Он первый находит брата своего и говорит ему: мы нашли Мессию

На другой день опять стоял Иоанн

и двое из учеников его. И, увидев идущего Иисуса, сказал:

вот Агнец Божий. Услышав от него сии слова,

оба ученика пошли за Иисусом.

Sacred Heart Church

music: Sechs Schübler-Choräle Nr.1-6 BWV 645-650: Nr.3 - Wer nur den lieben Gott lässt walten, BWV 647 1992 Digital Remaster — Werner Jacob, Johann Sebastian Bach

      Через несколько месяцев.       Утренний свет мягко пробивался через витражи и играл на стенах церкви в такт ритму орга́на. Звук обволакивал всё помещение, гремя в ушах густой и почти забивающей голову насыщенностью. Девушка еле могла различить слова священника — мысли дрожали на каждом скачке мелодии.       Здесь инструмент чувствовался по-особенному: сливался с пространством, отскакивал от сводчатых потолков и наполнял воздух тем самым особенным давлением, присутствующим почти в каждом храме.       — Te igitur, clementissime Pater, per Iesum Christum Filium tuum, Dominum nostrum, supplices rogamus ac petimus... — монотонный голос доносился как из-под толщи воды, знаменуя скорое причастие.       Сглатывая вязкую слюну, воспитанница потянулась к вороту абсолютно безликого, тёмного сарафана. Душно. Хотелось выбежать на улицу и вдохнуть свежий, возвращающий трезвость разума воздух, но в её ситуации можно лишь попытаться сдвинуть ткань с шеи, чтобы ощущение удавки наконец ушло.       В церквях всегда было не по себе.       Она плавно осмотрела зал. Всё привычное. Такое же, как и год назад, и два. Одно и то же место, те же декорации: ряды деревянных скамеек, сидящие на них девушки — одинаковые, будто куклы с одного завода. Если приглядеться, то у каждой можно заметить пустой взгляд с проблесками раскаяния и смиренности. Скромно сложив руки, они прятали грубые мозоли на ладонях, а губами продолжали вторить молитвам святого отца с преувеличенным рвением. Грешницы.       Каждая здесь должна была отмаливать собственную грязь и трудиться. Работа и Бог. Бог и работа. Стирать кожу в кровь, дабы иметь хоть каплю искупления к концу своей бесполезной жизни. А вот то, что все они здесь сдохнут — Мариамна не сомневалась. Видела уже и пожилых женщин, увядающих от болезни, и молодых, не вернувшихся после родов. Никто о них даже не вспомнил. Забыли и другим приказали забыть.       Такого же конца не хотелось. Не тут. Что-то внутри царапалось и сопротивлялось навязанным догмам. И этот бунт не так давно вытек, взорвался огненным протестом.       Она помнила сбивчивое дыхание, холодный ветер, нещадно треплющий волосы. Февраль. Зябко, особенно, если бежать с едва доходящими до локтя рукавами одеяния. В предплечья впивался уличный мороз, и лишь он даровал осознание жизни. Организм работал на повышенных оборотах, когда чуял страх и разливающийся адреналин. Не умирал, не уходил во тьму. Продолжал двигаться вперед.       Воспитанница должна была знать, как добраться до города. Плевать, что пешком, плевать, что по грязи. И, может, нашла бы выход, если бы не чёртов дождь. Он обрушился на улицу мокрой стеной, закрывая собой все привычные ориентиры и заставляя отчаяние в горле пульсировать так, что желание разодрать кожу и вырвать трахею собственными руками накатывало волнами.       Тогда всё пошло не так. Будто нечто не хотело этого спонтанного, вызванного эмоциями побега. Бог? Злой рок? Или просто жизнь решила, что не все дела окончены в приюте.       Только какие дела? Непонятно.       Воспоминания о чужих руках, затаскивающих силком обратно в здание, оставались яркими. Отвратительно. Если бы во взгляде можно было прочесть грех, то висевший у матери-настоятельницы крест расплавился бы от количества гнева в тёмных омутах.       Вынырнула из неприятных мыслей она из-за аккуратного прикосновения к руке. Дернувшись и оглянувшись приметила рядом сидящую Анну, которая осторожно кивнула головой, побуждая подняться. Карие глаза поторапливали, одновременно извиняясь за то, что напугала. Девушка была на год младше и на голову ниже, отчего перед взором Мариам часто мелькала её темная макушка и аккуратная коса, а не само лицо. Хотя то, по правде говоря, всегда оставалось одинаковым — юное, не броское, пропитанное укрепившейся внутри хрупкостью, оно не особо выделялось среди остальных воспитанниц. Тонкие брови в моменты удивления и радости поднимались вверх, а крылья миниатюрного носа подрагивали. Анна — тот случай, когда внешность продолжает натуру, а не противоречит ей. У них были... неплохие отношения. И та знала о нелюбви Мариам к тактильным взаимодействиям, отчего и трогала осторожно, только при большой надобности.       Дабы не задерживать остальных, воспитанница встала, выходя из рядов. Прошла пару метров и проследила, как девушки одна за одной становятся на колени, опускаясь на специальную доску. Скоро подошла и её очередь.       Она старалась не смотреть вверх. На лицо или руки священника, ведь в таком случае живот может скрутить противной тошнотой. Вместо этого переключала внимание на собственные ощущения. Тонкий слой сарафана не смягчал жёсткую поверхность и худые колени саднили, недовольные тем, что пришлось костьми елозить по деревяшке.       — Corpus Christi.       — Amen, — голос глухой и тихий.       Хлеб на языке казался безвкусным. Пытаясь отгородиться от всего происходящего, механическими движениями воспитанница ушла обратно на скамью и прикрыла веки. В темноте хорошо. На миг можно забыть о светлых, мозолящих глаза стенах церкви. Представить, что это происходит не с ней. С кем-то другим. А её тело плескается в черноте, поддаваясь настроениям музыкального инструмента.       Орган продолжал играть уже намного тише, но его вой волнами отдавался в каждой клеточке тела. До дрожи. Как напоминание о несбывшемся.       В голове рисовались образы старого потёртого пианино и такого же вида нотного сборника. Дома она могла позволить себе редкие перебирания клавиш, подбор мелодии на слух и эксперименты. Всего этого лишилась пару лет назад. Почти три года прошло.       И теперь звук лишь закладывал уши, пробираясь к костям черепа, напоминая не о свободе мысли и творчества, а о гнетущей власти приюта, сквозившей в каждой вибрации.

