***

Я понял: время истекло. Буквально — из меня . Как именно все началось, Гермиона не помнит. Нет, хуже — не понимает. Началом может быть все и вместе с тем ничто. Она поворачивается на бок, видит: свет фонаря падает на стену напротив, растягивается, пока не утекает на пол и тумбочку, мажет вдоль ровной линии плеч. Гермиона поворачивается снова — лицом к серой тени от лампы на потолке, и снова — лицом к решетке радиатора, и снова, и снова, и снова. Пока холодные пальцы не смыкаются вокруг запястья. — Перестань, — голос мягче и глуше обычного. Гермиона садится рывком, чувствует, как скомканная простыня соскальзывает вниз, сбивается у живота. Она тянется за палочкой, призывает разбросанные вещи. — Уже уходишь? — Не могу здесь спать. Глупо — они никогда здесь не спят. Но Малфой не спорит, смотрит, как она одергивает футболку, поднимается следом. Ее вещи разбросаны по полу, его — аккуратно перекинуты через стул. В комнате темно, но в слабых сумерках Гермиона видит, как тени вьются по его плечам и шее, ложатся вдоль гибкой линии позвоночника, стекают по рукам. Она успевает натянуть футболку и одну из штанин, когда холодные пальцы касаются ее бедра. Слабо, невесомо почти, но Гермиона все равно откликается, оступается. Она делает два осторожных полушага назад, пока руки поднимаются к животу. А вскоре чувствует, как эти же руки грубо стягивают ее волосы на затылке, пот скользит между лопаток и вдоль позвонков. Ее вещи в еще большем беспорядке, чем раньше. Малфой прикусывает ее за загривок, вбиваясь последними рваными толчками. И Гермиона почти ненавидит себя за то, как жалко звучит ее собственный стон. Влага между бедер горячая и липкая. Малфой отпускает ее кудри, позволяя им рассыпаться по плечам. Он крепко перехватывает Гермиону через живот, касается ее грубее, чем Гермионе нравится, но она все равно откидывается назад, вжимается затылком в плечо. Она кончает, и бедра еще дрожат, когда Малфой ослабляет хватку, позволяя ей неловко и неуклюже сползти вниз, слабо удариться о рейку кровати. После нескольких Эскуро кожа почти скрипит, но чище Гермиона себя не чувствует. Она закручивает волосы жгутом, следит за тем, как Малфой методично застегивает пуговицы на рубашке. На бледно-белой коже еще виднеются посеченные полосы, оставленные ее ногтями. Он поправляет манжеты и запонки, приводит в порядок разбитую прическу. Беззвучно усмехается, когда Гермиона накладывает очередное Эскуро, вскидывает брови, когда ловит ее задержавшийся взгляд. Она отворачивается к окну, натягивает штаны, слышит: — Ты уже видела план бюджета для портальцев? Мне кажется… — Серьезно? Гермиона отпускает штанину, застрявшую на середине бедра, и прищуривается. — Значит, в понедельник. — Он пожимает плечами и слегка ослабляет галстук. — Просто подумал, что ты все равно вернешься на работу. Это правда, конечно, но Малфою она в этом ни за что не признается. — Ты скоро? Малфой тянется за пиджаком, обводит ее медленным взглядом. Она не собрана до сих пор: брюки не застегнуты, футболка валяется где-то за кроватью, а кудри снова расплелись. Гермиона пробегается сквозь них пальцами, мотает головой. — Мне еще нужно в душ. В ответ Малфой, конечно, хмыкает, но кивает, уходит вскоре. А Гермиона так и не сдвигается с места, пока не слышит, как клацает дверной замок. Иногда Гермионе кажется: время — это только иллюзия. Оно то растягивается, то замирает, то схлопывается в одно. И как бы Гермиона ни пыталась его распутать (расцепить моменты, вычленить начало, нащупать конец), ничего не выходит. Воспоминания — думает она — это только круги на воде. Гермиона не знает (не помнит), где находится это начало; не знает (не понимает), как выглядит момент, разделяющий все, что есть между ними, на «незначительно» и «неизбежно». Начало — знает Гермиона — это основа, исходная точка, но еще начало — это все, что ты им назовешь. (Они начали трахаться несколько месяцев назад, но это не начало, потому что Гермиона не думает, что она могла бы этого избежать. Это были злость, усталость и пара бокалов вина. Но не только. В конце концов, Малфоя она поцеловала первой. И даже не задумалась тогда, насколько это неправильно, глупо, неосмотрительно — от шумного министерского празднования их отделяли только хлипкая дверь и наспех накинутые чары.) Гермионе стоило бы догадаться, как все обернется, но в итоге она не знает даже, как именно все завертелось. В тот вечер она сказала себе (и ему): это