Загрохотали копыта, и новый голос разнесся над городом. Голос, ужасающий по своей силе и ненависти. Кто бы там ни шел, он пел. Его голос был слышен в каждом уголке города, в самых глубоких подземельях и самых высоких башнях, с одинаковой отчетливостью. Магия несла в себе песню и придавала ей глубокий гул, усиливаемый рогами и барабанами, которые отзывались в душе Свити.

Мертвые освобождены от цепей,

Не спят больше в царстве серых полей,

И живые, как добыча, их манят,

Рога Тартара охоты призыв трубят,

В земли мертвых дорога свободна.

Смерть разорвала оковы Преисподней!

Вы забрали мою радость очей,

Готовьте ж мечи ваши скорей,

Скоро кошмар в гости придёт,

И возмездие вам принесёт!

Я верну её, она по праву моя,

Злость переполняет края,

Ярость пламенная раскалилась докрасна,

Песнью предвещает конец вам ужасный,

Требуя одного лишь решения:

Отмщения! Отмщения! Отмщения!

В землю живых путь мой ведёт,

И расплата скоро вас ждёт,

Рока услышьте предупреждение,

Оно взывает, будто змея шипение:

Отмщение! Отмщение! Отмщение!

В бездне вечное тление:

Идёт к вам мое отмщение!