***

      Завтрак был скромный, чуть ли не доходящий до жадности. Стуча ложкой о бортики тарелки с жидкой кашей, Мариам проходилась взором по остальным. Особенно интересовала Анна: та с напряжённым видом доедала порцию, запивая всё водой. Её тугая коса лежала на спине, а зрачки бегали по узорам на длинном деревянном столе. Что-то было не так. Давно заметила... С того самого момента, как гости из Общества, из мирских групп удалялись, заканчивая очередное посещение. Кажется, это было около недели назад, в воскресенье. В тот день нас снова завели в комнату с большим количеством стульев и читали лекции, в конце раздавая открытки с псалмами на обороте. Мероприятие было предсказуемым и привычным, ведь визит проповедников оставался единственным контактом с людьми вне стен заведения.       И все же подозрения крепли, обрастая новыми додумками. Спросить? Или не стоит, ведь Анна сама не выдержит молчания и расколется чуть позже?       Подруга не обращала на неё внимания, хотя обычно они переглядывались, и та дарила ей ободряющую мелкую улыбку. Мариам никогда не пыталась тянуть губы в ответ. Только кивала, скрывая в самых глубинах души, что такие жесты помогали не утопиться в пучине однообразия и безнадёжности. Здесь нельзя было дружить. Да и разговаривать тоже. Можно было попробовать, но это если ты добивался получения ударов жестким ремнем.       Связь — всегда слабость, всегда брешь, в которую можно бить. А монахини это хорошо умели делать. Можно даже сказать, обладали призванием.       Ушей коснулся чужой голос — одна из девушек продолжила читать Евангелие после небольшой паузы. Считалось, что это задает нужный настрой на весь день. Труд. Искупление. Грехи. И может быть высокопарные строки заставят остальных работать усерднее, но самой Мариамне казалось, что такой монотонный рассказ лишь усыпляет.       Потом началась работа. Стирка, уборка. Жаркий ангар заставлял короткие волосы прилипать ко лбу, а руки гореть от перенапряжения. В нос били химикаты, глаза щипало по этой же причине.       Бесплатный труд. Надо же как-то искупать свою вину?       Вину за что?       За грех, за порочные мысли, какие есть у блудниц. Так всегда говорили им. Вдалбливали в голову, заставляя верить, нет, чувствовать себя оплотом грязи и ничтожности.