не повторится. Это повторилось. Это стало шуткой. Гермионины колени разъезжаются в стороны, пальцы неловко цепляются за его плечи. Она дрожит, дышит часто и неглубоко. Рубашка расстегнута и выпущена, юбка — задрана. Гермиона облизывает пересохшие губы, прикусывает щеку, проглатывая стон, руки еще возятся с пряжкой ремня, когда Малфой усмехается: — Ты, кажется, говорила: это больше не повторится. Она только цыкает в ответ. Самодовольную ухмылку все равно смывает вскоре — Гермиона опускается сверху, и его рот приоткрывается надломленным «о». Малфой стискивает ее бедра пальцами; они холодные, но прикосновения горячие, прожигающие. Гермиона, конечно, снова шипит, что это больше не повторится. Малфой даже не слышит. Они спят, и это не значит ничего, значит все, и в конце концов просто не имеет значения. *** Иногда возвращаясь мыслями к началу (к тому, что она называет началом), Гермиона вспоминает тот проект. Они разбирают очередной закон, корнями уходящий во времена Томаса Беккета, и у Гермионы зудят виски. Она роется в заключениях, протоколах и апелляциях, и шаткая стопка опасливо кренится, если кто-то проходит мимо. Иной раз Гермиона позволяет глазам отдохнуть, обводит плывущим взглядом кабинет. Малфой от нее через стол, и когда бы она ни посмотрела в его сторону, он не работает: шепчется о чем-то с сидящей рядом ведьмой, комкает ненужные документы или просто скучает. Стучит кончиком палочки по столу, мыском — по полу. Цокает языком. Раздражает. Гермиона старается не замечать его. В своей голове Гермиона разделяет Малфоя надвое: один — противный трусливый мальчишка, который всегда прятался за чужими спинами; второй — офисный сплетник, от смеха которого у нее скручивает нутро. Но Малфой на проекте полезен, поэтому Гермиона смиряется, и это ее первая ошибка. Она позволяет себе заметить что-то хорошее в Малфое, и с того момента все выходит из-под контроля. Суть начала в том, что все, тянущееся следом, уже не остановить. И начало, оно, вероятно, в той точке, когда Гермиона впервые говорит себе, что Малфой не так уж и плох. А после вот как все выходит: сперва Гермиона думает, что может вынести его, потом — что может на него положиться, потом замечает, что он начинает задерживаться тоже, а потом не замечает, как они заговаривают. В первые разы это были, наверное, короткие комментарии и обрывки фраз. Потому что, когда Гермиона замечает по-настоящему, Малфой уже сидит на углу ее стола с двумя чашками кофе. — Ты видела расширенное переиздание продвинутой нумерологии? — Гермиона замирает, смаргивает. — Ну же, Грейнджер, это просто светский разговор. Не делай такое лицо. Я провел последние семь часов, читая служебки Дженкинса, мне нужно отвлечься. — Все настолько плохо? Из его рук кофе Гермиона не забирает, ждет, пока Малфой опустит чашку на стол. — Не то слово. Итак, нумерология, что скажешь? — Отложила ее на выходные, не хочу отвлекаться. Малфой хмыкает «очень в твоем стиле, Грейнджер», но выходит так беззлобно и беззубо, что он сам заминается, сглатывает, делает несколько торопливых и наверняка обжигающих глотков. Это ничего не меняет, но в понедельник она задерживается на пару часов, потому что у Малфоя совершенно некомпетентные и непоследовательные взгляды во всем, что касается нумерологии. Они спорят, и это раздражающе, нестерпимо. Ужасно увлекательно. Через пару дней Малфой задерживается еще раз, а потом еще, и еще. Начало есть начало есть начало. А еще начало — первый признак конца. И когда тот проект заканчивается… ну да, задним числом Гермиона понимает: это было неизбежно. *** Гермиона думает: ей нравится так. Чисто технически они с Малфоем друг другу никто. Все, что есть между ними, не больше, чем разовый секс, который повторяется снова и снова. Гермиона не уверена, какое именно определение подбирается сюда. Дьявол, он, конечно, в деталях, но сейчас Гермионе не до них. Чисто технически они с Малфоем друг другу никто, и это самое освобождающее, что она знает. Ей не нужно беспокоиться о том, какие у него планы на выходные или предпочтения на ужин, как к нему отнесутся ее друзья и родители (пусть это и очевидно) или как к ней отнесутся его друзья и родители (пусть это и еще очевиднее). Гермионе не нужно думать о подарках на праздники, о мелких знаках внимания, да и о нем самом тоже думать не нужно. Ей не нужно волноваться о случайных слухах или скандальных статьях в ведьминских журналах, не нужно задаваться