Эпилог

Первый месяц абсолютной свободы оказался для Малфоя слишком тяжёлым. Боль в груди после заточения родителей практически разъела в нём сквозную дыру, каждым днём напоминая о том, что за грехи — в этот самый час — платит его Нарцисса, на самом деле, повинная разве что в молчаливом согласии с режимом. Но раскисать он себе позволить не мог. Несмотря на понимание и полную поддержку Гермионы, Драко осознавал, что время неумолимо приближало их к рождению детей. И это наводило парня на одну-единственную мысль, что вопреки всему он был обязан собрать свою волю в кулак и совершить невозможное для того, чтобы его семья не знала тревог. В первую же неделю Малфой сделал крупное предложение мистеру Флетчеру, переманив его из лечебницы и наняв к себе на работу персональным целителем семьи Малфоев. В тот же день медик по поручению и полному финансированию от главы семейства был отправлен на восток, к лучшим учителям колдомедицины, что должны были открыть ему все тонкости магического протезирования. Для Драко оставалось только ждать. Он и ждал. Наконец, в их с Гермионой жизни наступили спокойные времена. На смену ежедневной тревоге и страданиям пришли спокойствие и любовь. Чистая, наполненная шёпотом, лаской и доверием. Проникновенная. Своё обещание Драко сдержал. Буквально каждый вечер он уделял время тому, чтобы вернуть состояние жены в нормальное русло. Не торопил. Позволял Гермионе изучать и заново знакомиться с его телом. Не бояться навредить и, главное, не бояться получить вред самой. Она была осторожна. Несмотря на недоверие пугливого мышонка в карих глазах, которое Грейнджер пыталась скрыть за маской уверенности, её дрожащие руки с каждым днём прокладывали дорожки тёплых касаний всё смелее. Остатку его конечности уделялось с самого начала всё больше внимания. Девушка всей своей гриффиндорской силой пыталась доказать мужу, что он «нормальный» даже такой. Даже с одной рукой, лежащий только на спине из-за невозможности сделать упор на вторую конечность ввиду её отсутствия. И Драко верил. Искренне верил каждому её слову, вздоху и поцелую. Потому что Гермиона Малфой не врала никогда. Она бесконечно любила его даже в самое страшное время, и какая-то ничтожная пустота в левом рукаве не могла изменить силы её чувств. Он ощущал это всем сердцем. И каждый день благодарил какие угодно высшие силы за неё. За её же нормальность приходилось бороться. Крошечными шажочками, часовыми касаниями друг друга сначала через одежду. Драко пришлось познать все прелести петтинга, до чёртиков возбуждающего и затем немного стыдливого по причине того, что в конце-концов каждый день приходилось просить Гермиону помочь спустить штаны, насквозь промокшие от смазки и липкой спермы в районе паха. С облегчением выдохнуть Малфой смог только тогда, когда однажды Гермиона, выйдя из душа в тонком шёлковом халате на голое тело, села на него, лежавшего в одних боксерах, сверху. Парень терпеливо не двигался. Она, сгорая от возбуждения, довела себя до оргазма ритмичным трением клитора о его выпирающую через трусы влажную головку. И несмотря на всё ещё присутствующую ткань между ними, первый рубеж был пройден. Потому что на следующее утро Драко проснулся от скольжения влажного женского языка по его уже возбуждённому члену. И он бы даже не открыл глаз, позволяя Гермионе в комфортной остановке насладиться процессом. Но у Грейнджер на то, очевидно, были другие планы. — Малфой, я, если тебе интересно, жду момента, когда ты окончательно откроешь глаза, — дьяволица. Конечно же, она знала, что он уже не спал. — И чем же ты планировала заниматься, моя королева? — Чуть хрипло после сна, с самодовольной улыбкой произнес Драко. Его Грейнджер окончательно вернулась. — Во-первых, я хотела… тебя, — вот так в лоб, вырывая, с жадностью воруя