      О, Милосердный Господи Иисусе, прости нам наши грехи, спаси нас от адского огня, забери все души на небеса и помоги особенно тем, кто больше всего нуждается в Твоём милосердии.

      Стирая белые воротники священнослужителей, она не думала ни о чем. Ни об искуплении, ни о работе. Однообразное действие погружало в транс, но не до конца, ведь приходилось концентрироваться на разговорах вокруг. Вдруг монахини скажут что-то полезное? Нужна зацепка. Хотя бы мелкая, чтобы понять, как удачнее спланировать следующий побег. Но сестры, находящиеся неподалеку, лишь перекинулись парой фраз, совсем не связанных с тем, что хотелось услышать.       — Знаешь ли, что творилось во дворе?       Мариам рефлекторно обернулась, чтобы понять, кто говорит. Хотя это было не обязательно: за столько лет пришло умение отличать монахинь не только по голосам, но и по шагам!       Глаза отметили две фигуры — полноватую, стоящую в проходе и более стройную, сидящую на стуле. Дорисовать в голове точную внешность этих личностей не составило труда. Поэтому, даже отвернувшись обратно, девушка могла предположить как они двигаются и с какой эмоцией говорят, ведь знала повадки наизусть.       — Я ещё не говорила ни с кем сегодня, — ровно ответила Виктория, лишь слегка повернув голову на голос. В её обязанности входило присматривать за воспитанницами. Поэтому, найдя себе спокойное место с хорошим обзором, она что-то чиркала карандашом на листе, периодически поднимая равнодушный взор на работающих. Светлые брови, по которым можно было определить цвет убранных под клобук волос, редко вздымались. Может быть, раньше мимика была живее, но со временем эта подвижность исчезла, уступив место монастырской сдержанности.       — Ты всегда так, — чёрная ткань головного убора качнулась. Затем женщина, понизив голос, продолжила. — Анна... она выступила против святого отца! Прямо перед ним, представляешь? Гадкие, гадкие слова говорила.       — Неужто всё так плохо? — цепкие серые глаза всё же поднялись. Неспешно, без явной эмоциональности и жажды новостей. — Матушка Агнес говорит, что в таких случаях нельзя позволять оставаться среди остальных. Не дай Бог мысли дурные наведет на девушек.       — Вот и я так думаю, — монахиня горячо закивала. — Может увезут в лечебницу, чтобы больше не повторялось. А ведь раньше такая тихая была, прилежная. Кто бы мог подумать?       — Грех в тишине растёт, да мыслях. Вот и прорвался.       Мариам почувствовала толчок в бок — это край чужой корзины для белья задел её замерзший силуэт. Надо было продолжать работу. Надо. Но глаза метнулись к заканчивающим разговор сестрам.       Она сглотнула, делая несколько шагов назад и просачиваясь сквозь других работающих. Взяла какую-то стопку вещей и подошла к раковинам. Анна оступилась. Нужно ли предупредить? Помочь? Движения становились рваными и напряжёнными. Пальцы краснели от горячей воды. В мыслях царило настолько сильное буйство предполагаемых действий, что стирка выполнялась автоматически.        Помещение утопало в молчании, на фоне которого скрип пакетов с порошком и солью звучал преувеличенно громко. Где-то послышался стук, но девушка уже не обращала внимания, поглощенная муками выбора.       После вечерней молитвы хотелось упасть на жёсткую кровать и больше никогда не просыпаться. Не знать, что, открывая глаза, увидишь деревянные балки, держащие крышу и ещё кучу похожих спальных мест, с которых будут подниматься другие девушки. Не знать, что снова придётся идти жечь ладони или, стирая колени о мраморный пол, вымывать стены или... Или что угодно.       День за днём. Это не прекращалось.       Нужно было встать через несколько часов, после конца обхода монашек, и поговорить с Анной. За несколько лет выработалась привычка — просыпаться в ночной тиши хотя бы раз. И не важно, ломило ли мышцы после рабочего дня, не важно, насколько соображала голова.       И вот настал очередной подъём. Темно. В черепушке только шум и усталость, сковывающая тело. Но Мариам принудила себя подняться. Голые ступни коснулись прохладного пола, заставив мурашки пробежаться по спине. Светлая, совсем тонкая ночнушка от холода не спасала.       Взгляд метнулся к знакомой постели, но та оказалась незаправленной и пустой. А где...?       