Эпилог. То, что сокрыто от вас, я возвещу вам это

Не может быть одно сердце для ненависти, а второе — для любви.

У человека оно одно, и я всегда думала о том, как спасти моё сердце.

      «Прошло достаточно времени с того момента в приюте, и я… Теперь могу написать об этом. Говорить ещё нет, но на бумаге мысли строятся лучше. Влад в любом случае сказал попробовать, чтоб, прямая цитата: «Не варила в голове эту кучу дерьма». Попробую, что уж терять. И раз собралась на журналистику, надо тренироваться. В конце концов, бумага всё стерпит, а уж я тем более.       Я мало чего помню из событий после пожара. Только на уровне тела — кашляла ещё несколько дней, руки мыла до царапин и раздражения. Казалось, что под ногтями до сих пор сидит кровь. Голова словно отключилась и едва обрабатывала факты. А их было много. По рассказам Влада, мы шли по тропинке до одного фермерского домика. Нам повезло, что тот находился неподалёку и имелись свободные комнаты. Пол скрипел, а в спальню задувало из-за щелей в окне. Наверное, постояльцев это выводило из себя, но мне понравилось, если в подобном состоянии вообще можно что-то оценить таким словом.       В тот день я стояла, распахнув створки, и смотрела на рассвет, который набирал силу. Тело дрожало изнутри, а чувства притупились настолько, что даже не ощущался ветер на коже. Не было счастья от свободы, не было триумфа. О, как я его хотела тогда! Готова была биться головой о подоконник, лишь бы понять, что всё не зря. Стоило того? Мне казалось, что не стоило. И если я не наслаждаюсь первыми мгновениями свободы, о которых так грезила, то нет никакого оправдания тому разрушению, что пришлось устроить. Даже эгоистичного.       Хотелось исчезнуть. Просто раствориться в лёгкости утреннего ветра и больше никогда не ощущать тяжесть в плечах, в сердце, в груди. Я видела дым, поднимающийся над деревьями и застилающий небо. Моя кожа всё ещё чуяла фантомный жар, и невероятно хотелось сбить мерзкую жгучесть.       Не заметила, как продрогла до костей, пока думала обо всём этом.       До сих пор вспоминаю о том, что было после. Влад пришёл с мокрыми волосами и измождённым лицом. Видимо, смывал с себя весь минувший день. Сказал мне, чтоб я пошла согреться в душ и захлопнула, наконец, окно, ведь иначе заболею. Потом свалился на свою односпальную кровать и что-то буркнул. А я лишь уточнила, как согреюсь в душе, если там холодно.       Ох, ну и посмотрел он на меня точно на самую беспросветную идиотку! Сейчас понимаю, как странно звучит, но тогда… Я забыла, что можно мыться под горячей водой. Не ледяной, не холодной. Просто комфортной.       До сих пор стыдно.       Ближе к обеду Влад принёс газету с ежедневным выпуском новостей. Мне не давал посмотреть, но я заглянула, потому что всё внутри переворачивалось от неизвестности после вчерашнего. Хотелось знать масштаб проблемы.       По соседству с объявлениями и статьёй об интернациональном хоровом фестивале красовалась заметка о приюте. О пожаре, о расследовании. В первоначальных списках выживших меня не было. И в погибших тоже. Не существовало и перечня всех женщин, живших в приюте, чтобы предполагать потери. Документацию под завалами и суетой невозможно найти, особенно если учитывать, что та могла вообще не существовать. Когда я закончила читать это, у меня перехватило дыхание. И есть перехотелось очень надолго. Влад заявился с двумя билетами до Корка. Мы уехали в тот же день со станции в Кобе.       Честно, до сих пор сложно понять, зачем он это делал. Зачем возился со мной столько и терпел капризы да пустые взгляды? Ничего не говорил, не рассказывал, просто продолжал жить и пытался вытащить меня. Даже сейчас редко упоминает те времена и, видимо, решил унести свои причины в могилу. В любом случае надеюсь, что в ближайшее время она его не ждёт. Мы всё-таки планируем купить новый сервиз. Пусть повременит.       Ладно, отвлеклась.       У меня не было ничего. Ни документов, ни даже бумаг об образовании. В том домишке близ Энниса царила полная скука. Я загнивала всё больше, сидя в четырёх стенах и не понимая, как жить дальше. Влад через знакомого уладил дела с жильём, деньгами и приходил спать лишь вечером. Не знаю даже, где он зарабатывал, потому что в тот момент было совершенно наплевать. Не хотелось ни разговаривать с ним, ни лишний раз попадаться на глаза. В моей комнате — бывшей гостиной, которую никто так и не удосужился обставить по-человечески — был камин и полка со старыми книгами. Понятия не имею, кто их заставил и зачем. Поначалу я их почти не открывала. Только смотрела на огонь.       Языки пламени плясали, гасли и вспыхивали снова — и каждый раз на их месте проступало что-то другое. Приютское. Оно накладывалось на камин с пугающей отчётливостью, показывая мне картинки чернеющих простынь, пылающую келью Виктории и задымлённые коридоры. Иногда даже слышался треск в ушах. Я могла сидеть так часами, пока в глазах не начинало щипать по-настоящему, от усталости.       Не помню ничего с тех отвратительных месяцев. Всё стёрлось, кроме огня.       Потом пришли кошмары. Каждую ночь приходилось подниматься со скрипучего дивана и читать, усевшись с ногами на подоконник. В то время и облюбовала старые тома на трухлявой полке, потому что лишь они спасали от повторяющихся картинок в голове. И, кстати, ночи здесь были довольно тёплыми. Ну, или это я уже настолько отморозила конечности, что не чувствовала холода.       Это существование сводило с ума. Буквально. Наблюдала себя со стороны — бесполезный овощ, который проводит время около камина или по привычке драит полы. Ведь не знала, чего мне хочется. Я разучилась желать вообще.       Влад посылал в лавку купить продуктов — я покупала одно и то же, потому что боялась ошибиться. Он говорил взять вкусного самой себе, и я терялась, в итоге от беспомощности не брала ничего, а потом закрывалась в комнате. Через месяц начала таскать из его сумки сигареты. Горькие, крепкие до одури. Курила, глядя на то, как дождь размывает ирландскую землю и приминает траву. Успокаивало порой. Позволяло просто смотреть на местные пейзажи не думая.       Но то были вещи ритуальные, поэтому, заметив пропажу, Влад сильно вспылил и даже потащил на кладбище. Прямо в непогоду, заставляя пробираться по грязи и слякоти. Ему надоело, что я протираю штаны и диван, пялясь в одну точку. Он работал, он держался, значит, и мне надо. Но как восстанавливать связь с бесом, который поиздевался и смылся в свои адские котлы? К тому времени я почти уверила себя, что никакого беса и не было, что всё это — плод моего больного воображения, что я просто чокнутая.       Но злость — смешная штука. Именно она оказалась первой живой эмоцией, которую телу удалось испытать после месяцев пустоты. Помню, как гоняла свою дьявольскую тварину по погосту и, в конце концов, с правильными подсказками смогла договориться на нормальный контракт. Без крови, без отчаяния. Только из этого раздражения на себя, на город, на нечисть, которое работало словно генератор.       Тогда жизнь стала меняться. Не скажу, что в лучшую сторону, но в существовании появился хотя бы какой-то смысл. Кладбище виделось почти родным, а Хозяин ко мне привык, потворствуя глупым идеям, которые приходили в дурную голову. Иногда замечала, что он даже подкидывает мне нужные знаки — ветка упадёт, ворон каркнет не вовремя. Будто закатывал глаза и намекал: «Давай, Мариам, не тупи».       Работы стало больше. На плечах постоянно кто-то сидел, свесив ноги, и подкидывал направление, в котором можно начать развиваться. Так я и дошла до порч и иссушек… Один ритуал особенно очаровал и меня, и бесов, дал выплеснуть ворох накопленных переживаний, злости и слёз. Но об этом чуть позже.       С Владом мы стали чаще ругаться. Если раньше я молчала или хлопала дверьми, то теперь летало всё: немногочисленные тарелки, старые книги, рассыпающиеся от удара в стену. Бедный домишко, наверное, впитал в себя весь этот негативный смрад тех времён. Не завидую нынешним жильцам…       Спасением стало моё внезапное осознание, которое пришло лишь спустя четыре месяца побега: я могу делать то, что захочу. Не в глобальном, конечно, смысле, денег было не так много. Но в мелочах… Могу есть, сидя на столе, свесив ноги, и плевать, что это неприлично. Могу ходить куда угодно, кроме кладбища и ближайшей лавки, например, просто шляться по городу, разглядывая витрины. Могу никому не отчитываться, где гуляла и когда вернулась. Помню, дождливо было, и вечер сгущался над Эннисом, делая тучи ещё чернее. Мы повздорили из-за ужина: он что-то буркнул по поводу моей стряпни. Мол, так даже бесам на подношение не подают — обидятся. А я взорвалась. Потому что готовить мясо всё ещё было проблемой. В нём порой текла кровь, капая на деревянный стол, и виднелись прожилки внутренностей. И каждый раз… Каждый раз всплывала келья. Чёрное тело на полу и собственные руки в алых брызгах. Меня трясло даже при виде сырой тушки и… Чёрт с ним, не могу писать про это и сейчас. До сих пор желудок сворачивается.       В общем, послала его тогда нахрен и ушла на улицу. Сигарету зажгла, затянулась сильно, до головокружения. Стояла под навесом, слушала, как вода барабанит по жести, а дым вьётся кверху, в темноту. И вдруг что-то ударило по мозгам: решила залезть на крышу через окно на чердаке.       А шифер-то мокрый, скользкий. Ступила на него и, хватаясь за выступы, кое-как забралась наверх. Юбка намокла, отяжелела, но я не запуталась — видно, проснулась та самая природная ловкость, о которой раньше и не подозревала. Сидела, вцепившись в конёк, и смотрела, как внизу расплываются огоньки города, как лес за окраиной тонет в серой пелене. Дождь хлестал по лицу, волосы облепили щёки, холод пробирался под одежду, но внутри разгоралось такое тепло, какого я не знала никогда. Хорошо на душе стало! Свобода пульсировала под кожей, и я впервые почувствовала вкус жизни, которую посмели у меня отнять.       Влад сперва носился по улице, искал, а когда заметил силуэт наверху, начал крыть таким матом, что даже соседские псы затихли. Стоял упорно внизу и орал, чтобы слезала, пока шею не сломала. А я смеялась, подставляя лицо дождю. До того ведь забавно на своём родном выражался, что половину не поняла!       Он, конечно, дождался, пока я спущусь, и ещё долго ворчал, протягивая сухое полотенце, но глаза у него были другими. Не теми, когда смотрел на «бесноватую» или на обузу. В тот момент видел перед собой девчонку, которая спустя столько лет исполнила хоть одну свою прихоть и стала чуть свободнее. Душой.       С тех пор жилось легче. Быт потихоньку выстраивался, дышать становилось проще, но ненамного. Чужих касаний я всё ещё не переносила и старалась избегать, а кошмары продолжали мучить каждую ночь. Днём хорошо было выходить на улицу и шагать по пыльной тропинке к озеру неподалёку. Оно было небольшим — берег напротив виднелся из-за камышей и травы, а рядом с ним плавали утки. Иногда те отдыхали на камнях или резвились, создавая летящие во все стороны брызги.       