его последний вдох. Конечно же, за весь этот период он видел её тело, но лишь частями. Когда-то оголённую грудь, когда-то уже прилично округлившийся живот. Ни о чём большем не шло и речи, потому что он сам не позволял. Знал, что для этого нужно время. И время пришло. Безупречна. Ткань шёлкового халата слетела с плеч жены, представляя его взору нечто до такой степени идеальное, выточенное из камня любовью и лаской. В свете лучей утреннего солнца Гермиона виделась ему богиней. Изящная, всё ещё с тонкими руками и точёными мышцами на ногах, округлым животиком и налитой грудью. Его душа, его огонь рвался наружу, навстречу его объекту обожания. Но гриффиндорка, как всегда и во всём, была первой. Драко тепло и искренне улыбался её попыткам сохранить остатки грации, что ему были абсолютно не нужны. Ему нужна была она. Гермиона, та, что абсолютно без страха в глазах, перекидывает ногу через его тело, чтобы коснуться влажным и горячим его окаменевшего члена. Та, что запрокидывает голову и мурлычет от удовольствия, выгибаясь лишь от одного прикосновения. Та, что переплетает пальцы с его, опираясь, чтобы приподняться и впустить в себя его влажную головку. Та, что насаживается до упора с гулким выдохом, такая узкая и мокрая от возбуждения. Та, что вызывает в нём неконтролируемые волны мурашек, бегущих по телу с каждым новым, уже забытым звуком истинного наслаждения. Та, что наконец просит его продолжить и взять контроль в свои руки. И Малфой брал. Он брал так, как не делал этого с тех самых пор нормальности. Страстно, с остервенелым рыком втрахивался в неё, позволяя лишь подпрыгивать от ритмичных толчков его бёдер. Мышцы горели от давно забытых усилий, но ему было так бесконечно похуй. Он занимался сексом со своей женой и это блаженное удовольствие перекрывало любые трудности. Ему было хорошо. Просто ахуенно. Смотреть, как его Гермиона кончает, упираясь всем весом в грудь от срываюхищся судорог оргазма, как хрипло дышит, жадно хватая воздух, как вымученно стонет его имя, умоляя остановиться. И как обессилено опускается рядом с ним, измазанная в смеси жидкостей их тел, стекающих по бедрам. Счастливая. И то, как снова и снова шепчет его имя в россыпи поцелуев по влажной, горячей коже. Он готов был ко смерти прямо в этот момент, если она была бы такой. — Спасибо тебе, за то что вернул мне нашу любовь. Господи, Грейнджер. — Наша любовь была с нами всегда, — не упуская возможности хищно ухмыляться, целуя её тончайшие запястья. — Я вернул нам возможность трахаться. — Это так пошло, — сказала Гермиона, с озорством стукнув его в ребра. — Это так ахуенно честно, любовь моя. Любовь. Малфой говорил о любви к своей жене каждый чёртов день. И каждый день забвенно ждал ответа. Просто чтобы лишний раз почувствовать, как его ноги превращаются в вату. От тёплых слов её. Его огненной Гриффиндорки. *** Спустя два месяца его свободной жизни наконец наступил день, когда целитель Флетчер был окончательно готов вернуть Малфою потерянную конечность. Семь часов безостановочного колдовства на неизвестном ему языке и ещё сорок в полуобморочном состоянии под набором мощнейших седативных зелий — для того, чтобы весь ресурс организма был направлен на генерацию и соединение новых тканей. Ещё неделя строжайшего постельного режима и покоя. Драко привыкал к новой руке. Практически бесчувственной и сильно слабой, но существующей. И это он считал огромным успехом. А остальное — поправимо. Так сказал целитель. Главным было то, что теперь парень снова мог быть собой в полной мере. Прикасаться двумя руками к своей жене, летать на метле, заниматься спортом и в целом удобно существовать. Иметь возможность раздеваться без помощи Гермионы или магии, мыться в душе одному, лежать в какой угодно позе, заниматься сексом. И много чего ещё, что