Нахмурив тёмные брови, девушка подошла чуть ближе и убедилась в увиденном. Ну, идти тут особо некуда. Остальное пространство было заставлено кроватями, несколько балок подпирали крышу, маленькое окно почти не виднелось из-за сделанной решетки, но слабый лунный свет всё же пробивался, мелькая на дощечках пятнами. Выход оставался только в соседнюю комнату — там рядочком расположились несколько раковин и туалет.       А главная дверь оставалась заперта. Сёстры открывали её только утром, громко цокая щеколдой.       Найти Анну, сидевшую на полу под тусклыми лучами лампы, было как минимум неожиданно. Свет падал на её лицо так, что щёки казались впалыми, а тёмные круги под глазами — ещё глубже. Хотя, очевидно, той и не могло быть хорошо после сегодняшней ситуации. Подумав об этом, Мариамна присела рядом. В комнате повисла странная тишина. Что делать в случае чужих слёз? Внутренности каждый раз спирало неловкостью, а в голове только и делали, что летали вопросы: Надо что-то сказать? Предложить? Помочь? Перебирая ткань ночнушки, всё же глухо произнесла:       — Тебе плохо? — взор, почти чёрный и хваткий, прошёлся по скрюченной фигурке.       — Я... — Она подняла голову, то ли всхлипнув, то ли вздохнув, — Я всегда была верна Богу, всегда старалась быть полезной, такой, как нужно. И думала, мне воздастся за труд и молитвы. Хоть каплю! Хоть что-то, кроме…       Речь лилась сбивчиво, как несуразный поток мыслей, а воспитанница слегка покачивалась из стороны в сторону, будто в такт неслышимому ритму в надежде на успокоение.       Живот неприятно скручивало. Мариам понимала без слов. Уже знала. Видела ту в последние дни — зрачки, бегающие по столу, напряжённые движения, взгляд, отводимый от любого мужчины. Да и слухи ходили разные... Осознание заставляло сцепить зубы и замереть от разрушающих эмоций: злости, боли, чувствующейся как наяву. Отвращение. Но не к ней. К себе. Слишком знакомо.       — Тебя тронули, да? — вопрос вышел больше глухим и пустым, чем взволнованным.       Анна вздрогнула, но не отрицала. Лишь сильнее прижала колени к груди и стала похожа на маленького ребенка.       — Это не твоя вина, — прозвучало твёрдо, но будто бы не дошло до адресата.       — Нет, моя, — резко выдохнула девушка, вцепляясь в ткань своей ночной рубашки так, словно от этого зависела жизнь. — Я должна была сказать, не позволить, должна была уйти, должна была… должна была…       Повисло молчание. Внутри всё горело гневом и жалостью. На удивление яркие чувства просачивались сквозь забитое наглухо сердце и отравляли организм. Но как выражать эмоции, воспитанница не знала. Забыла. В приюте никогда не разрешалось показывать себя, отличаться, поддерживать остальных. От этого терялась человечность и сама возможность утешать другую душу, полную таких же страданий. Чем больше шло времени, тем больше каждая видела себя кем-то сильным и опытным.       Переживая в одиночестве худшие моменты жизни, человек невольно начинает смотреть на окружающих снизу вверх. Он думает: раз его путь был таким скверным, и он его прошёл, то и те, погрязшие в унынии люди, сделают то же самое. Без помощи, без крепкого плеча и добрых слов. Но это ложь. Самая колючая ложь выжевшего.       Подавляя тошноту, Мариамна дождалась следующих обрывистых фраз.       — Он говорил так красиво. Что я особенная, что я — свет. Что святые тоже страдали, и это — мой путь. Что боль — это очищение, — она хрипло хмыкнула, но звук вышел рваным и пустым. — И ведь я ему верила. Даже когда было больно. Даже когда стало мерзко. Я думала… Я думала, может, Бог испытывает меня? Но…       Её плечи задрожали.       Собеседница не знала, что ответить. Только нервно постукивала по своей шее, а потом и вовсе впилась пальцами в кожу. Лишь бы не вырвалась какая-то реакция из всей той смеси, бурлящей внутри...       Она желала смерти всем тем, кто поступал так. Искренне надеялась, что они сгниют в земле и испытают страдания в аду. Но разве сбудется? Ведь врага нужно возлюбить, да обратить к нему другую щеку. Смиренно и прощающе. Да и может ли Бог исполнить желание, полное злых помыслов? Наверное нет.       Такой вывод отрезвлял, но совсем не успокаивал кипящий в крови бунт.       