Вода успокаивала почти так же, как огонь в камине, только, к счастью, не вызывала плохих воспоминаний. Часто я брала с собой книгу и засиживалась на берегу до заката. Хотелось так и остаться среди шума травы и кряканья, но рано или поздно приходилось возвращаться в дом, чтобы приготовить ужин (Влад его больше не комментировал. Думал, что крыша — это ещё цветочки, и провоцировать безрассудство — не лучшая идея). А потом сломался диван. Мой любимый жёлтый, скрипучий диван, который служил нам верой и правдой полгода! Я была готова чинить его сама, ведь на специалиста денег не находилось, только Влад, выслушав моё желание, лишь повертел пальцем у виска и ушёл на работу. Вечером, предотвратив полное дилетантство в ремонте, отправил спать к себе. Это, по правде говоря, было странно и неловко, но пришлось перетерпеть, чтобы не дать собственной спине умереть от ночёвки на полу. Хотя это ощущалось бы привычно. В приюте жёсткость коек была схожа с деревяшками.       В любом случае, ложилась я всегда на край постели, чтобы ненароком не коснуться другого тела. Не от отвращения. Просто… не могу описать. Будто бы не хотела потерять контроль, а потом обнаружить, что допустила мужчину слишком близко. Но чем больше ночей проходило, тем больше мозг заполнял скептицизм. Мол, и этого надо страшиться? Череватого, который заваливался после рабочего дня, ужинал, что-то бубнил про бесов и падал спать, уткнувшись лицом в подушку, как усталая собака? Жуткого в нём было не больше, чем в том старом диване.       Но своими кошмарами я ему мешала. Знаю. Он не высыпался, а я дергалась, чуть не падая с кровати. Потом сидела вся испуганная и обхватывала себя руками — привычка из приюта, с которой проще успокоиться. Сердце билось в горле, а мозг боялся лишь одного — увидеть массивные деревянные балки и полоску лунного света из окна с решёткой. Но, распахнув глаза, находила только открытую форточку, слегка колыхающиеся шторы и сопящий мужской силуэт. Эта новая жизнь казалась причудливой и нереалистичной. Влад поначалу не обращал внимания, давая мне сохранить хоть каплю гордости и заглушить всё самой, но потом устал. Сначала спрашивал, в порядке ли я, а после невнятных ответов предложил заменить мою руку на свою. Не помню, в чём заключался этот гениальный метод, но собственные пальцы, впивающиеся в плечи, я разогнула и позволила ему закинуть ладонь да коснуться кожи в полуобъятии. Изо всех сил тогда представляла, что ничего не изменилось и я до сих пор успокаиваю сама себя, но мозг обмануть сложно (особенно учитывая, что его лапа больше и теплее моей).       Не знаю, как и заснула в ту ночь — просто в какой-то момент перестала вслушиваться в его дыхание и провалилась в темноту.       Хотя на утро удивилась отсутствию кошмаров. Да, снилось нечто похожее на искры огня, но оно больше не пугало так сильно, как раньше, словно из-за стены дыма мне протянули руку помощи.       Мы не говорили об этом. Ни тогда, ни потом. Влад вообще не любитель бесед по душам. Просто следующей ночью он снова протянул ладонь, и я снова позволила. А через месяц уже не могла уснуть, если не чувствовала этого тепла рядом.       Во всей повторяющейся рутине я жалела только о том, что не могу пойти работать или учиться. Документов не было никаких. Несколько месяцев, изучая устройство этой системы и её всевозможные лазейки, перестала ждать лёгкости: паспорт не восстановить без свидетельства о рождении или родителей. Или мужа. Ирландская бюрократия, как оказалось, ничуть не лучше монахинь.       Когда наше пребывание в Эннисе перевалило за восемь месяцев, и мои котлеты перестали походить на подошвы, Влад, стоя у окна и наблюдая за каплями дождя, спросил: «А выйдешь за меня?». Я поперхнулась чаем. Он, не оборачиваясь, пояснил: «Документы сделаем и свалим отсюда. Соседи уже достали, глядят, как на прокажённых. Для них это, видите ли, блуд».       И правда, в последнее время на меня особенно косились: мол, живут девка с парнем без венца, позор на всю округу. Для ирландских старух это страшнее, чем приютский пожар. Свадьбы, конечно, никакой не было. Ни платья, ни гостей, ни цветов. Только кольца недорогие. Влад нашёл какого-то знакомого священника в полуразвалившейся церквушке за городом (каждый раз удивлялась этому навыку мужа — иметь связи в любых точках мира). Местный святой отец, кажется, сам не прочь заработать, поэтому на отсутствие у меня паспорта закрыл глаза.       В назначенный день мы пришли туда вдвоём. Было сыро, пахло плесенью и ладаном, в углах шевелились тени. Бесы, помню, ворчали и всю службу плевались ядом. Я же старалась отключиться от их фразочек и процесса в целом — давно не посещала мессы и начинать не хотела. Влад стоял рядом, прямой, как штырь, и только желваки ходили на скулах. Когда старик спросил, беру ли я этого мужчину в мужья, я чуть не рассмеялась: слишком абсурдно это звучало после всего, что мы пережили. Но сказала «да». И он сказал «да». Когда закончился этот цирк, мы с новоиспёченным мужем дошли до кладбища, чтобы сбросить гадкое напряжение стопкой ритуальной водки. Горло жгло, а виды представали унылые. Настолько, что даже наша дьявольщина затихла и не бушевала больше, как в доме Господнем. Обиделась, может, что угощения лишили?       Первое время я обдумывала свой статус часто. Побаивалась, что это загонит меня в другую клетку, дольше и мучительнее приюта — наслушалась ведь от старушек рассказов о браке и сложностях! Но ничего, на удивление, не изменилось в худшую сторону. Лишь появились новые планы и даже… мечты? Было очень увлекательно рассматривать на карте страны и перебирать возможности. После таких вечерних обсуждений за чашкой чая я планировала, какие книги можно взять наутро в библиотеке Энниса, чтобы узнать чуть больше о других культурах. Жизнь вдруг наполнилась смыслом. Не желанием продлить тупое существование, а реальным смыслом. Когда через запись в церкви регистратор официально нас оформил, мы приступили к восстановлению паспорта. Влад поручился за меня, как доверенное лицо (ещё и притащил того продажного священника), и вроде всё прошло гладко. Оставалось дождаться документов.       Надо было видеть моё лицо, когда вчиталась в строчку с новой фамилией… Казалось, что ничего настоящего не осталось в этих тёмных подписях. Ведь чувствовала я себя до сих пор Машкой Мельниковой, особенно когда отмечала, что слишком быстро перехожу на русский. Влад-то ленился говорить по-английски дома, и мне волей-неволей пришлось перенять эту привычку.       Перед переездом я ловила себя на мысли, что можно было бы… попробовать поискать Анну. Среди психиатрических больниц. Но идея уползла так же быстро, как и появилась, разрушаясь аргументами о том, что меня даже на порог не пустят. Нет ведь родства или нужного статуса для посещения больного… Хотя, если убрать выдуманные оправдания, то останется лишь липкий страх. Боялась увидеть, во что превратилась некогда близкая подруга под крышей клиники. А ещё… боялась, что в этом есть моя вина. Не прямая может быть, но хотя какая-то.       В итоге, ничего не сделала.       В Париж летели самолётом. Это был первый раз, когда я поднялась в воздух, и помню, как весь полёт цеплялась за подлокотник, глядя на облака, проплывающие под нами и закрывающие землю. Влад сидел рядом, читая свежую газету и делая вид, что его совершенно не волнует полёт в чужую страну без знания языка, особых денег и знакомых. Мы выбрали Руан. Наслушались в Ирландии разговоров о том, что там и квартиры дешевле, чем в столице, и работа в порту всегда найдётся, и люди попроще. Не знаю, на что рассчитывали без владения французским, но поначалу было напряжённо. Местные жители косились на блеклую одежду и акцент, а потом обсуждали друг с другом новых соседей за чашкой кофе в пёстром кафе.       Но дышалось свободнее, чем в Ирландии. Пейзажи были восхитительными: Сена, текущая через город, старые фахверковые дома, узкие улочки, вымощенные булыжником. Да и кладбища порадовали. Дьявольщине понравилось количество могил, аккуратные кладки и резные склепы, стоящие в ряд. Но приловчиться всё же пришлось. Новая страна ведь: порядки, энергии — всё другое.       Хотя, честно говоря, отсутствие певучей английской речи стало для меня настоящим облегчением. Здесь никто не знал, кто мы и откуда. Просто прослыли чужаками — одними из многих.       Французские девушки, как оказалось, не ходили и не демонстрировали скромность всем подряд — носили пёстрые платья разнообразных силуэтов и цокали туфлями по каменной кладке. У меня каждый раз глаза округлялись! Слишком уж привыкла к чёрным рясам монахинь и бесформенным балахонам. Но даже сейчас не решалась ничего покупать в свой гардероб. Чуждо это всё и страшно. Страшно показаться красивой, страшно ловить на себе лишнее внимание да цепкие взоры. И вот последние были бы обеспечены — спина приютских измывательств не простила и сохранила мелкие полоски шрамов, которые не уходили совсем. За них было стыдно. Не могла даже смотреть на себя в то маленькое зеркало, что висело в ванной —сразу накатывало жгучее отвращение, и морщинистое лицо Агнес вспышками вставало перед глазами.       Квартира, кстати, оказалась небольшой, расположенной в довольно странной части двухэтажного дома — балки от крыши треугольником расходились по комнате, контрастируя со светлыми обоями и потёртым кухонным гарнитуром. Тут было всё необходимое: и двуспальная кровать, и деревянный столик с книжной полкой над ним, и плита, и небольшой холодильник. Влад постоянно ворчал, когда при готовке запах доходил до постели, где он читал ритуальные книги. Но мирился, ведь сумма за съём была посильной, хоть и забирала большую часть зарплаты.       Когда желание помочь мужу, ну или развеять скуку (и страхи) перевесило, я пошла искать работу. Оказалось, что знать язык необходимо, особенно если не хотелось в девятнадцать лет сорвать спину на заводе, таская ящики. Учила французский потихоньку, вставляя в речь фразы из карманного разговорника и повторяя произношение за местными. Так я попала к мадам Ренар. Миловидная старушка с аккуратно уложенными седыми волосами и вечно поджатыми губами держала небольшой магазин одежды недалеко от собора. Не знаю, что её заставило принять решение — то ли жалость, то ли дешевизна моей помощи, — но она дала шанс проявиться. За кассой там стояла Сильви́ — светловолосая девушка чуть старше меня, с огромными голубыми глазами и вечной болтовнёй о модных журналах в перерыве между клиентами. Она показывала вырезки из «Elle», рассказывала о новых коллекциях, а я кивала, понимая каждое третье слово. Иногда могла оставить на меня магазин, мурча: «Madame Cherry, je vous confie la boutique», и убегала по своим делам. Cherry — так она переделала мою новую фамилию, и это прозвище приклеилось.       Влад трудился в порту до ночи. Иногда, выбиваясь из привычного расписания, бегал на почту. Всё отправлял письма сестре. Не знал доходили ли те, читались ли? Живы вообще родители? Ответов не получал, ведь сам просил не писать. Из-за частых переездов в прошлом, знал, что конверт не успел бы дойти до временного жилища. А сейчас… Сейчас не знал, надолго ли приехал во Францию. Так и проходили его недели.