− Вставай, принцесса, − Свити потянула Талону за собой, но кобылка только взвизгнула и свернулась калачиком еще крепче. Проклиная подобную глупость, единорожка начала поднимать Талону с помощью магии, но кольцо на ее роге болезненно пресекло подобные попытки. Тихо выругавшись, что забыла о кольце-блокираторе, Свити потерла голову. Она была благодарна, что не попыталась сделать что-то более сложное, например, сотворить заклинание. Если бы она знала хоть одно. − Давай я, − предложила Эппл Блум, наклоняясь, чтобы помочь. Движение в телеге, на которой увозили мертвых, заставило кобылок замереть. Лапа дернулась, и грифон шлепнулся на землю. Пошатываясь, он поднимался, повернувшись спиной к кобылкам. Он отошел на несколько шагов, затем остановился и повернулся к подругам. На мгновение Свити показалось, что грифон все еще жив и что ее удар все-таки не был смертельным. Она не была уверена принесло ли это волну облегчения или беспокойства. Покрытый запекшейся кровью клюв, молочно-бледные глаза и рваная дыра, сквозь которую можно было видеть разрубленное, неподвижное сердце грифона, опровергали все подобные мысли. Мертвый грифон дернулся в их сторону, голова мотнулась по небрежной дуге. Волоча лапы по пропитанной кровью земле, он потянулся к Талоне сломанными, искалеченными когтями. Подхватив кобылку копытами, Свити метнулась в сторону. Скуталу быстро обогнала ее, с визгом несясь мимо стойл, забитых несчастными рабами, в комнату, которую занимал надсмотрщик. Эппл Блум бежала рядом, и Свити сменила направление, чтобы последовать за Скуталу. Это было неподходящее место. Внутри они оказались бы в ловушке, а единственный выход − обратно на арену. − Это зомби! − выдохнула пегаска, ее грудь вздымалась от ужаса, а спиной она вжималась в стену. − Настоящий. Зомби. − Что, во имя гривы Селестии, происходит? − спросила Свити, поворачиваясь к Эппл Блум. − Я знаю, что в последнее время часто это повторяю, но какого сена мне это должно быть известно? − Что вы здесь делаете? − прорычал мастер рабов, появляясь в дверях, и его покрытое шрамами лицо исказилось в злобной усмешке. Его когти потянулись к управляющему жезлу. Движимая жестоким инстинктом, Свити отреагировала без колебаний. Перед ее глазами запрыгали искры, кольцо на роге попыталось свести на нет магию. Несмотря на ослабленную ауру, единорожка с влажным хрустом захлопнула дверь, ударив краем по шее надсмотрщика. Тот моргнул, а затем рухнул замертво. Его голова нелепо откинулась под неправильным углом. Мгновение кобылки просто стояли и смотрели на тело. − Принцесса, сними эти ошейники с меня и моих подруг, − приказала Свити, и ее голос был холоднее морозного горного воздуха. Талона уставилась на нее, поджав хвост и прижав уши в знак покорности. С тела мастера они сняли ключи от своих ошейников и один за другим отключили их, а со Свити сняли кольцо-блокиратор. Единорожка спокойно выдернула управляющий жезл с пояса надсмотрщика и сломала магией. Затем она оттащила тело в угол. − Кем ты стала, Свити? − тихо спросила Эппл Блум, когда последний ошейник был снят. − Чудовищем, − ответила единорожка таким же тихим голосом. Она повернулась к Талоне и забрала у той Дюрандаль и доспехи Скуталу. Кобылка только тихо пискнула, протестуя, что у нее отобрали трофеи. − Нам предстоит много драться, чтобы выбраться из этого города. Подождите здесь, пока я освобожу арену. Выйдя из загона для рабов в одиночестве, Свити огляделась в поисках оживших трупов. Грифоны, которых она ранее убила, бродили по арене, преграждая проход, ведущий обратно в замок. Привлеченные запахом жизни, зомби обернулись к кобылке и, ковыляя, с невнятным клекотом бросились к ней. Мышцы и магия пришли в действие одновременно. Постепенно привыкая к резким, дерганым движениям, Свити нырнула под небрежный замах зомби. Всего несколько недель назад она и представить себе не могла, что привыкнет к сражениям, к пылу битвы, к песне кипящей крови и танцам на грани жизни и смерти. Интересно, испытывала ли Рэрити когда-нибудь то же самое во время своих приключений? Зомби не имели ни малейшего представления об уклонении или опасности. Дюрандаль ударил первого по плечу, и тот развалился на две половины, с тошнотворным шлепком вываливая внутренности и запекшуюся кровь. Не замедляясь, Свити свалила второго таким же образом. Не обращая внимания на то, что их рубят, зомби продолжали двигаться, пока единорожка не всаживала