вопросом, выбрал ли Малфой невесту. Потому что это уже личное, а личного между ними нет. В конце концов, что она знает о нем нынешнем? Сейчас, когда совместный проект закончился, Гермиона не знает даже, над чем он работает. Изредка они встречаются на случайных совещаниях и в министерских коридорах, но чаще — в собственных кабинетах. Только когда они встречаются, Гермионе совсем не до разговоров. И все-таки ей нравится их странная рутинность. Номер всегда один и тот же, и, когда Гермиона поворачивает ручку двери, Малфой уже там. Ботинки стоят у порога, пиджак перекинут через стул (Гермиона видит край рукава). Она отбрасывает собственные туфли в сторону, когда слышит шорох за спиной. Малфой лениво пробегается пальцами вдоль ее плеч, и она не дрожит. Совсем нет. В узком коридоре темно — Гермиона едва ли может разобрать их черты в гладком отражении. Она прослеживает взглядом линии его бровей и скул, шею жжет дыханием. Позвонки пробирает трепетом, когда малфоевские пальцы цепляют собачку на платье, медленно тянут вниз. Малфой прижимается ртом к основанию шеи, перекидывает кудри на другую сторону, усмехается — в смазанном отражении хорошо видно, как подрагивают Гермионины пальцы, прижатые к груди. Платье съезжает вбок, оголяя плечо; самих прикосновений Гермиона не чувствует, только их отголосок — жжение под кожей, слабый зуд, от которого тело лижет жаром. Малфоевский взгляд скользит по ее лицу, лучится от самодовольства, и Гермиона отмирает. Проводит кончиком носа вдоль линии челюсти и видит, как краска медленно затапливает его лоб, щеки и шею. Кадык ходит, и Гермиона слышит, как Малфой сглатывает судорожно и сухо. Гермиона думает: да, так ей нравится даже больше. *** Это самый конец проекта, и они уже час спорят о секельском руническом письме, и Малфой в нем, конечно, ничего не понимает. Ее кабинет до сих пор расширен чарами, хотя часть столов уже убрали. Малфой сидит на чьем-то уже опустевшем, Гермиона — на углу своего. Между ними расстояние сантиметров в сорок и полупустая бутылка вина, которая немного накренилась вправо — левитирующие чары ни к черту. Манжеты его рубашки подкатаны, и Гермиона невольно тянется взглядом к черному краю метки на левом предплечье. Малфой это, естественно, замечает, но рукав не одергивает. Она громко смеется, когда он в очередной раз не к месту вспоминает про готское письмо. А потом вдруг цепляется взглядом за то, как густой и яркий министерский свет вытягивает из Малфоя цвета. Когда Гермиона касается его лба, чтобы откинуть пряди, это почти не неловко. И наверное, она целует его первой — в действительности это не имеет значения. В голове становится пусто и тихо, и Гермиона позволяет этому чувству застыть с ней на подольше. Малфоевские ладони шарят по ее спине и рукам, и все, что они оставляют за собой, — это зуд, звон и жар. И Гермиона теряется в них… нет, Гермиона разрешает себе в них потеряться. В груди становится горячо и горько. Иногда люди совершают ошибки, иногда люди хотят их совершить. Наутро Гермиона делает вид, что ничего не случилось. Она намеренно игнорирует Малфоя, но того это только смешит. Она выдерживает еще несколько дней, а после приходит к нему первой. И снова не замечает, как все заканчивается наспех наброшенными чарами. Малфой прижимает ее к стене — руки заведены над головой и пережаты в запястьях широкой и холодной ладонью, юбка задрана к талии. Под кожей слабо жжется. Малфой грубо берет ее, и Гермиона думает, что так ей нравится даже больше. Когда все повторяется в третий раз, Гермиона говорит себе, что трахаться по углам Министерства — пошло, а на пятый говорит Малфою. Экскуро поддается плохо, и семя еще пачкает изнанку бедер, когда Гермиона наконец набирается сил. — Ты предлагаешь…. — Магловский отель. Он всего в паре кварталов отсюда, — добавляет Гермиона и тут же морщится: бедра царапает холодом из-за очищающего. Малфой обводит ее немигающим взглядом. — Магловский отель? Свет лампы ударяется о ровное ребро его фамильной печатки, бликует. — Ну да. Не думаю, что хоть кому-то из нас надо, чтобы об этом, — Гермиона обводит ладонью пустое пространство между ними, — стало известно. Малфой моргает несколько раз подряд, прищуривается. — Нет, конечно, не надо. *** — Думаю, нам стоит закончить. Малфой до сих пор голый, и Гермиона видит капли пота на его груди, когда поворачивает голову влево. Под щекой тяжело и медленно вздымаются его ребра. — Стоит, — спокойно отвечает она. Малфой