music: Le bonheur — DORVAL

      Но, помню, в один из дней, когда осень начинала набирать обороты, а воздух становился всё прохладнее, он встретил меня как раз под конец рабочего дня. Я звенела ключами и закрывала магазин (Сильви, конечно, убежала раньше). Удивившись, подумала, а как же работа в порту? Обычно в такое время чернокнижник был чрезмерно занят поздними разгрузками. Но в тот миг, окружённая чужой культурой, речью и модой, почувствовала родное, знакомое спокойствие, возникающее рядом с человеком, знающим твоё прошлое, настоящее и, может быть, будущее. Для всех была чудно́й иностранкой, не слышавшей последних сплетен и деталей политики, а для него оставалась девушкой, матерящейся на кладбищах и засыпающей под тёплой рукой.       Ветер в тот вечер путал тёмные волосы и трепал подол юбки. От Сены поднимался туман, холодя воздух, а по коже бегали мурашки, которые мой организм уже не замечал. Влад накинул мне на плечи свою куртку, и мы гуляли по переулкам, рассматривая домики, стоящие вплотную друг к другу и неоновые вывески в особо оживлённых районах. Где-то играла музыка, доносились голоса.       После вышли к набережной. Курили вместе, рассматривая течение реки и ловя кожей солёную прохладу. Дым смешивался с туманом, создавая красивую иллюзию стены между нами и остальным миром.       В какой-то момент муж глянул так… внимательно что ли, сканируя своими чёрными глазами все эмоции на моём лице. Потянулся, убрал прядь волос, прилипшую к коже, заправив её за ухо. И слишком осторожно, будто боясь спугнуть, коснулся пальцами щеки. Даже холодным вечером кожа его была тёплой, согревающей. А потом наклонился и поцеловал. Не так, как в приюте я кидалась, не в отчаянии и не в проверку. Медленно, словно у нас была куча времени. Его губы пахли табаком, как и мои, наверное, а рука лежала на затылке. Я вдруг поняла, что не хочу отодвигаться. Совсем. Впервые в жизни не дёрнулась, не отшатнулась, не замерла в ожидании удара. Просто стояла и чувствовала, как внутри разливается чистый, редкий покой.       Когда мы оторвались друг от друга, я не знала, куда деть глаза. Стеснялась, точно девчонка. А он дёрнул уголком губ и сказал на выдохе, почти смеясь: «Пойдём домой, Мариш. Задубели уже».       Кажется, в тот момент и стало понятно, что всё это между нами надолго. Не в церкви, не у алтаря, что смешно, а на набережной провинциального городка с одной сигаретой на двоих и понимающим, комфортным молчанием после случайного поцелуя. «Мариш» это тоже его идея. Выговаривать «Мариамна» было долго и не нужно, а сокращать до «Мари» или, упаси Господь, «Маши» я вообще не давала. Дергало меня от этих прозвищ. Поэтому, поколдовав над той кучей языков, что мы смешивали, вышли на компромисс.       Так и текли будни. Осень превращалась в зиму, покрывающую город белым снежком и заставляющую укутываться в шарф по дороге на работу. Старую куртку пришлось выбросить и, признаюсь, к январю я поддалась моде. Ну нельзя было пропускать мимо ушей болтовню Сильви! Поэтому, полистав её журналы, я приглядела несколько фасонов пальто, которые приятно представлять на себе. Влад недовольств не высказывал. Отложенные деньги были и даже проходиться по местным бутикам не пришлось — мадам Ренар сообщила о новом завозе вещей и я, приценившись, на правах ассистентки, купила первое в своей жизни недешёвое и тёплое пальто. Очень долго оно мне прослужило!       А в первую годовщину свадьбы (которую мы случайным образом решили отмечать), собрались ехать в Париж…»