Что бы тогда хотела услышать она? Не знала. Скорее, в те времена Мариам пожелала бы не слышать ничего из того, что было сказано остальными. Лучше тишина. Но Анна? Та другая. Простого прикосновения бы хватило или лёгкого объятия. Ведь подруга всегда хотела быть нужной, быть принятой. Это читалось в каждом мягком взгляде глаз, тлеющих надеждой, в каждой улыбке от похвалы.       Но нет. Нет. Воспитанница не может дать таких утешений. Даже касаться бледной кожи Анны не хотелось настолько, что возникало желание отшатнуться, уйти, сбежать, только бы не видеть эти слезы, дрожащие руки и слабость в нежном голосе. Было противно. И страшно. Страшно, что собственные воспоминания нахлынут сбивающей с ног волной и она уже ничего не сможет с этим поделать.       — Должно же быть иначе. Должно. Мне говорили... — продолжила, теперь чуть громче, горько. — Что если кто-то молвит о Боге, значит, за ним нужно следовать? Я ведь... Я ведь следовала.       — Может, в этом и вся их сила, — наконец сдавленно выговорила Мариам, — В словах. Они говорят, и ты им веришь. Они говорят, и ты уже не можешь сказать «нет». Они говорят, и ты остаёшься, даже когда тебе нужно уходить.       Вновь повисла тишина, наполненная странными сомнениями. Сомнениями, которые выбивались из них ремнями каждый день, но никуда в конечном итоге не исчезали. Оставались висеть под потолком и напоминали о себе в моменты слабости.       — Я пыталась бежать, ты знаешь, — вздохнула, переводя тему. Провела рукой по коротким волосам. За несколько месяцев они уже успели отрасти, но теперь были тёмной, взбалмошной копной, которую не представлялось возможности уложить. — И они постригли, чтобы сбить гордость и заставить верить каждой их фразе.       — У них получилось? — собеседница чуть повернулась к ней, тугая коса коснулась деревянной вагонки. В глазах мелькнуло что-то — не то зависть, не то восхищение.       — Нет.       Девушка провела языком по пересохшим губам. Теперь или никогда. Не для этого разве она разве искала подругу?       — Ты знаешь, что с тобой будет?       Анна медленно повернула голову.       — Что?       — Они хотят тебя убрать.       Лёгкое моргание, вперемешку с недоумением отразилось на лице напротив. Широкие брови едва заметно поползли вверх.       — Куда?       — В клинику для...       — Нет, — мотнула головой так, что пару невесомых прядей выбились из прически.       — Да.       — Ты просто… — собеседница сглотнула, быстро заговорив. — Ты злишься. Думаешь, что они такие, но они не такие. Они не могут. Они знают, что я…       — Ты им мешаешь.       — Нет! — в голосе мелькнуло нечто похожее на панику. — Я не сумасшедшая!       Мариамна чувствовала, как едкое раздражение медленно уступает место усталости. Так сложно поверить? Сложно понять?       — Они просто ждут, когда можно будет избавиться от тебя.       Анна покачала головой быстро и нервно.       — Нет, они дадут искупить грехи, простят, как Отец наш прощает всех.       Девушка скривилась в ответ, и они снова замолчали. Лампочка мигала. В полумраке слышалось любое движение.       — Я не могу уйти, понимаешь? Сбежать, как ты.       — Можешь.       — Не могу.       Она дышала тихо, но слишком быстро.       Переубеждать больше не хотелось. Это было бесполезно. Почти так же, как в разговорах с матерью и сестрой. Воспитанница просто откинулась на стену, уставившись в дряхлый потолок. Голова шумела, а кровь пропитывалась неприятным ощущением безысходности. Ночной ветер, гуляющий по полям Ирландии, завывал за стеной и напоминал об утерянной свободе. Или звал? Может быть, он говорил с ними на собственном языке, предлагая умчаться ввысь, выскользнуть из стен приюта, чтобы летать, касаясь верхушек деревьев или веселиться, заворачивая листву в мелкие ураганы? Чтобы слиться с бесконечной свободой и легкостью природы. Чтобы освободиться.       Не выдержав молчания, Анна тихо, почти беззвучно, начала напевать. Мотив был знакомый и вызубренный; он звучал в церкви в те редкие мгновения, когда молитвы несли умиротворение, а не страх.       — Agnus Dei qui tollis peccata mundi...       Музыка, пение — то, что всегда их объединяло, хоть и сейчас слова жгли на языке горечью. Но в этом был порыв, в этом было выражение своего творческого «Я». Тихие мотивы радовали душу.       — Miserere nobis, — глухими постукиваниями Мариам отбивала ритм о поверхность дерева.       Воздух пропитался тоской, тяжестью и предвкушением чего-то неизбежного. Того, что даже молитвой не вытравишь.

