Глава 3.

Ту ночь, последовавшую за роковым практическим занятием, я провел в состоянии, граничащем с помешательством. Сон бежал от меня, как от прокаженного, а в тишине комнаты громовыми раскатами звучали три слова, выбивавшиеся в такт бешено стучащему сердцу: «зависимость, трансфер, невроз». Я, с фанатичной дотошностью патологоанатома, вскрыл собственные чувства и поставил себе безжалостный диагноз, сверяясь с академическим учебником. Но знание не принесло просветления или облегчения — оно жгло изнутри унизительным, разъедающим стыдом. Осознание того, что все мои возвышенные, казалось бы, переживания, вся эта душевная смятенность — не что иное, как примитивная работа психики, набор базовых, рефлекторных защитных механизмов, оказалось горше любой насмешки. Я не пребывал в состоянии влюбленности; я был тяжело и безнадежно болен. И единственным возможным курсом лечения виделось радикальное, безвозвратное удаление самого источника заразы. С первыми лучами солнца, зажигавшими огни в окнах спящего города, во мне созрело кристально ясное, почти инстинктивное решение: драп. Бегство. Не маневр, не тактическая перегруппировка сил, а тотальная, паническая эвакуация с поля боя. Я должен был разорвать этот порочный, сжимающийся вокруг горла круг, пока он не задушил меня окончательно, не превратил в жалкую, неспособную на самостоятельную мысль пародию на человека. Мой план был до примитивности прост, доходя почти до идиотизма: полное, бесследное исчезновение из ее поля зрения. Я перестал появляться на ее лекциях. Вообще. Я составил себе новое, до минуты расписанное расписание, проложил другие маршруты по университетскому городку, создал строгие ежедневные ритуалы. Все было подчинено одной-единственной, сверхзадаче — избежать даже призрачной, мимолетной возможности случайной встречи. Окна между парами я проводил в самых отдаленных, пыльных и безлюдных уголках университетской библиотеки, зарывшись с головой в толстенные тома учебников, с отчаянной решимостью пытаясь заместить одну навязчивую, пожирающую меня изнутри идею — другой, более социально приемлемой и безопасной. Первые дни этой добровольной аскезы были похожи на ломку. Каждая клетка моего тела, каждый оголенный нерв требовали своей дозы — жаждали хотя бы мимолетного взгляда на ее строгую, подтянутую фигуру у демонстрационного стола, жадно ловили бы в гуле коридоров знакомый тембр ее голоса, этот едкий, въедливый запах формалина, который в моем сознании навеки сросся с ее образом. Мое тело, привыкшее к регулярным, дурманящим выбросам адреналина при одном ее виде, отчаянно бунтовало: ладони леденели и потели, в висках отбивалась дробь, внимание рассеивалось, не в силах сконцентрироваться ни на чем, кроме навязчивой идеи. Я чувствовал себя предателем, дезертиром, трусливо сбежавшим с поля честного боя, но я убеждал себя, что этот побег был единственным способом сохранить в себе хоть крупицу собственного «я». Но я держался. Я кормил себя концентрированной, едкой злостью. Злостью на собственную слабость, на эту инфантильную, рабскую потребность в одобрении и признании со стороны авторитетной фигуры. Я мысленно низвергал ее образ с пьедестала, превращая в символ всего, от чего я должен был избавиться — от этой внутренней надломленности, от вечного, унизительного поиска внешних ориентиров, от самой потребности идолизировать кого-либо. Через неделю такой борьбы я впервые за долгое, мучительное время смог погрузиться в спокойный, без сновидений сон. Спустя две — перестал невольно вздрагивать и оборачиваться, услышав за спиной в университетской толчее женский голос, отдаленно напоминающий ее. Я начал медленно, осторожно, делать первый полный, глубокий вдох. Я снова становился просто студентом-медиком, усердно грызущим гранит науки. Без лишней драмы. Без саморазрушительного пафоса. Я почти, почти убедил себя в том, что эта