коротко смотрит на нее, поднимает руку, заслоняя растопыренной пятерней свет потолочной лампы. Пальцы подкрашиваются красным. — Я могу отдать ключи. Гермиона пожимает плечами, приподнимается, чтобы размять затекшую шею. Она гибко потягивается и чувствует, как взгляд тянется по коже, вниз от запястий вдоль груди и живота к белым бедрам. — Но если это все… Малфой касается ее одними кончиками пальцев, медленно ведет рукой от локтя к плечу. Гермиона прикусывает щеку, пряча усмешку. Это седьмой раз, когда Малфой предлагает закончить. А может, восьмой — Гермиона устает считать. В первый раз она почти не чувствует себя от унижения и злости. Во второй — спорит. В третий — заглушает Малфоя Силенцио. А после — только соглашается. Итог все равно один. Малфой зарывается пальцами в ее волосы, притягивает Гермиону ближе, влепляется жадным поцелуем в губы. Второй рукой скользит вдоль гладкого бока, пока не замирает над выступом подвздошной кости. Его член, тяжелый и твердый, прижимается к изнанке бедра, давит головкой на вход. И Гермиона подается назад, медленно вбирает его в себя. — Закончить, да? — выдыхает она ему в губы. И Малфой, конечно, усмехается: — Определенно. Да. Ее рассыпавшиеся волосы занавешивают глаза, щекочут ему шею и плечи. Его слова не имеют значения — Гермиона и так знает, как все будет: будет этот раз, потом еще один в душе, а потом Малфой, конечно, сбежит. Он уйдет, но забудет про ключи. Через день или два малфоевский филин найдет ее, и они встретятся снова. А дальше… какое же это начало, если ты знаешь, как все будет? Но бесконечное повторение тоже в какой-то мере иллюзия контроля. Малфой говорит: им нужно закончить, и это, возможно, единственное, в чем Гермиона согласна с ним. Но ничего не меняется. Как будто оно может. *** Гермиона много думает о ловушках. Это обманки и уловки, да, но еще это излишняя самоуверенность. Ты думаешь: ты знаешь правила игры, но ты ошибаешься. Замок прокручивается, клацает. Гермиона видит ботинки, пиджак, пальто на вешалке. Она переступает на носках, придерживает дверь распахнутой ладонью. Малфой зовет ее, но голос съедается пустым пространством и гулом машин за окном. Он появляется в проеме через пару секунд, у него влажные от мороси волосы, ослабленный галстук, пуговицы рубашки расстегнуты, рукава подкатаны. В ловушках — думает Гермиона — должно быть что-то притягательное. Как иначе в них попадаться? Воздух вокруг плотный, почти звенящий, и Гермионе в нем не дышится. В груди колет жаром (немного от стыда, немного от волнения, немного от злости). Гермиона чувствует его взгляд на своем теле, на выступающих из-под ворота ключицах, на линиях ребер под мягкой тканью, на покатых бедрах и узких щиколотках. Она отчего-то тушуется, но виду не подает, только сильнее расправляет плечи, смотрит прямо в глаза. Малфой отворачивается первым, прочищает горло, спрашивает: — Как прошел день? Я слышал, Дженкинса оставили в твоем подчинении, так что без историй явно не обошлось. Гермиона едва не отвечает ему, но прикусывает язык. — Думаю, нам не стоит говорить об этом. Есть правила и рамки, границы и условия. Они с Малфоем не друзья, не приятели и не коллеги, и в определениях, которые Гермиона им подбирает, нет места для пустой болтовни. Малфой кивает, распускает галстук, отщипывает первую пуговицу воротника, сглатывает, тишина в комнате тяжелая, топкая. Гермиона видит, как меняется его лицо. Малфой не богат на эмоции, но она все равно замечает, как они увядают, пока его черты не сковывает холодная отрешенность. Уйти, наверное, проще, но Гермиона не может сдвинуться с места. Конец нельзя запланировать, — он подбирается внезапно, выдергивая почву из-под ног. Гермиона почти выдыхает от облегчения, когда отрывает наконец стопы от ворсистого ковра, вжимается поцелуем ему в губы. В глазах все плывет и темнеет. Где-то за спиной клацает дверной замок. Это первый раз, когда Малфой берет ее на кровати; первый, когда Гермиона ощущает тяжесть его тела на своем. И единственный, когда его вещи оказываются хотя бы в примерном беспорядке (Гермиона успевает стянуть с него рубашку первой). Это слабость, наверное, многократно повторенная ошибка. Гермионе плевать. *** И все-таки трахаться с Малфоем довольно пошло. Гермиона знает. Она может назвать десятки, сотни причин. Например, их прошлое (во всем его очаровании и омерзении), его будущее (с обязательной чистокровной невестой), ее настоящее (просчитанная