***

      Утро началось не с поспешных хлопков и веления быстрее подниматься. Сонную тревожную дымку развеяли сначала разговоры, а потом и крики. Голова трещала от резких звуков, перед глазами плыло от недостатка отдыха и чьих-то резких движений.       — Я не сумасшедшая! Я не пойду!       Мариамна разлепила веки, поднимаясь на локтях. От стремительного движения по венам прокатился жар, а мир накренился. Что происходит?       Лучи рассветного солнца подсвечивали центр комнаты. Анна.       Двое мужчин в белой униформе держали её за руки. Крепко, утягивая за дверь. Настоятельница, скорчив морщинистое лицо, всё приговаривала:       — Не кричи. Тебе там помогут, всё будет хорошо. Так лучше для всех.       Матушка Агнес тёмной тенью огораживала воспитанницу от пристальных взглядов других. Её фразы должны были звучать убедительно, взволнованно, но всё, что они могли — отдавать равнодушием. В этой наигранности и сияла жестокость. В этом «лучше для всех» не было Анны.       — Пожалуйста! Я больше не буду! Я буду слушаться! — в её голосе мелькали лишь сдавленные рыдания, он срывался, становился высоким, как у маленькой девочки, в истерике выпрашивающей прощение.       Но прощения не будет.       Девушка не могла свести взгляда. Знакомое столько лет лицо было бледным, белее, чем самая выстиранная простыня. Каштановые волосы выбились из косы, в глазах стоял такой страх, что не подделать.       И именно этот искрящий ужас вцепился Мариам в горло ледяными пальцами.       Если бы ты была чуть слабее, оказалась бы там же.       Она ощущала, как хаотичные мысли заползали под кожу, вытесняя остатки сна. Как пальцы начинали подрагивать. Так легко, так просто. Одно слово, срыв — и ты уже не человек, а препятствие, ошибка, которую нужно извести. Словно очередное пятно на одежде. Если слишком громко кричать, если открыто ненавидеть — от тебя избавятся. И это будет концом.       Голова закружилась, но воспитанница не могла позволить ни вздоха, ни лишнего движения. Видеть всё это было невыносимо.       Когда их взгляды с Анной встретились, маска дала трещину. В радужке вспыхнул страх. За себя, за неё. Тонкие запястья воспитанницы всё ещё дрожали в хватке мужчин, но работники уже не старались усмирять — просто несли прочь, как раздражающую вещь.       — Нет! Нет! Мариам!       Испуганные взгляды остальных тут же осели на её скованной фигуре. Горло сдавило паникой. Нельзя ничего делать, нельзя возражать, реагировать. Взор второй сестры тоже прошелся по ней. Наверняка искала реакцию. Проверяла. Чтобы потом сделать ещё хуже.       Девушка отвернулась, и это стоило огромных усилий, ведь конечности вдруг перестали слушаться, будто тело сковало параличом. Больше не смотрела в лицо подруги, только раз за разом обводила зрачками узор одеяла. В ушах звенели крики. Наставления монахинь. Хотелось отдать всё, чтобы не слышать стуки, чужие попытки ухватиться за косяк или балку.       — Может, стоило подождать? — шёпот сестры Елены сливался с гулом.       — Господь не любит промедлений, — покачала головой матушка, проходя вперёд.       — Завтра Владислав обещал прибыть, может, успокоил бы и её? — всё не отставала молодая, шагая вслед. — Вы же помните, как с сестрой Терезой обошлось?       Через несколько секунд чёрные облачения испарились из комнаты, оставляя после себя только стук закрытой двери. Фразы перестали быть слышны.       В спальне повисла тяжёлая и скованная тишина. Глотку сразу залепило духотой. Лишь частое дыхание девочек, сжатых под одеялами, выдавало жизнь в помещении.       Девушка понимала: никто не скажет ни слова. Как и она сама.       Только по прошествии десятка минут смогла улечься обратно. Не закрывала глаз. Ведь сердце глухо билось в груди, вселяя неожиданный страх той самой темноты, которая оставляет наедине с воспоминаниями.       Раньше казалось, что чем сильнее показывается протест, тем больше доказательств силы. Факта, что они не смогли раскрошить личность. Но теперь? Нет. Теперь она видела всё по-другому.       Побег не может быть спонтанным. Он должен быть правильным. Разработанным. Выстроенным так, чтобы никто ничего не заподозрил, пока не станет слишком поздно. Иначе её ждет незавидная судьба. Анна сделала неверный шаг. И теперь...       Мысли о глазах, пропитанных ужасом, вертелись раз за разом. Подруга всегда помогала, когда над душой не стояли монахини, без споров принимала странности окружающих и не осуждала. Только бы от неё не отказались, как сделала мать и близкие.       Но Мариамна даже не вступилась. Отвернулась подобно остальным. Это понимание заставило погрязнуть в самых нелепых оправданиях: Анна была слаба и доверчива. Какой конец её мог ждать? Только такой. И не важно, кто был бы рядом с ней.       Нельзя нуждаться в других. Это лишь разрушит жизнь.       Не слушая чужие перешёптывания, воспитанница крепче сжала кулаки и прижалась к подушке.