отчаянная затея увенчалась успехом. Хрупкая, зыбкая идиллия продлилась ровно семнадцать дней. Роковая встреча произошла в сыром, продуваемом сквозняками подвальном переходе, соединяющем старый и новый корпуса. Я спешил на лекцию по биохимии, намотав шарф до самых глаз, как будто эта полоска шерсти могла послужить мне некой защитой. В переходе царили прохлада, пустынность и запах старой сырости. И вот, из-за крутого поворота, прямо навстречу мне, внезапно вышла она. Ирина Алексеевна. Одна. Без своего белого халата, в простом, строгом тёмном пальто. В ее руках неуклюже болталась стопка научных журналов, которую она инстинктивно прижимала к груди, как щит. И она плакала. Не рыдала, не заламывала руки, нет. Слезы просто текли по ее бледным, осунувшимся щекам молча, беззвучно, с пугающей регулярностью. Ее плечи, всегда такие прямые и уверенные, были теперь ссутулены, подкошены невидимой тяжестью, а пронзительный, острый взгляд, обычно такой собранный и всевидящий, стал пустым, расфокусированным, устремленным в никуда. Она шла, не видя и не замечая ничего вокруг, абсолютно сломленная и беззащитная. Мы поравнялись в тесном проходе. Она машинально подняла на меня глаза. На одну лишь секунду в их мутной глубине мелькнуло что-то — не осознание, не узнавание, а просто животная, рефлекторная реакция на внезапно возникшее на пути препятствие, на присутствие другого человека. И этот слабый огонек тут же погас, утонув в бездонной пустоте. Она ничего не сказала. Просто молча прошла мимо, оставив меня в состоянии ледяного, парализующего оцепенения. Я стоял, вжавшись спиной в шершавую, прохладную поверхность кафельной плитки, и не мог пошевелить ни единым мускулом. В ушах стоял оглушительный, ни на секунду не стихающий звон, под который едва пробивался бешеный стук собственного сердца. «Вот он, твой великий идол, Геннадий, — пронеслось в моем сознании. — Не холодный, несокрушимый монумент, а всего лишь хрупкий, смертный человек. Со своей собственной, глубоко запрятанной болью, существования которой ты, в своем ослепшем эгоцентричном угаре, даже не мог допустить». Вся моя тщательно, с таким трудом выстроенная система защиты — высокие стены отречения, неприступные баррикады из умных терминов и клинических диагнозов — рухнула в одно мгновение, рассыпалась в прах. Потому что в тот миг я увидел не Учителя с большой буквы. Не бездушный Символ. Не удобный объект для собственных психологических проекций. Я увидел живого человека. До невозможности уставшего и до слепоты одинокого. И этот хрупкий, беззащитный, страдающий человек оказался для меня в тысячу раз страшнее и, парадоксальным образом, притягательнее того безупречного, созданного моим воображением идола. Потому что к идолу можно было испытывать лишь благоговейный, почти религиозный трепет. А к этому плачущему в холодном подвальном переходе живому существу... К нему можно было испытывать все что угодно. Глубокую, щемящую жалость. Архаичное, мощное желание защитить, прикрыть собой от мира. Простую, человеческую, сострадательную боль за другую, такую же ранимую душу. Я не пошел на биохимию. Я был не в состоянии сделать ни шага. Ноги словно приросли к кафельному полу, и я застыл в ступоре, пока эхо ее удаляющихся шагов окончательно не растворилось в звенящей тишине. В голове, поверх оглушающего внутреннего шума, прорезалась одна-единственная, императивная мысль: «Подойди. Спроси. Ты должен». Это было бы высшей степенью безумия. Грубейшим нарушением всех неписаных правил, мгновенным возвращением на круги своя, в самый эпицентр душевного хаоса. Но еще большим, непростительным безумием казалось сейчас сделать вид, что ничего не произошло. Пройти мимо, как прошла она, погруженная в свое горе. Молчаливо предать эту ее внезапную, обнаженную, такую хрупкую человечность своим удобным, трусливым равнодушием. Я резко развернулся и почти побежал