наперед жизнь, в которой для Малфоя нет места). Например, Гермиона не представляет, как это: рассказать о них с Малфоем друзьям. Например (пусть ей и плевать), Гермиона понимает, как все выглядит со стороны. В конце концов, что-то подобное вполне могло прийти в голову Рите Скитер. Бывают мысли — заевшая пленка, тонкое лезвие, и бывают дни — Гермиона отпускает их. Сегодня один из таких дней. В кабинет Малфоя она почти заталкивает (благо в коридоре ни души), наспех запирает дверь чарами, накладывает привычное уже заглушающее. Свет в министерстве кошмарный: густой, холодный и слепящий; он мазками ложится на малфоевские скулы, переносицу и лоб, подчеркивает заломы усталых морщин. Малфоя он совсем не щадит, совсем не красит, и Гермиона смотрит, жадно скользит взглядом по всем шероховатостям, по всем неровностям, по всем очевидным напоминаниям. И когда она целует Малфоя, в этом нет ни нежности (откуда ей взяться?), ни страсти — только злость на себя, на него, на каждую из причин. Она проводит ладонями по его плечам, путается пальцами в едва отросших волосах на затылке, царапается. Чувствует тугие сухожилия под рукой, когда Малфой размыкает поцелуй, поворачивает голову вправо. Его губы горячие и влажные, и, когда они проходятся от края рта к уху, Гермиона вся вытягивается. От прикосновения ее почти обжигает, в горле сохнет, и следующие слова неубедительно смазывает стоном: — Это последний раз, больше не повторится. Малфой усмехается ей в кудри. Восемь к пятидесяти двум; и хорошо, наверное, что они не ведут счет. Ладонь ложится на ее горло, цепляет пуговицы воротника, но застывает. Малфой обводит Гермиону медленным взглядом, приподнимает брови. Он ждет, и край его рта подергивает усмешкой. Конечно, Гермиона может прогнать его, оттолкнуть — в этом суть. И малфоевская ухмылка становится только шире, когда Гермионины подрагивающие пальцы накрывают его руку. Мгновение она сомневается (нет), отщелкивает первую пуговицу сама, потом вторую, и еще, и еще. Следит за тем, как меняется его лицо, как смягчаются скривленные усмешкой губы, как радужку заливает чернота зрачка и как по краю остается только тонкий бесцветный ободок. В Министерстве они всегда торопятся. Гермиона дергает пряжку ремня, выгибается, когда малфоевские ладони проходятся вдоль ребер, соскальзывают к бедру, задирая юбку. Одна из мыслей на не-подумать: длинные пальцы и узкие кисти; холодные прикосновения и жар, который они оставляют за собой. Малфой входит в нее резким толчком, и Гермиона влепляется затылком в гладкую деревянную панель за спиной, цепляется пальцами за его плечи, глотает воздух. Яркий свет полосой ложится на его лицо, на смеженные веки и сведенные брови; утекает за плечо. У Малфоя бледная кожа, сухая и едва натянутая на скулах; тени на нижних веках (может, плохо спит; не то чтобы ее это волновало) и пятна краски на щеках и шее; побелевший порез от бритвы вдоль линии челюсти. Трахаться с Малфоем довольно пошло, да, особенно пошло так: наспех, в ее кабинете, прижавшись лопатками к стене. И Рита Скитер могла бы, конечно, придумать что-то подобное, но не совсем. Скитер сказала бы: во всем замешаны чувства. Но чувства — это личное, а ничего личного между ними нет. *** Бедра еще дрожат, когда Гермиона пытается подняться. Она заваливается назад, локтем ударяется о малфоевские ребра. Но Малфой не просит ее быть поаккуратнее, не потирает ушибленное место ладонью, только крутит палочку в руках. Его взгляд, пустой и потерянный, прикован к потолочной лампе. Малфой все еще голый, лопатки прижаты к изголовью кровати, сбитая простыня лежит в ногах. — Знаешь, я никак не могу понять, зачем тебе все это? Ответа у Гермионы нет, поэтому она просто пожимает плечами, поднимает смятую блузку с пола. Одна из пуговиц у воротника болтается так, словно вот-вот оторвется. Гермиона тянет за нее, пока не слышит тихий треск нитки. — Не знаю, — говорит она наконец. — Это просто. Малфой хмыкает. — Не думал, что ты любишь, когда «просто». Он вытягивается, кладет палочку на край тумбы. Грудь еще блестит от пота, и Гермиона с непонятной жадностью следит за тем, как напрягаются мышцы на его руках и спине, как тусклый свет полосами тянется по коже и расчерчивает тенями выступы позвонков. — А тебе это зачем? Гермиона роняет блузку на кровать, проводит рукой по простыне, цепляет забившееся в угол белье. Она успевает натянуть трусы и защелкнуть лифчик, прежде чем Малфой находится с