оказалось для него недоступным с потерей конечности. Теперь Драко мог всё и был несказанно этому счастлив. Мистер Флетчер был щедро награждён за проделанную работу самим Малфоем и с его же позволения вернулся на полставки обратно в Святого Мунго, чтобы теперь любой нуждающийся волшебник, оставшийся без части тела, мог легко её вернуть. Ну, почти легко. Сам Драко, после того как полностью окреп, наконец смог решиться на первое посещение матери в Азкабане, которое теперь ему было разрешено совершать раз в месяц. Навещать отца, по крайней мере сейчас, в его планы не входило. Нарцисса была безупречна в тюремной рубашке и брюках так же, как и в шёлковых платьях. Аристократка до мозга костей читалась в ней даже в сырых стенах Азкабана. Сердце Малфоя щемило от ощущения её инородности в этом пространстве, но сделать он уже не мог абсолютно ничего. Только если не захочет ступить снова на сторону тьмы. Сейчас он просто хотел знать. И мама ему рассказала. Рассказала о том, что ещё задолго до ареста, задолго до появления в их жизни Гермионы, она вышивала воспоминания тонкими нитями, выуживая оттуда настоящую информацию, заменяя ложной — той, что станет безусловным доказательством её виновности и той, что обеспечит шанс свободе сына в случае победы света. Рассказала о том, как Министерству было мало показаний Люциуса, о том, как некоторые из допрашивающих обещали добиться поцелуя дементора для Драко в самом зале Визенгамота. О том, как с них тянули всё до последней резинки нижнего белья, пока доводы не оказались неоспоримыми. В конце концов, те, кто хотели крови, те её и получили, довольно оттанцовывая на заключении сразу двоих из семейства Малфоев. Люциуса же Нарцисса, как оказалось, начала подготавливать ещё с того дня, когда он был запытан практически до смерти собственным сыном. Как верная супруга, она зализывала ему раны, не отходя от постели, и методично выедала мозг чайной ложкой. Настойчиво. Угрожая разводом и прерыванием любых контактов мужчины с ней и с самим Драко. Малфой не верил своим ушам. Всю жизнь он был уверен, что отца интересовали исключительно собственная шкура, статус и деньги. Последний раз, когда он чувствовал намёки на любовь, был на третьем курсе Хогвартса, когда тот поднял школу на уши из-за инцидента с гиппогрифом. Всё. — Сынок, я не знаю ещё ни одного Малфоя, который бы не положил свою жизнь ради женщины и семьи, — в глазах Нарциссы сверкала истинная, кристально чистая гордость. — И ты не стал исключением. — Тогда почему Люциус не уберёг тебя? Почему он... — Драко замялся. Не было смысла спрашивать, почему он пытался сделать всё, чтобы уничтожить Грейнджер. Обида за маму и Гермиону не позволяла ему в достаточной мере оценить широту сердца отца. Он был на него по-настоящему, искренне зол. — По той же причине, почему ты не стёр своей женщине память, мой милый. Уважение. Уважение. Ударило по голове чем-то тяжёлым. Ровно с этого момента Малфой прекратил абсолютно любые попытки построить план — даже в калейдоскопе собственных мыслей — по вызволению Нарциссы, что добровольно выбрала лишить себя свободы ради жизни собственного сына. Что ж. Ему оставалось принимать этот выбор каждой частицей своего естества. *** 20 сентября 2000 года в семействе Малфоев родилось два волшебника.  