меч им в головы, раскалывая, как перезрелые дыни на жаркой летней дороге. Тяжело дыша, кобылка потратила всего мгновение на то, чтобы собраться с мыслями, прежде чем звать подруг. Она хотела оставить Талону тут. От кобылки были сплошные неприятности. Последние пару недель она мучила Меткоискателей. Заставляла Свити причинять боль и убивать. И все же в глубине души единорожка знала, что Талона всего лишь кобылка, жеребенок, который не понимает последствий своих поступков. Никто никогда не учил ее отличать правильное от неправильного, добро от зла. Бросить жеребенка на произвол судьбы Свити не могла. − Пойдемте, девочки, − позвала она, направляясь обратно в замок. Не зная, куда еще пойти, Свити решила направиться к сокровищнице и спрятаться там. Возможно, они сумеют починить врата − каким-нибудь образом − и сбежать через них. Если этого не сработает, они могли бы придумать какой-нибудь план побега из города. Или прятаться, пока принцессы не придут на помощь. Город зомби-грифонов казался чем-то таким, что привлекло бы внимание по крайней мере одной из принцесс. Чтобы попасть в сокровищницу, им придется пройти через тронный зал. Когда они приблизились к нему, вся гора содрогнулась и от сильного рева у Свити задрожали кости. Шум был всеобъемлющим, и на мгновение единорожке показалось, что замок вот-вот рухнет прямо на нее. Сорвавшись в галоп, она помчалась вперед, не замедляя шага, когда дрожь прекратилась. Даже не притормозив у двери в тронный зал, она распахнула ее магией. Единорожка резко остановилась, когда вошла в тронный зал. Не готовые к этому, Эппл Блум, Скуталу и Талона налетели прямо на нее, рухнув кучей. Пытавшаяся выпутаться из копыт друг друга группа кобылок была проигнорирована толпой, заполнившей тронный зал. Вся грифонья знать собралась и выстроилась вокруг черного, как полночный мрак, аликорна. Серебристая грива развевалась, словно подхваченная зимним штормом, плотная пелена темного эфира окутывала жеребца. Аид нависал над королем и королевой, окутывая их шипящей аурой. Замерев между Эппл Блум и Скуталу, Талона сделала все возможное, чтобы ее не заметили. − Это была хорошая попытка, Амон, − фыркнул Аид, обращаясь к королю, − но ты всего лишь маркиз, а я Король Тартара. Будь ты в полной силе, возможно, это был бы интересный вызов, но искалеченный? И вселившийся в смертного? Как низко могучие могут пасть. Тщетно царапая когтями ауру вокруг своего горла, король прорычал: − Этот мир принадлежит нам, Аид. Отправив меня обратно, ты ничего не решишь. Все больше и больше мы проскальзываем сквозь щели твоей тюрьмы. Тартар больше не может сдерживать демонов. − Тогда я просто заделаю эти щели. Спасибо, что рассказал мне, Амон, передай привет Левиафан, − Аид расправил крылья, и тронный зал наполнился тошнотворным треском, когда грудь бывшего короля грифонов распахнулась. Свити крепче прижала к себе Эппл Блум и Скуталу, а они в ужасе обхватили Талону копытцами. Единорожка отвела их всех в сторону, чтобы подруги не видели происходящего. Она дышала неглубоко, и, как ни старалась, образ последних мгновений жизни короля запечатлелся в ее памяти. Толстый белый кристалл поплыл к Аиду, на поверхности кристалла пульсировали гнилостные зеленые прожилки, придавая ему вид пародии на жизнь. Затем жеребец повернулся к королеве грифонов. Он глубоко вздохнул и заговорил с низким рычанием. − Ты пыталась злоупотребить силой бога, развратить ее, превратить в орудие для мелких завоеваний. Ты думала использовать своего суженного в качестве носителя для владыки демонических подземелий. Ты жаждала славы и могущества, достойных только богов. С каждым обвинением Аид становился все больше и больше. Он дрожал от гнева, и магия потрескивала по краям его темных крыльев. Он громко провозгласил: − Я дарую вам только смерть! Я проклинаю ваш род. Я проклинаю ваш город. Ваш голод никогда не утихнет, ваша жажда никогда не ослабнет. Не будет избавления. Ни от меча, ни от времени, ни от чар. Ни живые, ни мертвые, вы будете вынуждены наблюдать за тем, как проходят века. Застыв, словно в янтаре, в агонии голода и жажды, ты будешь существовать, ты и клан твой, привязанные к этому городу, до тех пор, пока звезды не остынут, горы не превратятся в равнины, а солнце не исчезнет с небес в кровавой пене. Магия, такая холодная, что обжигала, ударила Свити в спину и распространилась по городу, склонам Килигриффонджаро и окружающей