ответом. — Неплохой секс. Он пожимает плечами. Пятно света растекается под его ключицами. Будь Малфой маглом, он бы курил. Но Малфой не магл и не обычный волшебник тоже, пусть иногда Гермиона и забывает об этом. Она перебрасывает волосы на другое плечо, прочесывает их пальцами. Малфой очерчивает ее взглядом, Гермиона чувствует его на своей коже. Она натягивает блузку через голову, отворачивается. — Твоим дружкам это не понравится. Гермиона вздрагивает, но быстро подбирается, хмыкает. — С каких пор тебя беспокоит, что подумают мои друзья? И потом, это ничего не значит. — Вот как. А я-то думал, Грейнджер, ты из тех, кому важны чувства. — Как много ты думаешь, Малфой. Румянец ползет вверх по его шее, пятнает подбородок и скулы. Малфой кривится, сжимает губы в тонкую линию. Гермиона поднимает брюки с пола, ловит злую усмешку, пересекающую его лицо. Он все еще полностью обнажен, но странным образом неловко только Гермионе. Одежда неприятно ощущается на коже, липнет, колет, и Гермиона одергивает воротник блузки, поправляет тугие лямки лифчика. — А еще я думаю, — он разминает левое плечо рукой, хмыкает, — что ты неизбежно подхватишь их в какой-то момент. Поэтому я думаю, нам стоит закончить. Его голос спокоен и холоден, и Гермиона чувствует горячую волну, расходящуюся по ее груди, покалывание вдоль шеи и злость. Она шумно выдыхает, сводит челюсти, рывком натягивает брюки. — Чувства к тебе, Малфой? Обычно Гермиона к Малфою безразлична, но не сейчас. Она обводит новым придирчивым взглядом его прилизанные (даже после секса) волосы, его общую бесцветность, сливающуюся со стеной. Его слова глупы и почти оскорбительны. Гермиона сжимает руки так плотно, что ногти впиваются в ладони. Тишина в номере липкая, она ложится на Гермионины плечи, нитью вплетается под кожу. Когда Гермиона вылетает из номера через пару мгновений, Малфой все еще голый. Он провожает ее пустым и скучающим взглядом, и Гермиона говорит себе (снова), что это больше не повторится. А дальше… вы же и так знаете, как все было, правда ведь? *** Иногда прикосновения оставляют следы. Малфой ведет кончиками пальцев вдоль ее руки, и дело не только в дрожи или гусиной коже, нет. Дело в другом. Пальцы поднимаются к её плечу, и снова чуть-чуть выше по линии шеи к затылку. И впервые за этот долгий день Гермиона не чувствует выматывающей головной боли. Ее вдох больше походит на стон, но Малфой не обращает на это внимания. — Тяжелый день? Гермиона думает: это не по правилам. Но поворачивается набок, прижимается спиной к его голой груди. Так лучше, проще. Опускает взгляд на их переплетенные ноги и разбитые простыни в углу кровати. — Ты даже не представляешь. Малфой хмыкает, но иначе — беззубо и беззлобно. — Дженкинс? — И он тоже. Знаешь, иногда я не понимаю, в чем суть выпускных экзаменов, если все равно набирают всех подряд. Гермиона наклоняет голову вперед, малфоевские пальцы на ее затылке и шее, и это не нежные прикосновения, но Гермионе так нравится даже больше. — Ты никогда не задумывалась о том, чтобы сказать об этом министру? Ну знаешь, воспользоваться своим статусом всеобщей любимицы? Гермиона фыркает, потому что когда Малфой говорит такое — это точно издевка. — Нет, серьезно, Грейнджер… Малфой не договаривает, Гермиона выпутывается из его рук, оборачивается, целует его жадно, зло. Все это — думает Гермиона — слишком. Все это слишком близко к тому, чего между ними нет. Временное помутнение, конечно; случается с каждым. Люди любят обманываться, любят ошибаться. Гермиона целует его, чувствует, как потяжелевший член, горячий и скользкий от смазки, упирается ей в живот. Она смыкает пальцы у основания, опускается сверху и сразу почти закусывает щеку, чтобы удержать новый стон. От давления, от близости Малфоя Гермионе горячо; колючий жар поднимается к груди, оплетает ребра. Стоячий воздух пленкой стягивается на коже. Ее волосы, еще взмокшие от пота, распадаются по плечам, и Малфой осторожно отводит их, прячет выпавшие пряди за ухо, неразборчиво бормочет что-то. Ее движения плавные, неспешные; Гермиона то вбирает его член во всю длину, то выпускает, мажет головкой по входу. Перед глазами все подергивается горячечной дымкой. Гермиона смотрит; видит смеженные веки, затопленные краской щеки и напряженно приоткрытый рот. Чувствует, как его грудь тяжело ходит под рукой, как дыхание влажными клоками ложится на кожу. Слышит гулкий рокот крови в ушах. Не хочет замечать, но замечает, как