Целитель Флетчер на пару с Драко сутки, практически без сна, прыгали вокруг измученной Грейнджер, стараясь окружить роженицу лаской, заботой и спокойствием интимного момента. Она же, в свою очередь, разносила их старания в пух и прах, выкрикивая всевозможные ругательства во время очередных схваток и сокрушалась, что Малфой даже на крошку не испытывал никогда того, что испытывает она. Со слов Гермионы, ни один Круциатус в её жизни не сравнился бы с родами. И Драко верил. Был рядом, целовал и гладил, массировал спину и подставлял руки, когда жене в минуты особенно сильной боли необходимо было воткнуть во что-нибудь свои острые ногти. Он охлаждал воздух до нужной температуры везде, где ей хотелось ходить или отдыхать, и незаметно наколдовывал цветы, чей аромат имел свойство успокаивать находящихся рядом. Одним словом, любил. А к концу дня — почти у полуночи — начал любить с тройной силой. Потому что услышал наконец крик их с Гермионой первенца — Скорпиуса Малфоя, а затем и малышки Авроры, явившейся на свет следом. Блаженное счастье. Видеть, как вымученные карие глаза самой волшебной женщины этого мира светятся искрами от звуков тихого посапывания двух ангельских носов. Иметь возможность держать в обеих руках продолжение вашей чистейшей любви. Ощущать прилив силы, способной уничтожить в пепел любую опасность, что когда-либо станет угрозой семье. Благодарить за возможность быть отцом, мужем и сыном. Любить. Боготворить. *** Первое Рождество в составе семьи Малфой Гермиона встретила в Норе. Самым большим удивлением в их послевоенной жизни для неё, на самом деле, стала неожиданная связь Драко и миссис Уизли. С рождением малышей женщина стала частой гостьей в их доме, став детям настоящей бабушкой. Молодые родители не упускали возможность несколько раз в неделю провести время наедине друг с другом. Впрочем, и от капельки материнской любви, что с теплом дарила для них самих Молли, они тоже не отказывались. Из семейства Уизли "расширению" были счастливы все, кроме Рона. Что и было понятно. Но в тот день Гермиона совсем не переживала о неловких встречах и колких шутках, потому что Рональд с Джорджем и Луной были заняты делами магазина, который удалось восстановить в Косом переулке. Грейнджер оставалось лишь тихо радоваться за друга и понимать, что их жизненные пути, к сожалению, разошлись совсем. В этот праздник Драко впервые получил фирменный свитер Уизли — зелёный, с серебристой буквой "Д" на груди. Подаренный Гермионе колдоаппарат на рождение детей от будущей семьи Поттеров запечатлел Малфоя в объятиях женщины с рыжей копной волос, той, что пахнет печеньем и домом. Этот снимок, как Гермиона обнаружила после, Драко поставил в рамке на главную каминную полку вместе с другими ценными снимками семьи. Трёхмесячные малыши Скорпиус и Аврора получили по одеяльцу. А Грейнджер, что к своему стыду забыла о годовщине отношений, получила от Драко порт-ключ и объяснение тому, в каких командировках этой осенью находился целитель Флетчер. Её сердце тогда пропустило несколько ударов. Возможно, на мгновение даже замерло. Порт-ключ, как Гермиона узнала после окончания вечера, когда заботу о детях взяла миссис Уизли, вёл на песчаный берег солнечной Австралии, на дорожку прямиком к дому родителей. Туда, где в шуме утренних волн их с теплом встретили Джин и Джон Грейнджеры. Люди, что помнили себя настоящих и, главное, кучерявую гриффиндорку, как дочь. — Девочка наша, мы так гордимся тобой, — мамины, разрывающие душу слова, что стали поводом для бесконтрольной истерики на следующие несколько часов. В объятьях родителей. Под присмотром любимого мужа. Этот день для Гермионы стал одним из лучших за прошедший — вынувший душу — год. Драко вернул ей маму и папу. *** Лишь только через три года после рождения детей Драко и Гермиона пришли к выводу, что в их закрытой, затворнической жизни должны наступить перемены. За это время им удалось достаточно окрепнуть, насладиться друг другом и прелестями семейных дел. Первым шагом был скромный званый ужин с приглашёнными на него Ноттами — Теодором, Пенси и годовалой малышкой Кристиной. Как и ожидалось, Грейнджер почувствовала себя в компании слизеринцев уютно не сразу. Острый на язык Нотт не упускал возможности подшутить над воспоминаниями о ней со школьных лет, а Паркинсон в