***

      День выдался утомительным. Ноги болели от большого количества ходьбы, а голова кипела от впечатлений.       Весна заставляла город пахнуть цветущими магнолиями и вишнями, а зелёные листья она подстегивала распускаться всё пуще. Кафе открывали свои веранды для жителей и туристов, чтобы те вдоволь могли поболтать, сидя на свежем воздухе с чашкой горячего кофе. Отовсюду лились журчащие, словно ручей, разговоры.       С утра они с Владом сходили в Лувр скорее ради приличия, чем из невозможной тяги к искусству. Сильви с таким восхищением рассказывала о музее, что не посетить его было нереально. Девчонка, ставшая подругой по работе, буквально требовала пересказ о впечатлениях у Мариам, проболтавшейся о предстоящей поездке. Ну что ж, не скажет же она ей, что все похождения сопровождались ироничными фразами и шутками мужа, который от возвышенного был далёк.       Хотя выходило у него презабавно. Поэтому девушка, постоянно отворачиваясь и прыская в кулак с улыбкой, пропустила много бесценных шедевров живописи.       Видели и Эйфелеву башню. Высокую, металлическую, возвышающуюся над головами людей и вынуждающую открывать рот и пытаться осознать масштабы сего творения. На иллюстрациях в библиотечных книгах выглядело по-другому.       А ещё в садах Трокадеро, смешиваясь с людьми, ходили фотографы. У одного из них была странная большая камера, из которой, как он потом объяснил на пальцах и ломаном английском, снимок выходит готовым через минуту. Даже непонятно, как это возможно… Наверное, что-то новое придумали. Но хоть не обманули и на том спасибо.       Стоило такое развлечение прилично, примерно как завтрак в кафе, и Влад поначалу возмущался, бормоча себе под нос про грабёж туристов, но в конце концов достал кошелёк и отсчитал артистичному мужчине несколько франков.       Через пару минут чёрно-белый снимок был в руках, и Мариам удивлённо его разглядывала, крутя в пальцах. Вот парень стоит, приобняв её за талию, и щурится из-за солнца, а она чуть наклоняет голову, смотря в объектив большими чёрными глазами. На фоне возвышается Эйфелева башня, контрастируя с чистым, безоблачным небом.       Самое интересное, что вокруг них были и обычные люди со своими плёночными фотоаппаратами, на которые можно сохранить историю жизни и запечатлеть тот момент, что хочется именно тебе, а не уличному фотографу. Раньше девушка об этом не думала. Работали да работали, что сохранять? Но сейчас, среди точёных музеев, статуй и запаха чьих-то духов в воздухе, мысль пришла вспышкой: дни-то летят с высокой скоростью. Они уже год прожили в Руане. Потом нечего и вспомнить будет, не на что взглянуть.       — Может, себе камеру купим? — спросила она позже, когда вдвоём пришлось вышагивать по узкой мощёной улочке. Сбоку время от времени гудели машины.       Вечер накрыл Париж нежной, почти заботливой пеленой и превратил его в сияющее вывесками и огнями место. Но в том переулке, куда они с мужем завернули, была темень. Только фонари горели жёлтым светом возле пекарни, где по скидке распродавали утреннюю выпечку.       — И что ты будешь щёлкать? Меня за ритуалами или тарелкой супа? — фыркнул чернокнижник, оглядываясь по сторонам. — Давай лучше булку купим на завтра. Хоть чай попьём.       Он кивнул на открытый магазин, переменив тему. Спутница, поправив юбку, свисающую ниже колена, лишь закатила глаза на эти аргументы.       — Да сдался ты мне, — ворчала, но с притворным раздражением. — Природу бы снимала. Или поездки наши. Или вообще Сильви, она давно хотела несколько фотографий.       — Пусть за свой счёт и делает, — поискав кошелёк, просмотрел наличные. — Фото проявлять не бесплатное дело, ma chère.       Спародировав французский говор, в котором они обитали уже год, Череватый удалился, резво переступив высокий порог в лавке. Бросил напоследок лишь: «Я быстро».       А Мариам была не против. Лучше вдыхать свежий летний воздух, чем рассматривать однотипные французские прилавки.       Скользя взором по элегантным вывескам на домах, она уже успела пожалеть, что не надавила на вопрос о камере сильнее. Хотелось сохранить эти мгновения хоть где-то, кроме собственной головы. Потому что мозг — штука ненадёжная. То одно сотрёт, то другое дорисует, то вообще превратит светлый день в очередной кошмар.       Чуть дальше по улице раздался громкий разговор. Тишину разрезали какие-то пьяные возмущения и настойчивый женский голос, который с минуты на минуту мог сорваться на крик. Сердце сделало глухой удар, разгоняя по организму быстро набежавшее напряжение. Лёгкие застыли, не в силах втянуть кислорода. Ой, не нравилось всё это… Особенно в тёмном переулке.       Девушка стиснула зубы и через силу вдохнула. Думала: «Не лезь. Не твоё дело, Влад просил ждать здесь. Не обязана спасать всех подряд». Но ноги уже сделали шаг. Потом ещё один. Чувствуя знакомый холодок на кончиках пальцев и комок в горле, она двинулась вперёд. Этот мороз был знаком слишком хорошо — предвестник того самого состояния, когда тело перестаёт слушаться, а прошлое выбивает из головы все мысли. Но сейчас примешалась злость. На этого мудака, который даже не понимает, что творит. На себя и тело, что до сих пор реагирует на такие звуки с резью в груди. На весь этот ёбаный мир, где женщина не может пройти по улице спокойно.       — Eh bien, ne crie pas comme ça, je veux te rencontrer, chérie, — он растягивал слова и иногда запинался. Потом прижал свою руку к чужой талии, совсем забыв о рамках приличия.       — Lâche-moi, imbécile! — голос сорвался на визг, стал испуганнее.       — Ou quoi?       Мариам не смогла остановить себя и, не обращая внимания на тяжесть и внутреннее чутьё (или бесов?), которые буквально твердили ей не приближаться, двинулась по улице. Колени подрагивали.       — Laissez-la partir! — сказала по-французски, с акцентом, но громко.       Мужчина обернулся. Лет сорок, небритый, с мутными глазами, в дешёвом пиджаке, надетом поверх рубашки. Посмотрел на неё, оценил, хмыкнул, противно скривившись.       — Va-t'en, ma belle, — фыркнул, вскинув рукой.       — Tu vas dormir. Espèce d’idiot ivre, — она сморщилась, шагнув к миниатюрной девчонке своего возраста и коснувшись той пальцами.       — Quelles femmes passionnées y a-t-il ici, — почти просвистел фразу, споткнувшись на половине. И закашлялся. — Veux-tu t’offrir toi-même à sa place?       — We're not in a fucking brothel, I'll just call the police and that's it, — мозг без особой системы и сложностей переключал языки. Особенно в стрессе.       Пьяный, хриплый смех пронёсся по округе. Вряд ли этот идиот понял что-то кроме пары фраз о борделе и полиции.       — Anglaise, — выдохнул он, смакуя слово, как будто это было оскорбление. — Irlandais? Quelle est la différence. Mêmes chiennes que les nôtres.       Злость накатывала волнами, заволакивая взгляд не простой загнанной пеленой, а бесовской, окрасившей радужку в глубокий, угольный цвет. После контракта вообще появились проблемы с агрессией и сдержанностью.       Не выдержав ядерной смеси отвращения, страха и гнева, она подскочила и со всей дури наступила ему на ногу — туфельки были хоть и не новые, но каблук острый и прочный. Мужик взвыл, разжал ладонь, из-за чего девчонка вырвалась и отбежала в сторону, прижимаясь к стене дома. Глаза той распахнулись, а спина дрожала.       — Folle! — заорал он, пытаясь ухватить её за руку, но Мариам смогла увернуться. Бес внутри предупреждающе постучал по черепушке: это значило, что стоило уйти. Прямо сейчас. Но по венам разлилась горячая волна, а губы скривились.       — Maudite jusqu’à ton cinquième genou, — процедила сквозь зубы, забыв отступить на шаг. — Падаль, блять.       Видела, как по лицу напротив прошла судорога непонимания, но, кажется, вместо нужного испуга та придала ему сил. Пьяная тушка подалась вперёд, и в один момент он всё-таки дёрнул женское запястье. Сжал так, что кости хрустнули.       Замахнуться второй рукой было ошибкой. Даже под алкоголем реакция того позволила перехватить и другую ладонь.       И всё.       Мир дёрнулся и поплыл. Вместо мясистой рожи перед глазами встало иное лицо — бородатое, с липким взглядом, от которого хотелось содрать кожу. Запах перегара смешался с запахом исповедальни и привидевшегося ладана. Замерла. Тело перестало слушаться, мышцы окаменели, а сердце заколотилось где-то в горле, перекрывая всякое дыхание.       — C’est mieux, — фразы пробирались сквозь вату в ушах. Сложно и рассеянно. — As-tu crié comme ça…       Девушка за её спиной что-то кричала, пьяный отвечал, но звуки проходили мимо. А потом темноту разрезал знакомый голос. Родной, злой, возмущённый до предела.       — Что за хуйня?       — Ne sois pas en colère, mon pote, les filles sont juste perdues, — просвистел тот на своём французском, не особо испугавшись, но Мариамну отпустил.       Та лишь выдохнула, дёрнувшись, чтобы оказаться подальше. К горлу подкатывала привычная тошнота.       Влад подошёл ближе и, не разглядывая чужую морду, ударил по ней кулаком. Ноздри дрогнули, раздуваясь.       — Мун пот, блять, — передразнил, озлобившись, и даже, когда француз осел на брусчатку, так как запутавшиеся ноги не давали удержаться в вертикальном положении, не отошёл, занеся руку ещё раз.       Первая девчонка вскрикнула, не ожидав, а Мариам лишь стояла, поглядывая на эту сцену. И на кровь, выступившую на пальцах мужа, и на жёсткий взор из-под нависших бровей. В голове сразу несколько картинок из прошлого пронеслись вперемешку. И до приюта, и приют, и келья. Всё это сжало горло в тиски, лишь надавливая сильнее.       До этого момента она и не представляла, насколько предыдущий опыт влияет на жизнь. Нихуя не с чистого листа получилось. А так хотелось…       Чернокнижник обернулся на мгновение, и в глазах его промелькнуло нечто болезненное. Увидел, что с ней, и, кажется, понял. Ещё раз пнул пьяного для профилактики — тот уже не сопротивлялся, только скулил.       — Tu peux crever, — бросил ему напоследок. Из этих уст французский звучал совсем не мелодично.       Мужик, спотыкаясь, приподнялся, и хватаясь за стену, исчез в темноте переулка. Та, которую Мариам защищала, всхлипнула, пробормотала что-то вроде дрожащего «merci» и тоже испарилась. Испуганная, конечно, но целая.       Влад подошёл к жене. Она смотрела сквозь него, всё ещё не здесь, всё ещё там, где чужие руки сжимают запястья, а приютские полы воняют карболкой. Он осторожно, очень осторожно взял чужие ладони в свои. Пальцы у неё были ледяные и дрожали.       — Мариш, — отчётливо позвал он. — Париж, улица, ночь. Смотри, вон кошка бежит.       Перечислял, пытаясь переключить внимание на что-то обычное. Она моргнула, ощущая неспешные растирающие касания на коже. Пейзажи трансформировались, приобретая четкость. Заборчик невысокий стоял у тротуара, мусорка рядом с ним, а кошка действительно перебегала улицу, размахивая рыжим хвостом. Фокус медленно возвращался.       Перед глазами проступило знакомое лицо — злое, встревоженное, но своё. Родное.       — Влад… — выдохнула устало, дрогнув на последней букве.       — Я, — подтвердил он. И вдруг прижал её к себе, зарываясь лицом в волосы. — Твою мать, Мариам… Ну на кой хрен ты полезла? Я ж сказал чекай! Вышел через минуту и сам бы… А если б не успел? А если б он тебе чего зробив?       Девушка чувствовала, как часто колотится его сердце. Он был в бешенстве, но всё это от страха шло. За неё и дурную, самоотверженную голову.       — Я не могла пройти мимо, — прошептала в конце концов в его плечо. — Она же… как я раньше. Беззащитная.       — Да знаю, блять, — выдохнул сквозь зубы. — Знаю. Героиней заделалась. Теперь везде лезешь, всех спасаешь. А о себе подумала?       Повисло молчание. Только в глубине переулка гудели редкие машины, да листья на деревьях шуршали. Мариам не придумала ответа лучше тухлого «Прости». Сильнее вцепившись в его куртку, переводила дух. Не думала, что… Что её жизнь имеет ценность хоть для кого-то. Не привыкла. Даже живя столько времени с ним в одной квартире.       Влад отстранился через минуту и, вздохнув, провёл рукой по лицу.       — Пошли домой. Хватит на сегодня приключений.       — А булка?       — Какая нахрен булка… — он покачал головой, пытаясь согнать с себя остаточное напряжение. — Потом купим. Сейчас домой. Чай пить. И чтоб я больше не бачив, как ты в одиночку на пьяных мужиков кидаешься. Поняла?       — Поняла, — всё же кивнула, позволяя увести себя из злополучного переулка.