медленно двигаются его губы, как стираются и рисуются складки вокруг рта. Слова, которые он шепчет, Гермиона старается не придавать им значения. Все, что они говорят друг другу во время секса, — оно не по-настоящему. Обычно у нее получается, но не сегодня. Малфой давит ей ладонью между лопаток, грудью прижимает к груди, его рот, горячий и влажный, у самого уха. И Гермиона не может сделать вид, что ничего не слышала. Все это опасное предприятие, кто-нибудь неизбежно подхватит чувства; возможно, он, возможно, она, возможно, они оба. *** Секс — это только секс и больше ничего, но иногда Гермиона забывает об этом. Руки у Малфоя крепкие и теплые, и когда они оборачиваются вокруг ее талии… ну да, тогда Гермиона забывает. Она становится злой и жадной, требовательной. У его кожи слабый солоноватый запах, Гермиона чувствует его особенно хорошо так — уткнувшись носом в плечо. Пальцы лениво проходятся вдоль ее поясницы, дыхания выравниваются, ложатся в унисон. Веки у Гермионы смежены, и свет, слабый и тусклый, тянется по их изнанке рыжеватыми пятнами. Она все еще лежит на нем, ладони на плечах, колени вжаты в бока. Воздух вокруг медленно холодеет. — Ты не собираешься вставать? — лениво спрашивает он, но рукой только крепче прижимает Гермиону к груди. — Скоро. — Раздавишь, — выдыхает Малфой ей в кудри, и Гермиона невольно усмехается: — Переживешь. Бывают моменты — она хочет его себе целиком, без правил, границ и условий, но это опасная, шаткая территория. Бывают моменты — она представляет, как бы это было. Например, ей не пришлось бы выслушивать неловкие сетования Молли, что с Роном у них ничего не вышло. Например, ей не пришлось бы врать Гарри, что она снова задержалась на работе. На её слова Гарри всегда откликается одинаково: насмешливо приподнимает брови, прячет широкую с ямочками улыбку. Поверить, что она в самом деле задержалась на работе, сложно: не помогает ни сочный румянец на щеках, ни блеск отводящих чар, кольцом обернутых вокруг шеи. Гарри хмыкает, Рон говорит: «Ага, работа, как же». И Гермиона ненавидит это: Малфоя, свою вынужденную ложь и то, что эта ложь говорит о ней самой. Признаться в том, что она спит с Малфоем, значит признаться в чем-то большем, чем просто в интрижке или в случайном сексе. Гермиона не может до конца подобрать этому определение. В своей голове Гермиона разделяет Малфоя на фрагменты и элементы, на части и детали, на вещи, с которыми она готова мириться, и на вещи, которые делают Малфоя Малфоем. Но Гермионе он не нравится (не нравился тогда, не нравится и сейчас), потому что нравиться может только человек, а Малфой — лишь несходящаяся сумма частей. Все дело, конечно, в близости, так случается, когда ты долго один, — ты нуждаешься в близости, жаждешь ее. Это одиночество и сбитые ориентиры — жизнь странно выстраивается задом наперед. Гермиона думает: взросление должно распознаваться крошечными отсечками во времени, но в её случае это больше походит на вылетевший тумблер. В одно утро ты просыпаешься и взрослеешь разом, и, возможно, все, что творится с ней (с Малфоем и вообще), — просто движение назад. Ей не то уже, не то всего двадцать пять, и это, кажется, самое время, чтобы попутаться с кем-то сомнительным. Гермионе хочется сказать, что суть и дело не в Малфое, а в близости и одиночестве. Но это ложь, и ложь неубедительная. То, что это Малфой, определенно имеет значение. Между ними есть прошлое, как бы Гермионе ни хотелось вынести его за скобки. Прошлое — это заминки, когда всплывает случайное «помнишь»; это застывшие прикосновения на местах, где есть или должны быть шрамы. Прошлое — это понимание. *** Ладонь грубо давит ей на поясницу, и руки у Гермионы не выдерживают, подкашиваются. Она падает на кровать, щекой прижимается к разворошенным простыням. Лампы в комнате не горят, только одна — та, что в ванной — подкрашивает угол голубоватым светом. В отражении напротив Гермиона видит себя, их. Ее волосы рассыпаны по подушке; спина выгнута и напряжена; а лицо затоплено румянцем. Малфой крепко держит ее за бедра, и, когда он толкается глубже, щека садняще трется о грубую наволочку. Гермиона сминает губы зубами, вдох теряется в горле вместе со стоном. Малфоевская ладонь скользит вдоль спины, замирает между лопаток, сильнее придавливая к кровати. Жар царапает икры и голени. Сегодня Малфой особенно молчалив. В тусклом свете Гермиона почти не видит его лица, остаются одни только линии: дуги