целом не выглядела слишком заинтересованной во взаимодействии. Однако несколько шипучих коктейлей и пьяные танцы в библиотеке не смогли оставить равнодушными даже бывших школьных врагов. В этот вечер, как окажется после, Гермиона обрела новую подругу — немного дерзкую и своенравную, но зато настоящую. Вторым шагом было возрождение статуса и влияния фамилии Малфой среди магического сообщества. Драко начинал вести дела спокойно. Честными, открытыми и выверенными шагами он ступал по рынку, инвестируя в небольшие магазинчики в Косом переулке, пару больниц и фондов помощи маглорождённым. Делал то, чего от него ждала общественность, изредка давал интервью об их с Грейнджер послевоенной жизни и молча сглатывал ежедневные колкости, которые слышал от случайных прохожих в свой адрес. Что-то надломилось в нём однажды, когда какой-то юный и, очевидно, желающий пробиться вверх по карьере журналист по имени Айзек дёрнул его за рукав у входа в банк Гринготтс. — Мистер Малфой, это правда, что ваш брак с Гермионой Грейнджер фиктивный? В издательство поступила информация об её тайных встречах с вратарём известной команды по квиддичу "Пушки Пэддл" — Рональдом Уизли? О себе он позволял говорить что угодно и в каких угодно красках, оставляя любые комментарии без внимания. Но не о его жене. Впервые за почти четыре года в тот день Малфой почувствовал лёгкое покалывание между лопаток, а в глазах несчастного увидел такой сладкий и давно забытый — животный ужас. Только и всего. С тех пор он позволял себе больше, и дела семьи пошли в гору. Контроль, власть, запугивание и любимое — легилименция. Ни одну из рун Драко не применял без надобности; лишь тогда, когда его партнёры по сделкам пытались наступить на горло и откусить кусок побольше, манипулируя грязными слухами. Конечно же, он рассказал об этом Грейнджер. И, как ни странно, получил с её стороны одобрительный кивок. Потому что "коршуны будут кружить над нами, Драко". Коршун — какая-то птица из мира маглов, о которой Малфой слышал от двух значимых женщин в его жизни, но ничего не знал. Он знал только то, что однажды, вероятнее всего, ему снова придётся сорвать со своей палочки зеленый луч смерти. И это "снова" так или иначе будет во имя семьи. *** Пятый Новый год после рождения детей стал значимым по двум причинам. Ровно в полночь, под бой курантов, у Авроры — их озорной пятилетки с платиновыми кудрями — случилась первая вспышка неконтролируемой магии. Мясной пирог, который так усердно пекла и украшала Тинки, разлетелся на молекулы, запачкав золотистое платье эльфийки. Весь оставшийся вечер малышка просидела расстроенная, вымаливая прощение у любимой няньки. На следующий день, с гениальной подачи Авроры и заручившись поддержкой Гермионы, Драко вручил Крохе ключи от пустующего магазина "Флориш и Блоттс", не пережившего войну. Тинки, его маленькая безнадёжная модница, с этого дня стала первой эльфийкой, открывшей собственный магазин дизайнерской одежды для волшебников, эльфов и гоблинов. В этот проект Малфой ежемесячно инвестировал крупную сумму с особым трепетом, даже не открывая отчёты о выручке и прибыльности магазина. Для того чтобы его самая близкая подруга, его маленькая душа, возвращалась домой с искрящимися от счастья глазами. Для того чтобы Тинки знала, что она никогда не была и не будет обычным домовым эльфом. Она навсегда — полноправный член семьи. *** Шестой год после завершения войны стал для семьи Малфой по-настоящему переломным. В начале февраля мрачный филин из Азкабана принёс два письма. Первое — небольшое, написанное на пожелтевшем клочке бумаги — было от отца. Драко решился открыть его только после того, как Гермиона, вернувшаяся в тот день с детьми из Австралии, убедительно на этом настояла.

Прости меня, сын. Я не смог её уберечь.

Л. М.