***

      «…Если не брать в расчёт некоторые моменты, то та поездка оставила особый след в груди. Фотография до сих пор лежит где-то в ящике и бывают минуты, когда я гляжу на неё, вспоминая всю кутерьму событий прошлого.       В вечер после булочной мне пришлось обрабатывать ему стёртые костяшки, сидя на небольшой парижской кухне. Хотя кому я вру… "Пришлось". Сама предложила. Уж очень печально они выглядели. И на протесты его не посмотрела, сразу аптечку вытащила, чтобы отвертеться было сложно.       Кстати, камеру мы всё же купили на какой-то из моих дней рождения. И Влад не смог убежать от моих талантов в съёмке. Сочувствую ему.       Жизнь текла своим чередом, как и всегда в общем. Постоянно удивляюсь этой её способности — просто продолжаться, несмотря на все произошедшие события. И машины катались по дороге, и Сильви щебетала мне на ухо про новые короткие юбки, и консервативные мужички на улицах не заканчивали обсуждать Де Голля и нынешнюю молодежь. Руан потихоньку становился домом. Привычным, иногда раздражающим, но тем, с недостатками которого приходится рано или поздно мириться, потому что любишь.       Я, к счастью, после всех неурядиц научилась ставить хорошие кладбищенские защиты. Такие, чтобы пьяные обходили меня за километр, а весь негатив отскакивал прямо в его хозяина. Приходилось и чернуху воротить, конечно. Влад постепенно начал делиться своими наработками и клиентами (оказывается, их было немало! А я-то пыталась понять откуда у муженька деньги на фотоаппарат). Католики оказались теми ещё мстительными лицемерами и вместо воли Божьей пользовались нашими услугами. Врага вытравить, пути перекрыть. Наслать чего похуже или просто припугнуть.       Бесы от работёнки пищали, визжа от удовольствия. Вечно своим ехидным тоном подбадривали и вились, прыгая по погосту, словно щенки. Но что-то было не так… Владу постоянно казалось, что я работаю не в полную силу, хотя выкладываться на ритуалах приходилось на все сто. Да, контакт с мёртвыми был хорош, иногда даже перегонял по устойчивости его призывы, только вот работы, не связанные с кладбищем часто слабели или ложились криво. Конечно, решалась проблема тем, что мне приходилось бегать к могилам чаще обычного и ставить всё оттуда. Но не дело это, совсем не дело.       Один раз, после особо кривой чистки дома, нечисть встала в позу — начали убеждать, мол, уезжать пора. На очевидный вопрос «Куда?» лишь рассмеялись и напомнили про Корк. Шепнули, что незаконченные дела ждут прямо сейчас и откладывать время нет.       Как было обидно! Матом на дьявольщину ругалась благим, отправляла подальше. Не хотела обратно. Совсем. До слёз и трясучки не хотела. Влад, если судить по хмурому лицу, тоже был не в восторге, но активно не протестовал. Что-то договариваться пытался, водку носить, сигареты, кровь даже лил. А помощники лишь морщили носы, ставя окончательный ультиматум нашему французскому спокойствию. Твари ненасытные.       Не послушала я их и, фыркнув носом, отказалась. Хотя, вспоминая приют, должна была знать цену таким выходкам. Но с тех злополучных пор прошло… шесть лет? Наступил 1968 год и картинки былых мук догоняли только в ночных кошмарах, а днём успешно закрывались мыслями о работе и ужине.       Зря я против пошла. В то время во Франции протесты разгорелись: студенты кричали об академических и сексуальных свободах, жгли огонь на улицах и восставали наперекор полиции. Поначалу это казалось несерьёзным, но уже через месяц приобрело колоссальные повороты. Забастовки прокатились повсюду и дошли даже до порта, где работал Влад. В то время выживали в основном на доходы от чернухи… Всюду были знаки! Словно весь мир сговорился и подстроил жизнь против нас! Или тот просто придумал способ вытравить из Руана…       Протесты не заканчивались, а бесы работали не в полную силу, раскручивая ритуалы с явной неохотой и медлительностью. Ещё сломалась единственная плита в квартире! Мало того, что за замену пришлось платить со своего кармана, так и пожилой мужчина, который столько лет сдавал нам жильё, вдруг разразился громкой тирадой о непорядочности иностранцев. Хотя, по правде говоря, у всей техники есть срок годности, а вот его развалюха… Ладно, не суть дела.       Университет, отстроенный тут два года назад (и на обучение в котором я активно копила деньги), стал одним из очагов, где разворачивались события. Разруха, молодежь на ступеньках и бурные обсуждения дальнейших шагов царили теперь в массивном здании. Ближе к середине мая мы всё же решили улететь. Замучились, устали, жили каждый день в неведении и постоянном напряжении, которое высасывало последние силы. Ещё и нечисть подначивала — намекала, что хуже будет. В те месяцы на собственной шкуре ощутила работу контракта. Это не я подмяла под себя — это бесовщина согласилась, чтобы в нужный им момент вылезти и диктовать условия, заставляя нас с Владом бегать по каждому взмаху невидимой руки.       Выскребав остаток денег, мы купили билеты на самолёт (добраться до аэропорта было сложно, а рейсы вечно переносили. Но пришлось перетерпеть). Летели над водой, рассекая облака, и что-то во мне с треском ломалось от осознания нашего направления.       Корк изменился. И данный факт вызвал внутри огромное, непривычное удивление. Для меня жизнь там остановилась ещё в шестьдесят третьем, когда было принято решение уехать. Тогда тихий, немного сонный город с вечными очередями за автобусом казался родным, хоть и вызывал отвратительные воспоминания. А через пять лет его было не узнать: над рекой торчала огромная бетонная махина нового административного здания, которая, как говорили, виднелась со всего графства. Но главное — на улицах творилось что-то невообразимое. Машины, машины, машины, и все стоят. В газетах только и писали о каком-то сумасшедшем плане построить автостраду прямо над домами в центре.       От новостей, информации и всего этого шума первое время болела голова. Жаль, отдыхать времени не было. Разгребанием семейных проблем и поиском работы для нас обоих я забивала мысли, стараясь не вспоминать о приюте или детстве. Думала даже, что через столько лет осталась прежней — девчонкой, боявшейся лишнего шума, касания и глядевшей на огонь днями и ночами. Но нет. Первое различие, в которое ткнул город юности — одежда. Привыкнув к французской моде, смелости девушек как на улице, так и на работе, я впала в ступор, когда на меня начали глядеть косо. Из-за штанов! Юбки я не носила давно — веяния другой страны пришлись по вкусу и не заставляли чувствовать себя… уязвимой. А тут не все женщины были столь прогрессивными. Особенно старшее поколение. Седые бабули-соседки постоянно судачили о моих ярких перчатках или беретах, о слишком странных расклёшенных штанах и неприветливом лице. Эх, приятно было знать, что в местах детства ничего не изменилось.       Теперь помощники решили держать нас в узде. Спустя всего неделю, когда быт лишь начал обрастать понятностью, а в голове чуть поуменьшилась каша, они погнали меня на какое-то действующее кладбище, заставив прихватить с собой ещё и Влада…»