саванне. В эпицентре магии королева Гидроса завыла, ее тело извивалось от первобытной энергии, струящейся сквозь нее. Кости хрустнули под тошнотворный припев, ее предсмертные крики превратились в бульканье, которое заглушил звон колокола. Колокол ударил три раза, и его звон отдавался в костях Свити. Когда затихла последняя нота, воцарилась тишина, более всепроникающая, чем та, что висит над кладбищами. Подняв голову, единорожка в ужасе посмотрела на грифонов. Они лежали дрожащими кучами, и судороги сотрясали мертвые конечности в пароксизмах жизни. Аид неподвижно стоял перед тем, что было королевой, и в его голубых глазах холодом посверкивала легкая насмешка. Королева неуверенно поднялась, и медленно, вокруг нее, то же самое сделали остальные грифоны. Она выглядела так же, как и прежде, совсем не изменилась, за исключением последних отблесков угасающего зеленого свечения. Ее когти дернулись, пробуя воздух, и грифина улыбнулась. Внезапным резким движением королева ударила Аида. Острые, как бритва, когти замерли на расстоянии вздоха от горла бога. Лицо грифины исказилось от шока, который перешел в ярость. Она попыталась снова, с тем же результатом. Когда она бросилась вперед, невидимая сила отшвырнула ее прочь. Лапа замерла, когда она попыталась швырнуть бюст своего покойного мужа. Как бы она ни старалась, королева не могла причинить вред Аиду. Пройдя мимо разъяренной грифины, жеребец поднялся на возвышение и небрежным взмахом крыла отодвинул в сторону два трона. На их месте он сотворил трон из парящего серебра и закаленного железа. Заняв его, Аид положил камень, который он вырвал из груди Амона, на подставку для ног рядом с собой. Затем он повысил голос и крикнул: − Теперь ты можешь войти, Суар. Большие двери заскрипели, когда их слегка приоткрыли, и кобылка проскользнула в образовавшуюся щель. Она заколебалась при виде грифонов и, проходя через тронный зал, старалась держаться от них подальше. Они уставились на нее, безмолвные, неподвижные, удерживаемые на месте проклятием Аида. Свити нахмурилась, глядя на кобылку, гадая, как она связана с Богом Мертвых. − Je n’ai toujours pas vu, Твайлайт, − произнесла Суар, спустившись с возвышения, ее голос был нежным и невинным среди всего творящегося ужаса. Единорожка навострила уши, услышав пранцузский, ее мысли забегали быстрее, когда она попыталась сообразить, что произойдет дальше и почему кобылка ищет принцессу Твайлайт. − Она придет. Посмотри туда, эти пони ей дороги, − Аид указал на Свити и остальных кончиком крыла. Затем он поманил их к себе. Поняв, что это приказ, Свити отпустила остальных и тихо прошипела: − Идем, нам лучше не злить его. Он кажется таким же плохим, как Найтмэр Мун или Дискорд. Жеребец осмотрел кобылок одну за другой, задержался на мгновение на Свити и произнес: − Я встретил твою сестру, она предстала передо мной в Тартаре. Именно благодаря ей я здесь. Язык внезапно отнялся, и единорожка не знала, что ответить. Все, что она могла сказать, не имело бы значения, поскольку Аид перешел к Талоне. − Ого, как любопытно! Как поживает моя маленькая внучатая племянница среди этих варваров? − Т-ты же не хочешь меня съесть? − Талона высунула голову между Эппл Блум и Скуталу. − Мама всегда говорила, что ты самый подлый, жестокий и неприветливый пони на свете. Улыбаясь, окруженный свитой грифонов-нежити, Аид спросил: − Что произвело на нее такое впечатление? Я очень правильный, уважаемый бог. − Йей! Дядя, Владыка Аид, все-таки не плохой бог! Талона застучала своими маленькими копытцами, а затем попыталась вскарабкаться на трон, как она поступала с королем и королевой грифонов. Хихикая, она оказалась в окружении темной ауры и села рядом с Суар. − Привет, − кобылка-аликорн оглядела единорожку с головы до копыт, а затем поклонилась. − Я Талона, Дочь Мудрости и Войны, богиня-принцесса Грифонии. А ты кто? Застигнутая врасплох, Суар представилась, пробормотав что-то невнятное. Она смотрела на Аида с чем-то похожим на жалость, смешанную с ужасом, оттененным страхом. Жеребец обратился к своему новому двору голосом, который разнесся над городом и склонам за его пределами. − Эти пятеро − мои личные гости. Позаботьтесь обо всех их нуждах и удобствах. Таково мое повеление. Грифоны поклонились. Они не могли отказаться, связанные адамантовой волей Аида. По всему городу пошел соленый дождь, который из тихого стука превратился в густой поток материнских слез.