Годы молчания и ровно две строчки. Те, что заставили Драко с трясущимися руками потянуться ко второму, чёрному конверту с уродливой красной печатью. Информация, абсолютно не вяжущаяся с реальностью, выбила из-под ног наконец-то — на тот момент — устойчивую почву. Буквы, выведенные идеальным каллиграфическим почерком, сообщали, что Нарцисса Малфой, урождённая Блэк, скоропостижно скончалась в собственной камере одиночного содержания. Предположительная причина смерти: отравление ядом. Несколько недель разбирательств, бесконечные жалобы и иски в Визенгамот о халатности служителей Азкабана не увенчались успехом. Запросы на выдачу тела усопшей также отклонялись без объяснения причин. Драко сдался. Причиной тому стала случайная встреча с Поттером, который к тому времени уже занимал хорошую должность в аврорате. — Малфой! — Избранный окликнул его в одном из коридоров Отдела магического правопорядка, вызвав смешанные чувства. Слизеринец меньше всего хотел контактировать с бывшим врагом, но понимал потенциальную полезность этого контакта. — Ты должен перестать лезть в это дело. — Мне показалось, я только что ощутил бесполезное колыхание воздуха, Поттер, — огрызнулся Драко, осознавая тщетность взаимодействия. — Что-нибудь ещё? — Идиот, ты привлёк к себе слишком много внимания. Если думаешь, что тебя всё ещё не мечтает засадить половина Министерства, ты глубоко ошибаешься. Огонь, вспыхнувший между радужками платиновых и зелёных глаз за линзами очков, мог бы выжечь небольшую деревушку. Драко столкнулся с барьером, для преодоления которого требовались немалые усилия. Подобное случалось в его жизни лишь несколько раз, и нынешний случай означал, что силы на исходе. Смерть матери и невозможность найти ответы окончательно выбили его из колеи. И это становилось опасным. Но он нашёл. Крохотную зацепку, нить от клубка, который даже не нужно было распутывать там, в сознании Поттера. До выводов бывшему Командующему и опытному стратегу можно было легко дойти самому. — Угомонись, Малфой, — Избранный сделал шаг в сторону Драко, пока тот позволил себе несколько секунд паузы и ровно два глубоких вдоха. — Возьми Гермиону, детей и отправляйтесь отдыхать. К примеру, во Францию. Что скажешь? У вас там замечательное поместье, семье там понравится, — непринуждённо, будто их разговор был совершенно ни о чём. — Считай, что это мой подарок вам на свадьбу. Кстати, когда торжество? Слизеринец сглотнул, подбирая слова и стараясь не выпалить ничего лишнего в присутствии посторонних. — Я думаю... — Малфой дёрнулся, затянул галстук потуже и снова взял себя в руки. — Думаю, летом. Мы пришлём приглашение, Поттер. До встречи. Тем же мартовским вечером Драко стоял на пороге их поместья во Франции, вооружённый палочкой. Конечно же, ни о какой семье речь не шла, пока он бы не убедился, что это место для них безопасно. Защищаться не понадобилось. Как не понадобился и порт-ключ в левом кармане мантии на случай экстренных ситуаций. Понадобилось лишь слово, что Малфой старался закопать как можно глубже в себе вместе с раздирающим изнутри чувством вины. — Мама... Наконец-то оно звучало без сопровождающего запаха плесени и ощущения тотальной, гнетущей безысходности. Оно звучало в свободе прохладного ветра и аромате жасминовых духов. Оно звучало сдавленно. Оно звучало. И в этом была его величайшая ценность. *** Тем же летом, в один из прохладных июньских дней, в поместье Малфой-Мэнор была сыграна камерная свадьба, на которую пригласили только самых близких родственников и друзей. Главным условием Гермионы в тот день было отсутствие свидетелей, репортёров и вспышек колдоаппаратов. Вести церемонию взялся на себя Джордж, что привнесло в праздник приличную порцию хорошего юмора. Было просто хорошо. Стоять под аркой живых роз, что с любовью вырастили Нарцисса и Гермиона. Смотреть на близких, с нетерпением ждущих выхода его главного, бесценного сокровища. Видеть, как летящее белое платье искрится на солнце, обрамляя точеную фигуру любимой жены, оголяя разрезом тонкую, чуть загорелую ногу от середины бедра. Молчаливым обещанием её отцу кивнуть и забрать девушку в свои объятия. На этот раз поклясться в любви и верности перед свидетелями под сводом чистейшего неба. И сделать глубокий, остужающий вдох, когда в переносице начнёт жечь после того, как о чувствах начнёт говорить она. — Ты так же прекрасна, как в тот день, когда я тебя встретил, — шёпотом в губы, с игривой искрой в платиновых глазах, в ожидании реакции его огненной гриффиндорки. — В тот самый день, когда ты назвал меня уродливой грязнокровкой? — Ну конечно, Гермиона оценила. Было ощущение чего-то запретного — вот так перешёптываться на церемонии собственной свадьбы. — Не важно что я говорил, миссис Малфой. Важно, что мне посчастливилось вовремя понять. Глубоким поцелуем нежнейшей любви был скреплён их союз ещё один раз. В этот день, на всякий случай, Драко поблагодарил за жизнь, которую ему, очевидно, даровал кто-то свыше. За то, что он мог проживать так много ролей. За то, что мог просто быть. Мужем. Отцом. Сыном.