***

      День сменялся закатом, рисуя на небе витиеватые рыжие узоры, пока два силуэта пробирались по незнакомой местности. Проселочная дорога была усыпана мелкими камнями, скрипящими под обувью при каждом неосторожном шаге.       — Да сейчас быстро поглядим, на кой занесло, — Влад щурился от майского солнца и старался не проглядеть вход, — и пойдём ужинать. Осталось у нас что-то?       Эта часть Корка для чернокнижника стала открытием, вызывающим лишь профессиональное любопытство, а вот для его спутницы…       Настроение Мариамны быстро омрачалось, а во взгляде проступало разочарованное узнавание. Их сегодняшние пейзажи пролегали в опасной близости от района, где жила семья О’Дерван. Её собственная семья. Деревьев на горизонте почти не было — лишь холмы простирались впереди да фермерские домики. Это создавало неприятное чувство уязвимости. Словно вся округа смотрит на незваных колдунов из своих окошек и тыкает пальцем, осуждая за ересь.       — Только водка для бесов, — едва лишь взор уловил ряды могил, девушка нагнулась, выкладывая из холщовой сумки скромные подношения. Теперь яблоки румяными боками красовались перед заборчиком, а рядом с ними покоилась булка хлеба.       — Негусто, — задумавшись об ужине, произнёс он.       — Да сварю, как вернёмся, не бубни под руку.       Вокруг поднялся ветер, вплетаясь в тёмные девичьи волосы с привычной настойчивостью. Настроившись на работу, она раскрыла губы в быстром шёпоте. Силы кладбищенские проверяла да намерения свои объясняла, чтобы огородить их сегодняшнюю вылазку от чужих глаз.       Ступив на территорию погоста, ощутила, как кончики пальцев пробрало холодом. Колющим таким, предостерегающим. На коже проявились мурашки. Воздух был достаточно тёплым для весенней Ирландии, так что погоду, как причину, пришлось отмести почти сразу. Мариам огляделась. Повсюду торчали кресты и памятники, а рядом покоились цветы. Значит, сюда ещё приходили. Хотя по гудящей энергетике места было и так понятно. Жило оно и искрило, заставляя всё вокруг застывать в напряжении.       В грудной клетке засвербило. Около одной из тропинок мелькнуло чёрное пятно, указывая дорогу, которая уводила в сторону от старых захоронений. Влад, пошедший сюда на правах страховщика и помощника, лишь покорно зашагал вдогонку за женой, когда та повела их по следу.       Нехорошее предчувствие кололо под рёбрами, а земля словно тянула вниз. С каждым шагом, с каждым продвижением вдоль рядов чернокнижница понимала странность положения. Ведь точно знала, что раньше тут не гуляла. Даже в детстве. Так отчего же взяться чувству принадлежности? Такому сильному, обхватывающему с ног до головы и замутняющему сознание.       — Мы здесь точно не ритуалили? — тихо уточнила, лишь слегка повернув голову в сторону мужа.       — Да я б запомнил, — тот почесал подбородок, оглядываясь, — а что?       — Тянет слишком. Тебя нет?       — Нет. Погост как погост, — фраза вылетела легко, но вот брови в подозрении нахмурились. Знал, что просто так ничего не бывает, и причину, кажется, они скоро найдут.       Попетляв ещё немного среди покойников, остановились. Ветер задул сильнее, вынуждая прикрыть глаза от мелкой пыли, налетевшей с дороги.       Девушка замерла как вкопанная, вглядываясь в один из камней неверящим взором. По коже поползли не мурашки, а самый настоящий лёд, пронизывающий с головы до пят и заставляющий сердце пропустить удар. Не слышала и чужих шагов, и собственного дыхания. Только чёрные глаза читали раз за разом выгравированную надпись и не могли осмыслить происходящее:

«Maria Mariamne O'Dervan

November 2, 1944 — June 8, 1962»

      В осязаемой тиши раздалось грубое:       — Пиздец, — Влад подошёл, встав неподалеку, и лицо его выражало что-то смешанное: и удивление, и понимание, и мгновенное раздумье о дальнейших действиях.       Семья её похоронила.       Закопали пустой гроб под кельтским крестом и забыли. Продолжили жить, думая, что старшая из дочерей сгорела в пожаре, в чёртовом приюте, куда они собственными руками сдали, не моргнув и глазом. Но она стоит тут. На мёртвой земле ближайшего к дому кладбища и смотрит на такое чужое и одновременно родное имя. Помнит то время, когда мама суетилась и бегала по всему Корку, чтобы сменить документы, а в особенности фамилию, на новую. За фамилией подтянулось и второе имя, которым католическая церковь её нарекла в юности. Это сочетание никогда не лежало перед ней так явно и не жгло глаза.       Людей иногда причисляют к пропавшим без вести, иногда погребают по ошибке, и это, вне сомнений, неприятно, но когда такое проделывают с человеком практикующим… Так ещё с чем-чем, с погостом и бесами! Мысли начинают виться самые разные. Какие последствия это повлечёт? Почему помощники привели сюда? Почему так плохо? И почему ей кажется, что прямо сейчас собственный взор смотрит не на кучу земли, а из-под неё — снизу вверх, сквозь гранит и корни? Проходится по растерянному лицу, растрепавшимся волосам, по руке с обручальным кольцом, вцепившейся в край сумки мёртвой хваткой.       — Мариш, — чужая ладонь легла на плечо с выработанной аккуратностью. — Это плохо. Не просто так нас сюда притащили. Придётся решать.       Мариам не дёрнулась (что уже давно стало приятной привычкой в их жизни), но и головы не повернула. Решать? Её опыта в практиках не хватит для понимания полной картины происходящего. Слишком непонятно, слишком странно, слишком… лично. Работа с чужими могилами легкая, ведь их имена тебе ни о чём не говорят, а эпитафии видятся просто-напросто красивыми словами. А вот со своей… Со своей находятся определенные трудности. Как минимум, сбивает внезапно возникшее щемящее чувство к той маленькой, старой версии Мариам, что должна была задохнуться в дыму и лежать в этом гробу под землёй, обгорев до костей. И лежала бы, измени свой порыв Влад.       — Эй, — повторил, но тише, пытаясь вернуть её из размышлений. — Не расклеивайся, ну. Проверяют. Мы справимся. Приехали же дела решать сюда, разве нет? Вот они, перед нами.       Чернокнижница с трудом отвела взор от камня, обернувшись. Выдохнула. Унять внутреннюю дрожь было сложно, но, в конце концов, она смогла сложить фразу, которая тихо слетела с розовых губ:       — Подстрахуешь?       — Конечно, — ему даже не пришлось тратить и минуты на раздумия.       Закатное солнце коснулось креста, подсвечивая гранит оранжевым сиянием. Словно выделяло. Показывало их главную цель на то время, пока оба живут в ненавистном городе и учатся снова принимать Ирландию.       Занятые своими мыслями и тихим рабочим диалогом, не заметили пары глаз, наблюдающей возле забора. А бесы, знающие жизнь наперёд, не окликали, не подсказывали. Только хмыкали, свободно разгуливая меж покойников и принимая ритуально вылитую наземь водку.

***

      «…Это произошло месяц назад, и у меня до сих пор перед глазами стоят те буквы. Тот крест.       Варианта было два: остаться в Корке и работать с собственной могилой, что означало добровольные походы на территорию отчего дома, либо запечатать энергию вокруг этого погребения, чтобы силы не утекали. А они сливались туда постоянно. Влад рассказал, что чувствовал ещё в Руане, как мои ритуалы барахлят. На погосте хорошо, а дома слабее, даже с алтарём. Не мог всё пазлы склеить, а тут осенило.       Решили запечатывать. Ведь уехать отсюда было вопросом времени. Никакого больше быта на старом пепелище.       Сложности начались почти сразу, и муженёк взялся за голову, когда вспомнил, что «меня», скорее всего, отпевали. Лезть в эти сложные католические печати не хотелось никому. Но, конечно, пришлось мне, ведь выбора оставалось немного, а я оставалась крещёной по их обычаям, значит, вхожа в энергию и шансов на успех имею больше.       А гроб ждал. Он голодал и спрашивал с меня эти шесть лет за живое тело.       Ходили по ночам. Пробирались, как лисицы в курятник, да давай начитки в воздух шептать. Откупаться пришлось от земельки и словами, и кровью. Сложно далось. Но нитка с узелками, где каждый из них значил определённый момент в жизни до пожара, была срезана с конца и прикопана. Оставшийся кусок на руку повязала. Моё прошлое — там, моё будущее открыто, а не взято на карандаш у судьбы или бесов.       Таков приказ и таков уговор.       Кажется, я написала всё, что хотела. Даже больше, если честно. Но, признаюсь, стало легче, словно почистили чернющей свечой не поле вокруг меня, а душу. Хорошая была идея, хоть и сердце порой сжималось в тиски так, что приходилось насильно заставлять пальцы дописывать абзац. И как прошла такое… Не хочу больше думать. Хватит.»