бровей, росчерки скул. Он наклоняется ниже, ведет ладонью вдоль ее руки, пока не переплетает пальцы, сорванное дыхание щекочет Гермионе загривок. Малфой в отражении дергает бровью, плотнее сжимает губы; его веки полуприкрыты, короткие бесцветные пряди присохли ко лбу и вискам. Он берет ее неспешно, но вскоре сбивается, толкается резче, грубее. Снова не выдерживает, и слова, которые он шепчет ей в затылок, — Гермионе не удается выкинуть их из головы. Не удается ни в тот момент, ни многим позже, когда она вдруг засыпает, вымотавшись, в его руках. Это первый подобный раз, и Гермиона обещает себе, что он больше не повторится. Он повторяется. Он становится привычкой. Гермиона упускает момент, в который всё меняется. Споря с очередным министерским болваном, Гермиона вдруг задумывается о том, как расскажет об этом Малфою и как он, вероятно, усмехнется ей в волосы, вспомнит какую-нибудь нелепую и скандальную сплетню. Гермиона ловит себя на этой мысли раз, другой, а на десятый врет Малфою, что заболела. Она избегает его еще несколько дней кряду, и внезапно понимает, насколько это в самом деле сложно — не натыкаться на него взглядом. Он повсюду: в кабинетах и коридорах, на собраниях и планерках. Гермиона притворяется больной, уставшей, занятой, и Малфой только дергает бровью, когда она находит очередное оправдание. Так — думает Гермиона — выглядит конец; но когда нащупывает его, она отчего-то совсем не рада. Это лакуны и пустоты: свободные вечера, обеденные перерывы и передышки после совещаний; едкие шутки, которые ей некому рассказать, усталые взгляды, которыми ей не с кем обменяться, и записки, на которые ей уже не нужно отвечать; слова, которые ей хочется сказать или притвориться, что не слышала. Отсутствие Малфоя — пустое пространство, которое ей нечем занять. Это конец; это начало; это все, что застревает между. Когда Гермиона наконец решается поговорить с Малфоем, проходит почти неделя. Ей нужно это время, чтобы не вернуться к началу снова. Но пока Малфой тянется за ней следом по длинному министерскому коридору, Гермиона чувствует слабое покалывание у основания шеи. Она отступает от него на несколько дополнительных шагов, когда за ними захлопывается дверь кабинета, по кругу обходит заваленный папками стол, поднимает взгляд. Свет в кабинете светло-синий, и он ложится на малфоевские скулы и переносицу неровными бликами, подчеркивает тени под глазами и легкую сухость у лба. Между ними расстояние в десять шагов и зазор, оставленный сотней начал и завершений, бесконечных повторов, сцепившихся клубком. — Думаю… — Закончить, я знаю. Малфой обрывает ее, и все заготовленные слова теряются. Он делает несколько шагов вперед, упирает ладони в спинку гостевого кресла. Гермиона вглядывается в его лицо, пытается распознать: зол он или обижен, или отрешен. Край его рта вздрагивает, медленная улыбка пересекает губы. Все еще не на счет. Бывают дни — Гермиона хочет личного. Бывают дни — Гермиона не может подобрать аргументы «против». Она пробегается пальцами сквозь перепутанные кудри, смотрит, как он сглатывает и как под тонкой пленкой кожи ходит кадык. Думает: волнуется. Думает: волнуется. — Вышло переиздание словника секельского рунического письма, и в паре кварталов есть вполне сносный паб, что скажешь? — выталкивает она. *** Когда их сталкивает по работе, Гермиона не беспокоится. Совсем. В ее жизни Малфой — одно подзатертое воспоминание. Она думает: это будет неловко и странно. Гермиона не знает даже, что он представляет из себя теперь, все эти годы спустя, но, если честно, ей плевать. Пройдет несколько недель, проект закончится, и Малфой испарится из ее жизни, словно его и не было. В кабинете уже пусто, а за окном темно. Он замирает напротив ее стола, прочищает горло, говорит: — Думаю, нам стоит притвориться, что мы способны выносить друг друга? Гермиона ловит его взгляд. Она не сомневается в самом деле, но все равно тянет немного, прежде чем кивнуть, усмехнуться со странной, непривычной для их общения искренностью. — Да, Малфой, — говорит она, — конечно, стоит. Он торопливо кивает, дергает тугой ворот рубашки двумя пальцами. — Ты же в курсе, что рабочий день уже часов пять, как кончился? — Да. Просто не люблю бросать дела незаконченными. — И что, они действительно когда-нибудь заканчиваются? Край ее рта кривится улыбкой. В мире послезнания это самое начало. И все, что случается после, — Гермиона не думает, что может этого избежать.