***

      Некий Владислав действительно прибыл на следующий день, чем вызвал увеличение количества наказаний за разговоры. Все то и дело шептались. Кто это? Зачем приехал? Не священник, а людям помогает. Не чудо ли?       После недавнего происшествия воспитанница замолчала. Была в стороне от тайных переговоров, надежд. Только рассматривала этого... «чудотворца»: вид важный, лицо наигранно доброжелательное. Небось из Общества, да поступает также. Говорит о святости, а потом... Кожу пробрала дрожь.       Руки, вцепившись в старую тряпку, оттирали оконную раму в коридоре. В длинном помещении трудились многие. Кто полы мыл, кто стены, кто лестницы. Каждый сантиметр и уголок драили, пока кожа не начинала саднить, а пальцы стираться. Глухие шаги раздались где-то около дверей, и девушка позволила себе обернуться ненадолго.       Мужчина... Да какой мужчина, слишком молод этот проповедник! Высок оказался да строен, на всех смотрел с оттенком вежливого интереса из-под густых бровей. И как с таким тёмным, пробирающий до кости взором, его за святого можно принять?       Рядом с ним семенила матушка Агнес. До ушей долетал спокойный разговор.       — Перед обедом? Да, я думаю, мы могли бы выделить время, — задумчиво нахмурилась женщина.       — Благодарю, — лишь учтиво кивнул.       — Вы сможете начать завтра? Одна из девушек в последнее время совсем беспокойна. Господь должен принять её молитвы и раскаяние.       — Конечно, сестра Агнес.       Они ступали по вымытому полу, подходя к лестницам. От неверия хотелось скривиться, но эмоции, как и всегда, пришлось сдержать за сцепленными зубами. Зачем им проводник между молитвой и Богом?       Дни шли. Веяло чем-то странным. Всё больше девушек «раскаивались» на встречах с Владиславом, всё больше они начинали работать, а не роптать о тяжелой судьбе. Приют словно погрузился в склизкую массу, которая яро подталкивала на исполнение любых приказов. Не было теперь попыток побегов, криков и эмоциональных накалов. Многие как в сон провалились.       А монахини сверкали от радости. Как молитва даёт смиренность! Как настоящая вера укрепляет уверенность в пути! Пути искоренения греха, принятия труда и службы.       Это пугало. До сжатых пальцев в кулаках и молчания. Лишь бы не взорваться и не попасть на такой «сеанс». Она не верила, что правильные слова заставляют прозреть, принять за истину убеждения сестёр. Тех, кто ремнём оставляет красные полосы на спине, а руками наносит синяки. Тех, кто говорит, что это дорога и надо её пройти, усвоив все уроки.       — Я действительно не горюю по матушке.       В тишине спальни раздавалось два голоса. Несмотря на усталость и боль в ногах, Мариам уснуть не могла. Прикрыла глаза и металась в своих мыслях. О том, как избавиться от защёлки на двери, о том, как можно забрать ключи под покровом ночи. Сменить одежду? Наверняка нужно, а то найдут и обратно приволокут. Что-то ещё, будто бы надо...       Месть.       Мысль, как чужая, пронеслась в сознании. Девушка тряхнула головой. Не нужно грех на душу брать. Как бы сильно не хотелось, лучше уйти свободной, чем испачканной ещё больше.       — Правда? Тебе тоже помогло? Лёгкость в груди такая? — шептала низкая, рыжая девчушка, укутавшись в одеяло. Ей и тринадцати лет ещё не было.       — Да, я теперь понимаю, куда путь Господень ведёт. Не нужно за старое цепляться, как матушка Агнес говорила. Всё это нас тяготит и мешает грех искупить.       