обратно, вдогонку. Она шла медленно, неспешно, все так же безвольно опустив плечи, словно неся на них невыносимую тяжесть. Я нагнал ее уже в пустом, безлюдном коридоре, прямо у двери ее преподавательской. — Ирина Алексеевна. Она обернулась. На удивление быстро, резко, будто ее окликнул часовой. Слез на ее лице уже не было, но их следы еще серебрились на коже, а ресницы были темными, слипшимися от влаги. В ее глазах читалось не раздражение, а глубокая, запредельная усталость и почти механическое, отстраненное недоумение. — Кривицкий? — она произнесла мою фамилию, и в ее голосе не было ни капли тепла, лишь холодная, плоская констатация факта, будто ее сознание еще не полностью вернулось из тех темных, бездонных глубин, где оно только что пребывало. — У вас ко мне вопрос? Вопрос по предмету. Сейчас. В этот самый момент. Ситуация была настолько абсурдной и нелепой, что это окончательно выбило у меня почву из-под ног и отняло последние остатки духа. — Нет, — мой голос внезапно сломался, предательски сорвавшись на фальцет. Я сглотнул ком, вставший в горле. — Я… я видел, вы… с вами все в порядке? Это прозвучало непоправимо жалко, нагло и глупо одновременно. Ее брови почти незаметно, но выразительно приподнялись. Она смотрела на меня несколько долгих, тягучих секунд, и я буквально физически ощутил, как в глубине ее уставших, потухших глаз что-то щелкает — приходило то самое понимание. Холодное, безрадостное, циничное. Ах, да. Этот студент. Тот самый. И он видел. Видел меня в момент слабости, видел мои слезы, видел меня сломленной. Та самая дистанция, которую она так тщательно, с таким профессиональным мастерством выстраивала все эти дни, была в один миг уничтожена, стерта с лица земли моим неуместным, бестактным, дурацким вопросом. — Все в порядке, — ее голос оставался ровным, почти бесстрастным, но где-то в его глубине, в самых низких частотах, появилась и зазвенела сталь. Тонкая, отточенная, лезвийная, не оставляющая ни малейших сомнений в ее решимости. — Не ваша забота, Кривицкий. Идите на пару. Она развернулась с военной выправкой и без лишних слов скрылась за дверью преподавательской, притворив ее за собой с тихим, но окончательным щелчком. Я остался стоять посреди пустого, безмолвного коридора, ощущая себя полнейшим, окончательным идиотом. Я не получил ответа. Я получил четкий, недвусмысленный отпор. Профессиональный, безэмоциональный, безжалостно отдаляющий. Но в самой ткани мироздания что-то безвозвратно сдвинулось. Теперь между нами висела не просто институциональная пропасть, разделяющая студента и преподавателя. Теперь между нами навеки повис этот миг — миг ее абсолютной, обнаженной слабости и моей наглой, непрошеной попытки перешагнуть через установленные ею же границы. Теперь она знала. Знала, что я что-то заметил, что-то увидел. Знала, что мне — по какой-то нелепой, необъяснимой причине — не все равно. И я с мучительной ясностью понимал, что это обоюдное знание — как неразорвавшаяся мина, заложенная в фундамент наших дальнейших отношений. Она лежала между нами, и никто из нас не мог предсказать, у кого и когда хватит духу или глупости на нее наступить. Мой великий побег был сорван. Тщетный, отчаянный «драп» закончился, едва успев начаться, потерпев полное и безоговорочное фиаско. Теперь мне предстояло существовать в новой, несравненно более сложной и двусмысленной реальности — реальности, где я добровольно перешел Рубикон, пусть и был за это немедленно и сурово наказан. И где она, Ирина Алексеевна, навсегда перестала быть для меня безупречным, недосягаемым идеалом, а стала живым, уязвимым, по-настоящему сложным человеком, у которого, оказывается, бывают тихие слезы отчаяния и который при этом обладает железной волей, чтобы жестко, почти жестоко, отстранять тех, кто посмел без спроса вторгнуться в святая святых — в пространство ее личной душевной боли.