***

      Девушка встала из-за стола, скрипнув стулом по полу. Ручку положила поверх бумаги, но неаккуратно, и та перекатилась вбок.       Потянувшись и размяв спину, Мариамна поглядела на настенные часы. Время клонилось к полуночи, а календарь показывал жуткое седьмое июня, которое грозилось перерасти в восьмое через несколько минут.       Вздохнула. Вокруг было тихо. Влад после смены улегся спать, буркнув предостережение: «Если впотьмах писать, наутро захочется исправить каждое слово». Не послушала ведь его гениальных наставлений и всё-таки села дописывать. А теперь спину тянуло, и глаза слипались от усталости, накопившейся за день.       Потушив свечу, почуяла привычные порывы сквозняка, которые, кажется, родились вместе с этим недорогим домом на отшибе. Зато аренда стоила копейки, и рядом простиралось старое, заросшее кладбище, куда простой люд не ходил, а муж летел, как на курорт. Ветер просвистел за оконными ставнями, а кухня погрузилась в ночную тьму. Да, писать приходилось здесь, чтобы не мешать чужому сну своим задумчивым бормотанием и скрипом бумаги.       Быт отливал привычной скромностью. Стулья возле потёртого стола были разные — купленные хрен пойми где по дешёвке. Тратить деньги на постоянную и качественную мебель никто не собирался, ведь все надеялись, что до конца пребывания в Корке остались считанные недели. Поэтому и посуда стояла с небольшими сколами, и кружек было всего две.       Пройдя по скрипящим доскам в спальню, поёжилась. Камин давно потух, а возможность погреться предоставлялась только под шерстяным одеялом. Глаза уже привыкли к такой полутьме. Свет ведь часто не зажигали — экономили.       Но привычка никак не способствует дару мгновенного предвидения, поэтому, выругавшись, Мариам несильно пнула ногой огрызок мела, который каким-то неведомым образом оказался у входа и грозился стать раздавленным. Бардак. Только вот сладко спящему Владу всё было нипочём. Он лишь пробормотал пару неясных слов, не видя чужого недовольства, и перевернулся на другой бок.       Выдохнув и протерев глаза, девушка села на свою половину кровати и стянула тапочки, отставив их к белёной стене. В сравнении с облупленной краской у пола мягкая, домашняя обувь смотрелась почти вызывающе красиво. Пудровая ткань с бантиками в цвет напоминала о жизни в Руане, ещё не ушедшей в тёмные уголки памяти. И о подарке Сильви на минувшее рождество — об этих неоправданно дорогих тапочках.       Кстати, о ней… Надо будет отправить какое-нибудь письмо! Может быть, пожаловаться на тягость здешних пейзажей и уныние в окружении длинных юбок местных женщин?       С этими мыслями она юркнула под одеяло, устраиваясь поудобнее на не самой мягкой подушке. Стало теплее. Пахло чистым постельным бельём, влажными досками и горечью полыни, которая всё не могла выветриться с кожи чернокнижника. Тот, словно почуяв, что его уже не первый раз за вечер поминают, нахмурился слегка, а потом привычным жестом закинул тёплую руку на женскую талию, притянув её чуть ближе к себе. Мысли, роящиеся в голове, сразу притихли и улеглись, засыпая медленно, но верно под скрип ветра на улице и чужое дыхание.

***

      Солнце начало пробиваться сквозь шторы рано, но вставать из-за его ярких лучей никто не хотел. Потому что выходной сегодня был у двоих, и это означало приход совершенно неспешного утра. Без опозданий, поиска потерянных часов и мелких ссор, которые вспыхивали из-за невозможности терпеть рассеянность друг друга.       Проснуться пришлось, но никто не обещал, что за этим последует быстрое соскакивание с кровати и готовка завтрака. За окном щебетали птицы, заливаясь своей привычной песней, а у двери, наверняка, уже лежал свежий номер газеты, которую Мариам выписывала за собственные деньги. Выписывала и складировала на подоконнике. Говорила, так удобнее, а на возмущения мужа предлагала ему прибить полку или сделать ей новый стол, если глазам не хочется видеть творческий хаос. Так и замолкали.       — Дописала? — удивился Влад, закидывая ладонь на её плечо и чувствуя, как тёмная копна волос расползается по коже, когда девушка устраивается поудобнее в этом полуобъятии.       — Да, вчера ночью, — голос был сонным, а ресницы едва заметно трепетали, грозясь опуститься вниз вместе с веками. — И это я ещё все пять лет в Руане не расписывала подробно! Представь, если б начала…       — То была бы сказка о моей сорванной в порту спине и твоих музыкальных клубах, — хмыкнул, вспоминая. — Хоть чему-то там научилась, кстати?       — В них не учат, а слушают, — фыркнула в ответ. — И мне пришлось заново учить ноты, которые я видела в последний раз в пятнадцать, чтобы начать играть с остальными.       — Ну и толку-то, раз всё самой?       — В понимании, — Мариам слегка пихнула его в бок локтём, возмущаясь. — И вообще, скучаю по этому. Даже больше, чем по магазинчику мадам Ренар.       — Ну, извините. Пока довольствуемся тем, что есть. Бесы, старухи с недовольной рожей и холодные тазики, — чернокнижник похлопал её по плечу, а потом сухо посмеялся. — Хочешь пианино? Выбирай, в какой из этих вонючих углов его поставим. Смотри. Удивительный простор.       Он обвёл рукой их скромную обитель, шутя и представляя, как это воображаемое пианино они будут перевозить через Кельтское море. На улице раздался лай собак и совсем в отдалении завизжали чьи-то дети, которые любили лазать по городским окраинам.       — Вон, вместо твоей сумки с бинтами, — цокнула она, но разговор подхватила.       — Нет-нет, ты руки свои к ним не тяни. Это же не моё. Покойнички потом припомнят.       — Я им объясню про игру и мне простят.       — Надейся, — он прищурился от того, что луч солнца стрельнул в глаза. — Как услышат твоё избиение клавиш, так сразу передумают.       Утро мирно текло. Проходило за обсуждением всякой ерунды, потому что говорить о чём-то масштабном было незачем. Всё давно решено, а отложенные деньги ждут своего часа.       Через время, пока Влад, стоя у деревянного, рыжего шкафа, выбирал более-менее приличный наряд для похода на рынок, Мариам вышла на улицу босая, забирая с крыльца свежую газету. При первом прочтении заголовков в голову ударил шок. Сначала он, а потом уже к нему примешались приливы неверия, почти детского восторга и волнения.       Пальцы слегка дрогнули, качнув тонкий лист с новостями.       Пол уже не казался таким холодным, когда она, прикрыв дверь, зашагала обратно в спальню. Муж не сразу перевёл на неё свой затуманенный мукой выбора рубашки взгляд. Но в конце концов всё же обернулся…       — Он умер, — девичий голос прозвучал рассеянно, разорвав умиротворение комнаты.       — Кто? — он нахмурился и повесил одежду обратно, чтобы разобраться с происходящим. — Господь Бог? Или чему ты так радуешься?       — Смотри, просто посмотри! — быстрыми шагами пересекла комнату, дабы всучить газету прямо ему под нос. Даже не парировала шутку, что означало полное погружение в новую тему. — Читай.       — Светлой памяти отца Томаса Пиллера. Да ну, не тряси, — фыркнул, забирая выпуск из её рук и продолжая читать вполголоса. — Большая утрата для прихода Святого Финбарра. Сегодня утром над городом воцарилась тишина, когда колокола возвестили о печальном событии… Вчера поздно вечером, в окружении своих близких и братьев по вере, после продолжительной и мужественной борьбы с недугом скончался преподобный отец Томас Пиллер. Ему было всего 59 лет.       На мгновение повисла звенящая пауза. Потом раздался выдох, полный замешательства.       — Это тот, который…?       — Да, — Мариамна лёгким движением руки забрала газету и отложила её на кровать. В тёмных глазах прошла рябь такого воодушевления, какого сроду не появлялось. — Я, честно, столько лет сомневалась, что порчак сработает, раскрутится. А он… он мучился от него. Страдал. Сукин сын, надеюсь, ему было очень плохо, потому что только сильная боль сможет приблизить его к тому, что досталось мне.       — Жестокая ты женщина, — хмыкнул, глядя на чужое, окутанное новой, познанной справедливостью лицо. — И, видимо, умелая, раз с первой порчи смогла церковника выкосить.       — Да я вообще у тебя талантище, — потерев ладоши, чернокнижница сделала шаг вперёд, заглядывая в лицо напротив. Пол скрипнул противной трелью. — Я не верю. Это звучит нереально.       — Главное, чтобы тебе стало легче, — он только смог покачать головой и поддерживающе приобнять жену. Не строил бровями лютое недовольство, не начал читать морали. Хотя, какие ему морали? Сам-то по указке бесов, в своё время, порчевал кого ни попадя. Святой.       А тут ни рядовой случай. Тут… месть. Запоздалая, но такая сильная. Ритуал тогда был не слишком на вредительство похож. Это Мариам думала, что проклинает урода, а вот Влад помог просто… Запустить бумеранг. Показать все эмоции, слёзы, постоянную злость и страх, отдать на рассмотрение чистой бесовской справедливости. Если человеческие законы на насилие не реагируют, так кое-что повыше есть. И вот оно… Оно обязательно найдёт виноватого и заставит расплачиваться с процентами.       Давно это было. Ещё в те времена, когда девушку из окаменения приходилось вытаскивать прямо на погост. Злость в те моменты здорово помогла и связей с бесовщиной наделать крепких, и вылить тревоги в мёртвую землю, чтобы потом шесть лет ждать возмездия.       — Мне станет, — заверила негромко. — Или уже.       Тягучее, почти праздничное настроение прервал стук в дверь. Неуверенный такой, слишком робкий для привычного населения окраины. Двое переглянулись.       Никого не ждали.

music:

      Мужчина нахмурился и, подцепив пальцами свою спальную рубашку, что валялась на кровати, накинул на себя. Потом вышел к коридору, и Мариам слышала, как распахнулась скрипучая, старая дверь.       — Здрасьте, вы к кому?       — Здравствуйте, — женский голос пестрел ирландскими интонациями и раздавался с привычной обладательнице осторожностью. — Простите за странный вопрос, мистер, но тут случайно не проживает Мариамна О’Дерван?       Поправив собственный пижамный комплект, чтобы тот не выглядел помято, хозяйка дома выскользнула из комнаты и тут же замерла у стены, во все глаза глядя на незваных гостей. Все прошлые чувства постепенно утихали, заменяясь непониманием и бдительностью. Радость уже не грела душу, а догадки, лезущие в голову, словно бесы, пугали.       У входа стояли парень и девушка. У первого подсвечивались утренним солнцем светлые кудри и падали на лоб. Лицо было растерянное, почти неуверенное и сразу становилось понятно, что добровольно он в этот дом бы не заявился. Значит, притащили. А вот спутница его храбрилась, выступая чуть вперёд в своих потёртых, но строгих туфлях. Юбка её закрывала колени, а скромного вида блузка с округлым воротничком только выделяла болтающийся на тонкой, золотой цепочке, крест. Русые волосы, уложенные с таким старанием дома, не выдерживали ирландского ветра и колыхались, словно вытаскивая чужое волнение наружу и запечатляя его в игре воздуха. Глаза, большие и отдалённо кого-то напоминающие, уставились на чернокнижницу со страхом, неверием и шоком, словно наткнулись на призрака.       — Они говорят к тебе, — обернулся Влад, стоящий у дверного косяка. Напрягся. Его жена давно не пользовалась старой фамилией, а если говорить честно, то вообще была под ней мертва уже кучу лет. Поэтому, следующую фразу он добавил с осторожностью: — Старые знакомые?       Мариам точно знала, что этого парнишку никогда в своей жизни не видела. Скорее всего, тот был из небогатой семьи, судя по изношенным, кожаным ботинкам и потрёпанным краям грубого свитера. А вот девчонка…       — А вы…? — решила уточнить, почти замерев от плохого предчувствия. Так называемые «старые знакомые» не могли прийти сюда. Для всех них она должна была умереть в пожаре при чёртовом приюте.       — Элизабет, — слишком уж робко выдала гостья, придерживаясь за руку своего молчаливого спутника. Пальцы её дрогнули на чужом локте.       А девушку словно молнией прошибло. Не считала года и всячески отгоняла мысли о семье во время их приключений в Руане. А теперь, получается, что на пороге стоит… её сестра? Повзрослевшая, но обладающая такими же большими глазами и скромностью, читающейся в каждой детали облика. Только лицо… Лицо было непривычно добродушным. Раньше маленькая дрянь обожала портить спокойные будни в семейном доме, подставляя Мариам по абсолютным мелочам, а потом глазея на маму с пресвятым взором, показывая свою исключительность и правильность. А сейчас Лиззи хмурилась так, словно что-то в её дне пошло не так. Или не только в дне, а в целой жизни. В этих ореховых глазах таилась такая незамутнённая удивлением тоска, что ждать очередной подставы было бы глупо. Да и сколько лет прошло с их последнего конфликта? Девять? Дети за такое время меняются, растут, набираются опыта и набивают шишки первыми ошибками. Только она не верила. Не верила, что сестра пришла с миром, а не решила сдать её с потрохами семье, монахиням или кому-то ещё. Кто ж знает их идеи!       Внутри скрутило самым настоящим испугом, а пальцы тронули стену, чтобы вернуть телу осознанность мысли и вынуть его из пучины детских воспоминаний.       Влад, уловив переменившуюся обстановку и то специфичное трещание воздуха, которое накаляется перед очередным происшествием, отошел от двери и преодолев несколько шагов по коридору тронул жену за локоть. Аккуратно.       — Это сестра, — выдала она шепотом, поднимая взгляд. Перешла сама собой на русский.       — Сестра? — удивился, вскинув густые брови. — Как она… Как она, блять, нашла дом? Почему искала вообще, если ты померла для них давно. Они хоронили…       — Да я не знаю! — прошипела, слегка поворачиваясь.       Двое у порога переглянулись, ощутив себя неловко. Не понимали языка и могли лишь стоять, как напуганные статуи.       — Что вам нужно? — мужчина всё же решил взять ответственность за переговоры. Видел ведь, что на лице Мариам ничего, кроме отвращения и непринятия, не рисуется.       — Я… Мы… — Элизабет поморщилась, не зная с чего начать. Мысли кувыркались с непривычной быстротой, выбивая всю заготовленную речь. — Я проходила мимо кладбища и видела вас. Сначала не обратила внимания, потом пригляделась. Я думала, что сошла с ума… Знала, что сестра мертва. Мы были с родителями там, когда хоронили, когда устанавливали крест. Мне было одиннадцать. В общем, мама никогда не разговаривала со мной об этом, и я приняла, я даже не понимала толком как… реагировать. Не ощущала.       Девчонка пилила взглядом Мариамну, разговаривая с ней одной. Так поспешно выкладывала слова, будто боялась не успеть сказать всё до того, как их выставят за порог.       — Ты уехала, когда мне было девять и я свыклась с мыслью, что тебя нет. И после похорон мало что изменилось. Но придя с той прогулки я пересмотрела фото, я перерыла всё, чтобы убедиться, что не сумасшедшая. Чтобы вспомнить твоё лицо. Потом проследила за вами и вот… я тут, — глянула на парня, прервавшись на секунду. — Это Шеймас. Мой… в общем, жених. Почти. Мама против. И папа против. Они говорят, что я спуталась с грехом и разрушила все их планы. Что я вожусь с бедными деревенскими парнями до свадьбы и это неправильно, я должна была послушать их и познакомиться с сыном друзей, у которого серьёзные намерения и хорошие родители. Я… Она обещала увезти меня куда подальше, как тебя, если я продолжу нарушать закон Божий. Но мы любим друг друга. Правда любим. Я боюсь, что меня в один день не спросят и…       Плечи её поникли, а голос задрожал. Шеймас с беспокойством взял девичью руку в свою и погладил, успокаивая.       Оба они смотрелись, как побитые судьбой котята и чернокнижник распрямился, с тяжестью вздыхая от такой жалкой картины на собственном пороге. Но во всём его виде читалось сочувствие. Сдержанное, но явное.       Мариам же таять не спешила. Только больше прислонилась к стене, словно в той можно было скрыться, провалившись сквозь камень. От скачущей речи и мыслей разболелась голова, а от ответственности за конечное решение панически забилось сердце.       Коридор на мгновение погрузился в тишину.       — Мне надо искупать вину. Но я не понимаю… Вину за что? — проговорила тихо, почти не слышно.       В груди всё сжалось, а ноги сделали шаг назад. Влад повернулся, прочитал эмоции, пробежавшие на её лице и склонился ближе.       — Впустим? Пусть расскажут.       — Я не знаю, не понимаю ничего уже, — качнула головой. — День сумасшедший.       — Нам других-то не дано, — он положил ладонь ей на плечо.       Лиззи на пороге хоть и оставалась погружённой в свои проблемы, но не могла убрать из радужки отпечаток… удивления, совсем не связанного с восстанием сестры из мертвых. Это было непонимание, как та, при всей её отвратительности (судя по постоянным напоминаниям матушки) нашла себе… мужа? Как стала любимой? Почему? Она не жила правильно, не слушала Бога, противилась всему и получала от родителей одни наказания. И в итоге даже такую могли принимать, ценить, утешать. А сама девчушка… Всю жизнь пыталась заполучить хоть кусок этой неведомой любви, подстраиваясь под все правила, делая то, чего ждут и не смея разочаровывать. И казалось ей, что столь сильное благочестие должно дать свои плоды, привести к жизни полной счастья в окружении родных людей. Но получился промах. Чувство, которое заставляло сердце биться, а глаза сиять оказалось грехом. Вся идеальная картинка рухнула, вынуждая выбирать. Либо правильность и попытки дотянуться до родительской благосклонности, либо искренность, мечта и теплота, воплощённая в одном человеке.       Казалось неправильным. Кощунством, ложью в самом центре убеждений. И это колыхающееся чувство обмана привело их к порогу неизвестного ранее дома. С надеждой, что сестра поймёт и выручит, даже если Элизабет не может отплатить ей тем же в полной мере.       — У меня есть ещё, — суетясь, полезла в сумку, пытаясь отыскать предмет резкими движениями. — Вот.       Вынула. В тонких, дрожащих пальцах, покачивалась чёрная нитка, а на ней посередине болталось кольцо. Старое, простое, тонкое само по себе.       — Я нашла его в нашей комнате. Почему-то не выбросила.       Фраза отскочила от стен и едва добралась до ушей Мариам. Глаза расширились и сфокусировались на качающемся украшении с полным неверием. Шаг вперед был поспешным, почти инстинктивным.       Слова казались ненужными и пустыми, когда перед глазами маячило то самое воспоминание юности. Сейчас в нём не было бесов, не было ненужных долгов, было лишь нечто тянущее, тоскливое, забившееся в уголок треснутой души. Девушка много лет думала, что навсегда оставила это в отчем доме. Приют забрал у неё не только свободу, но и единственное воспоминание об отце, о прошлой жизни, которая за неимением физических доказательств начинала казаться сном в круговороте молитв. А сейчас… Мелкие картинки вспыхивали в голове, заставляя припомнить старые обои небольшой квартиры в советском городе, холодные зимы и бледную шкатулку родителя-военного. Коснувшись прохладной поверхности украшения, то есть, почти выдернув его из чужих рук, Мариамна на миг ощутила тот самый толчок изнутри. Тихий, почти осторожный. Вес золота лежал в ладони точно также, как и в детстве, а пейзаж вокруг, казалось, переменился, превратившись из одноэтажного дома на окраине Корка в серую гостиную с запахом влажности и талого снега.       И если до этого момента помощь для Элизабет оставалась под вопросом, то сейчас… Сейчас чернокнижница была готова отбросить детские обиды хотя бы на несколько дней. Может, всё обернётся совсем неплохо и жизнь, обогнув дорожку привычной неудачливости, пойдёт по более светлой и широкой тропе, знаменуя дельное будущее. Петляя и осматриваясь, попадёт в мирное, полное надежд прекрасное далеко. Без той грязи, жертвенности и вечного ощущения проклятья, которым навечно одарены послушные агнцы Господни.