Воспитанницу от таких разговоров передернуло.       Ей успешно удавалось избегать странного влияния ещё несколько дней, но, когда перед ней появились дверцы конфессионала, она поняла, что это крах. Исповедаться перед монахинями было легко, привычно. Но здесь нет. Только не тут. Всё внутри скрутило крепким узлом, а тело замерло. В ушах гремел едва различимый хор. Хотелось умолять, падая на колени, и царапаться о резные рамы, лишь бы не заводили вновь.       — Ну, хватит противиться, Мариамна. Глупости не вытворяй, — строго проворчав, одна из монахинь подтолкнула её в спину. Это было не предложение, это был приказ.       — Нет, я не пойду, — проговорила девушка сквозь зубы, затряся голвой. Сжала ладони. Между священником и наказанием она выбрала второе. Как банально.       Пальцы сестры вонзились в плечо, сжав его с силой, от которой зубы свело.       — Вновь непокорность? — тонкие губы той дрогнули, но взгляд остался пустым, полным выученной холодности.       И снова тот же путь. Коридоры, затхлый кабинет настоятельницы. Жгучая боль в плечах, в руках. Со свистом рассекая воздух, кожаный ремень оставлял следы. Лучше, когда знаешь чего ждать — после звука идёт удар, саднящая пульсация, смешивающаяся с предыдущими. Словно огонь полыхает на коже. Но это привычнее, чем неизвестность, привычнее, чем удушающий страх в мелкой кабинке конфессионала.       Губы дрожали, дыхание сбилось.       Пальцы тряслись, когда её привели в странную комнату. Она не сразу поняла, где находится, не связала между собой события. Прийти в себя помог звук закрывающейся двери.       Помещение было небольшое, пропитанное ароматом воска, ладана... Только что-то в его нотах было странным. Землистый запах всё равно проникал в нос, заставляя морщиться. Но откуда ему тут взяться?       На деревянном столе виднелась икона. Книжные полки возле стены хозяин кабинета забил книгами, пытаясь создать уют. Или доверительную обстановку?       Сначала воспитанница даже не заметила его. Хоть и знала, головой понимала, к кому привели. Он стоял у стены рядом с окном и поглядывал вдаль. Облачённый в свою строгую одежду не выглядел раздражённым или уставшим. Только странно собранным, как пианист перед исследованием новой мелодии. От его силуэта веяло любопытством.       Стоп. Окна. Девушка нахмурилась и попыталась скрепить руки меж собой, чтоб не выдавать дрожи. На раме не было решёток. Не единой. Только створки и голубое, ясное небо за ними. Картина настолько удивила, что она замерла, так и не произнеся ни слова.       — Исповедь — важный процесс очищения души, искупления и осознания грехов, — ровный тон разорвал тишину, как игла, вошедшая в ткань.       Слышался акцент, такой отдалённо знакомый, будто подобное уже встречалось. Вместо певучего английского проскальзывали низкие ноты, твёрдые буквы. Она медленно перевела взор на говорящего. Глаза в глаза. По спине прошла дрожь. Наблюдать со стороны было проще. Легко подмечать тот факт, что парень не глядит на других слишком долго, часто при монахинях опускает взгляд, а вот понять, почему он это делает... Жутко.       Воспитанницы шептались, что Владислав умеет видеть то, что скрыто внутри.       «Что он с вами делает?» — даже спросила однажды.       «Молится за нас, — ответили ей. — И за тебя сможет.»