Железный

Я рублю ели, я рублю сосны Молодые, старые, новые, живые, Убивая белок, разрушая гнёзда Своим металлическим когтём. И как прикажет мой создатель, Любого на своём уж я пути Убью то ракетаю, то лазером, Когтём вырывая сердце из груди. И мне не стыдно, и мне не жалко, Потому что я железный! Потому что дровосек! Не может душою робот обладать. Какие могут быть вопросы? Не можешь мне ты уж сказать, Что я не буду больше убивать. Среди деревьев мрачных, как тень, Где водится с чертями всякий пень, Иду я, будто с косою смерть: Вам остоётся лишь умереть. Крольчиха, не болей лет шести, Ходила по лесу, погружёном в ночи. Как крем, её уж цвет, и слабенькая, Как корзинку держит лапка вяленькая. Прилетел к ней быстро, повалил на землю — В глазах её был ужас предо мной. К ней прикоснулся рукою я своею, Погружая когти под кожу её. У робота не может быть души. «Ты, хей, меня крольчиха подожди! Мне уж своё ты сердце покажи!» Крольчиха, не болей лет шести, Вот вся была уже в крови. «Душу, как на небе звёзды ночь, Покажи, крольчачья ты уж дочь!» Как химера, рвал её быстро, Без сожеленья, и очень уж резко. И после побоя, отряхнул от крови; На базе доктора оботрут салфеткой. Я — хладнокровная креветка! Я открыл свою грудную клетку И вставил сердце — появилася душа. И чувства раскрылись тут же у меня, Сострадание среди них в этом же числе; И вижу ту крольчиху в окровавленной траве... «Как же жалко!.. Как же жалко!.. Как же жалко!.. Как же жалко!.. Как же жалко!..Как же жалко!.. Как же жалко!..» — Я... Я... Я-я... Кофейные были уши у неё, Цветом вся была как крем, Неучто таким я монстром перед ней Тут был? И тело уж своё Стал от презренья сразу я ломать: Не захотел больше я уж убивать... Себя я сразу стал ломать, Вить больше не хочу в жизни убивать. И не ищите меня уж все, Уже я разломался в этой тьме. Оставив после металл и гайки. На запчасти сломался без оглядки.